Текст книги "Современный зарубежный детектив-16. Компиляция. Книги 1-20 (СИ)"
Автор книги: авторов Коллектив
Соавторы: Ю Несбё,Алиса Валдес-Родригес,Адам Холл,Штефан Людвиг,Ли Чжонгван,Эш Бишоп,Саммер Холланд,Терри Дири
сообщить о нарушении
Текущая страница: 234 (всего у книги 337 страниц)
– Недостаточно калорий. Мой мозг… калорий недостаточно.
Затем, продолжая есть, Винс сказал, что в последние годы пришел к выводу, что для нормального функционирования мозга нуждается как минимум в 2500 калориях в сутки. Якобы тюремная норма составляет 1500 калорий, что достаточно для большинства людей, но он убежден, что заключенные получают только 1200. До нашего приезда Винс несколько раз объявлял голодовку, требуя увеличить калорийность рациона. Последнюю он закончил после того, как его посадили в одиночку.
– Так вот почему вы так исхудали, – рассудил я.
– Значит, вы считаете, что голоса и спутанность сознания были связаны с прекращением приема СИОСЗ? – уточнил Стив.
Винс кивнул:
– Это святая правда. Перед… перед этим… случаем, я ел… без передышки. Почему и пошел в ту закусочную. Голоса исчезали от антидепрессантов, а еще если я наедался до отвала.
– А когда снова испытывали голод, они возвращались?
– Всегда… они всегда возвращались, – снова согласился он.
К этому моменту он покончил со сникерсом, а наше время истекло. Надзиратель, с которым я разговаривал, подошел к нашему столу и велел Винсу встать.
– Время вышло, – буркнул он.
– Скоро позвоню вам, доктор Гилмер, – попрощался я.
Винс кивнул, его взгляд потяжелел, он повернулся и пошел. Стив тоже собрался на выход, но я придержал его за руку, чтобы он посмотрел, как уходит Винс. Он еле плелся, и это было не только нежелание. С его походкой было что-то совсем не так. Она была неуверенной и шаркающей, как у человека с паркинсонизмом.
– Ты видишь? – шепнул я.
Стив кивнул.
Мы подождали, пока Винс уйдет, и направились к выходу. Мы молчали. Я не стал спрашивать Стива о его впечатлениях. Мне хотелось дать ему время собраться с мыслями, не встревая с моими собственными соображениями. Впереди у нас была двухчасовая поездка, и я обоснованно полагал, что большая часть этого времени уйдет на обсуждение наших клинических наблюдений.
Тем не менее один вопрос я ему задал:
– Думаешь, он симулянт?
– Да ни черта подобного, – без малейших колебаний ответил Стив.
Чтобы выйти из зала свиданий, нужно зайти в своего рода шлюзовую камеру, пространство между двумя запертыми дверями. Сначала позади тебя захлопывается одна дверь, а потом, после неприятной паузы, перед тобой открывается другая. В этот момент ты оказываешься в глухой мертвой зоне, замкнутом пространстве между мирами неволи и свободы.
Как только за нами щелкнул замок, Стив повернулся ко мне. Воздух был неподвижен.
– Тебе не кажется, что у него Хантингтон? – спросил он.
Меня охватил трепет осознания. В мгновение ока я все понял: эти дрожащие руки, эти бесконтрольные тики лица, тревожность, нарушения походки… короткий параграф текста из давно забытого учебного пособия по наследственным неврологическим заболеваниям.
Ну конечно, подумал я.
Но прежде чем я смог ответить, дверь перед нами открылась, и в лицо мне ударила волна ледяного воздуха.
10
Болезнь
Мы со Стивом возвращались к машине, стараясь воскресить в памяти далекие воспоминания о болезни Хантингтона. Я в жизни не видел пациента с этим заболеванием, но все же без особого труда вспомнил, что оно обусловлено генетичеким дефектом, известным как ЦАГ-повтор. Как только мы добрались до машины, я схватил телефон и пробежался по списку симптомов в одном из медицинских приложений.
– Моторные симптомы, такие как хорея и брадикинезия? – спросил я у Стива.
– Да.
– Психиатрические симптомы: депрессия, тревожность, раздражительность, паранойя, бредовые идеи, психоз?
– Ставь галочки, все это есть.
– Когнитивные нарушения – ухудшение исполнительных функций, импульсивность, неспособность переключиться с одной задачи на другую, дефицитное или ущербное самовосприятие, провалы в памяти?
– Есть. Все это есть. Было ясно из протоколов суда.
– Нарушения походки, исхудание, судороги.
– Есть. Есть. Есть.
И далее по списку. С минуту мы со Стивом потрясенно молчали, все еще оставаясь под сенью колючей проволоки и сторожевых вышек позади машины. Мне стало тошно.
Все оказались неправы. Судья, присяжные, даже мы с Сарой – насчет Винса ошиблись все. И теперь в тюрьме сидит тяжелобольной человек.
Я завел машину, и мы немного согрелись. В молчании мы медленно двинулись вниз по горе. Ближе к Каменистому ущелью я наконец снова заговорил:
– Стив, если это правильный диагноз…
– …То ему требуется срочная медицинская помощь, – перебил Стив.
На обратном пути в Эшвилл я говорил без передышки. Это был единственный способ обуздать мою тревогу за Винса. Я рассказал Стиву о психиатрической экспертизе доктора Фикса, о скрытых камерах детектива Мартина. И еще я рассказал об интересном разговоре, который состоялся у меня с Сарой Ли Гатри после ее выступления на заднем дворе нашего дома. После концерта она напомнила мне, что ее дед Вуди Гатри страдал болезнью Хантингтона, которая его и погубила. Став фактически беспомощным, он провел последние годы своей жизни в психиатрических больницах.
Было невероятно, что я не увидел связи между судьбой Вуди и загадочными симптомами Винса. Это же было настолько очевидно! Но тогда я просто не заметил этого. Подобно подавляющему большинству людей, я видел в Вуди Гатри великого американского песенника, а не угасающего пациента психиатрического отделения. Но именно таким он и был, когда в 1961 году к нему в больницу Грейстон-Парк приехал юный Боб Дилан из Миннесоты. Я слышал «Песню для Вуди», которую написал после этого визита Дилан, сотни раз, но не осознавал, какую боль он должен был испытать при виде своего поверженного героя.
К тому же я не представлял себе, насколько сильно эта болезнь затронула всех родных и близких Гатри. Болезнь Хантингтона – хрестоматийный пример аутосомно-доминантного наследственного заболевания. Если этот ген есть у одного родителя, каждый потомок унаследует его с пятидесятипроцентной вероятностью. Эта участь миновала Арло, отца Сары Ли, поэтому у нее самой практически не было шансов на развитие болезни Хантингтона.
– К счастью, болезнь она не унаследовала. Ей достался только певческий талант, – заключил я.
– Не все такие везучие, – ответил на это Стив.
Болезнь Хантингтона напоминает паркинсонизм и Альцгеймер в их худших проявлениях. Это тяжелое неврологическое заболевание обычно манифестирует на третьем или четвертом десятилетии жизни пациента. Лечению оно не поддается.
Болезнь названа именем американского врача Джорджа Хантингтона. В 1872 году он опубликовал статью с описанием заболевания, которое наблюдал в некоторых семьях Ист-Хэмптона, штат Нью-Йорк, где он занимался медицинской практикой уже в третьем поколении. Вот что он написал:
В большинстве случаев болезнь начинается с легких подергиваний лицевых мышц, которое постепенно становится более выраженным и разнообразным. Веки постоянно моргают, брови морщатся и распрямляются, нос кривится из стороны в сторону, а рот вытягивается в различных направлениях, придавая пациенту самый нелепый вид, который только можно представить. Первыми бывают затронуты верхние конечности или одновременно обе их пары… По мере развития заболевания в той или иной степени повреждается рассудок, у многих до степени невменяемости, тогда как у других мозг и организм разрушаются постепенно, до тех пор, пока смерть не избавляет их от страданий.
Сопоставляя записи отца и деда, Хантингтон установил, что эта болезнь, названная им хореей, обнаруживалась в некоторых местных семьях уже много лет. Он даже сумел проследить ее историю вплоть до английского иммигранта по имени Джеффри Фрэнсис, который переселился в эти места в 1634 году.
Доктор Хантингтон отметил, что болезнь родителей передается половине их детей, но его статья вышла в свет за тридцать лет до повторного открытия классической генетики в начале XX века и за восемьдесят лет до расшифровки двойной спирали ДНК Джеймсом Уотсоном и Фрэнсисом Криком. И только в 1983 году ученые смогли приступить к активным исследованиям болезни Хантингтона. Это произошло после того, как симптомы этого недуга были обнаружены у восемнадцати тысяч жителей горной глуши Венесуэлы, преимущественно связанных друг с другом родственными узами. Наконец, в 1993 году молекулярные биологи выявили связь между этим заболеванием и геном 4р16.3.
Болезнь Хантингтона обусловлена мутацией этого HTT-гена, присутствующего у всех людей. Он содержит в себе участок с повторяющейся последовательностью трех азотистых оснований ДНК: цитозин – аденин – гуанин (ЦАГ-ЦАГ-ЦАГ). В нормальных генах НТТ триплет ЦАГ кодирует белок гентингтин, содержащий последовательность глутаминовых аминокислот, называемую полиглутаминовый тракт. Количество ЦАГ-триплетов у каждого человека различно и может изменяться с последующими поколениями. Если их становится больше 36, то синтезируется удлиненный полиглутаминовый тракт и происходит образование мутантного белка гентингтина (mHtt), который оказывает токсичное действие на клетки и вызывает болезнь Хантингтона. Как правило, от числа ЦАГ-повторов зависит степень повреждений.
Болезнь Хантингтона – это неявно выраженная и генетически изощренная аберрация, постепенно разрушающая головной мозг. Однако это происходит не слишком рано и не мешает организму-носителю произвести потомство. Большинство людей узнают о своей болезни только после того, как она передается их детям, и каждое последующее поколение становится все более предрасположенным к ней в силу развития деструктивного триплета ЦАГ.
Болезнь Хантингтона поражает базальные ганглии – часть подкорки головного мозга, играющую ключевую роль в управлении движением. В нормально функционирующем мозге базальные ганглии поддерживают намеренный характер движений, иными словами, не дают человеку поднять руку или нахмурить брови, если другая часть головного мозга не говорит, что он хочет сделать именно это. Однако в пораженном болезнью Хантингтона головном мозге увядающие базальные ганглии уже неспособны координировать движения, которые становятся непроизвольными и бесконтрольными. Традиционно это называли хореей.
Обычно больные сначала обращают внимание на симптомы со стороны опорно-двигательного аппарата. Они могут сообщать о нарастающей неусидчивости, неуклюжести или о непроизвольных быстрых подергиваниях глаз. Со временем их физические симптомы становятся непреодолимыми: постоянные лицевые тики, судорожные движения рук и другие хореи. Больные часто ходят шаркающей походкой и принимают скрюченные или неестественные положения тела. По мере развития заболевания у них затрудняется речь, жевание и глотание.
Разгуливая по головному мозгу, болезнь Хантингтона истребляет клетки коры больших полушарий, гиппокампа и таламуса. Это значит, что она отличается широким спекром воздействия на поведение и психическое здоровье. Для больных характерны не только непроизвольные движения: у них также бывают невольные импульсивные мысли, бредовые иллюзии и даже судорожные припадки. Болезнь может приводить к развитию разного рода компульсивного поведения: игре на деньги, сексуальной распущенности, алкоголизму или наркомании. Часто встречаются депрессия и тревожность, а также эмоциональное притупление со снижением яркости чувств и претенциозность мышления. Эта болезнь буквально опустошает префронатльную кору, ослабляя тем самым исполнительные функции – способность планировать, понимать социальные рамки, контролировать поведение и эмоции и мыслить абстрактно. Со временем ослабевает как краткосрочная, так и долгосрочная память, вплоть до наступления деменции.
Болезнь Хантингтона трудно диагностировать из-за многообразия симптомов и схожести со многими другими заболеваниями. Кроме того, она встречается настолько редко (в США, Европе и Австралии регистрируется около пяти случаев на сто тысяч человек населения), что обычно врачи даже не допускают такую возможность. Человек с ранними симптомами может показаться просто наркоманом, депрессивным или страдающим нервным тиком.
Более того, течение этой болезни не всегда выглядит одинаково. Пенетрантность и степень выраженности симптомов варьируются в зависимости от количества ЦАГ-повторов. К примеру, у человека с тридцатью шестью повторами болезнь будет проявляться совершенно иначе, чем у человека с семьюдесятью пятью. И это без учета разнообразной и сложной структуры человеческого мозга, который может реагировать на атаку болезни очень вариативно. Поврежденный головной мозг не столь же предсказуем, как сердце после инфаркта или почки после острой недостаточности. Развитие симптомов может растянуться на целое десятилетие, а тяжесть течения заболевания может сильно варьироваться от пациента к пациенту. Некоторым больным уверенно ставили ошибочный диагноз «шизофрения». Даже на поздних стадиях, и в особенности у пациентов старшего возраста, эта болезнь может казаться деменцией или Альцгеймером в сочетании с физической немощью и другими недугами.
Через пятнадцать-двадцать лет после появления симптомов больные обычно умирают. А для того, чтобы полный набор когнитивных расстройств, физических недостатков и слабоумия заявил о себе очевидным для врача образом, могут потребоваться годы.
Иначе говоря, к моменту постановки диагноза болезнь Хантингтона обычно развивается уже несколько лет.
На всем обратном пути из Уолленс-Ридж мы со Стивом обсуждали вероятность постановки диагноза «болезнь Хантингтона». Это не только объясняло очень многое в Винсе, но еще и давало некоторое представление о Долтоне. Если у Винса действительно болезнь Хантингтона, значит, он унаследовал ее от отца, потому что в возрасте под семьдесят у его матери нет никаких симптомов. Возможно, деменция и шизофрения Долтона на самом деле были частью обширной совокупности симптомов, которую так и не диагностировали как болезнь Хантингтона. Возможно, он передал эту болезнь сыну и дочери. У Винса и его сестры была 50-процентная вероятность получить ее.
– Проблема в том, что я не припоминаю, чтобы болезнь Хантингтона коррелировала с насилием, притом что суицид – достаточно распространенное явление. Эта болезнь убивает только тех, кто ей подвержен, – сказал Стив в машине.
– Это так. Но если она есть у Винса, то в сочетании с черепно-мозговой травмой, ПТСР и синдромом отмены СИОЗС…
Стив покачал головой:
– Это не причина убийства. А объяснение. Один из элементов пазла.
– Важный элемент, – ответил я.
Я мысленно возвращался к эпизодам суда, когда Винс просил о психиатрическом и медицинском переосвидетельствовании. К его постоянной мантре «Мой мозг неисправен». Эта электрическая медуза в голове, судороги и выраженная тревожность. Все это время Винс понимал, что с ним что-то не так, но не знал, что именно, и, странным образом, не мог описать свой ментальный опыт в медицинской терминологии. Диагноз «болезнь Хантингтона» подтвердил бы справедливость неоднократных утверждений Винса о том, что он нуждается в помощи врачей. И на суде, и в тюрьме к этим утверждениям никто не прислушался. Кроме того, это означало бы, что он не симулировал свои симптомы.
Иначе говоря, в тюрьму посадили катастрофически больного человека.
Иными словами, налицо будет грубая судебная ошибка. Если бы судья и присяжные знали, что у Винса болезнь Хантингтона, то он ни за что не получил бы ярлык симулянта. Присяжные отнеслись бы к нему более сочувственно, как к психически и физически нездоровому человеку. Они были бы склонны поверить его рассказам об ужасающих надругательствах. Они увидели бы в нем жертву больного сознания и выказали сострадание. Даже самый недалекий адвокат устроил бы его в закрытую психиатрическую больницу, где он получал бы постоянную медицинскую помощь.
Для полной уверенности нам понадобится генетическое исследование. Пока же мне нужно было обсудить этот диагноз с неврологом, который хорошо разбирается в болезни Хантингтона. В первую очередь я подумал о Риде Тэйлоре, авторитетном неврологе из эшвиллской больницы Миссии Спасения. В городе не было человека, которому это заболевание было бы знакомо так же хорошо, как ему.
И еще я ввел в курс дела Сару. Она была заинтригована, но все же сомневалась, что у всех аспектов этой загадочной истории может быть одно-единственное объяснение. Но мне показалось, что по моему тону она поняла, что я считаю болезнь Хантингтона реально возможной и мы близки к серьезному прорыву.
– Ну и дела. Офигеть! Все страньше и страньше.
Продюсер и ведущий передачи «Настоящая Америка» Айра Гласс уже полгода терпеливо ждал, когда мы завершим наши изыскания. Каждый раз, когда мы думали, что приближаемся к финишу, появлялась новая информация для расширения поисков. Так или иначе, но эту историю было пора озвучить в эфире.
Сара посчитала, что мою беседу с доктором Тэйлором стоит записать для «Настоящей Америки». Мы решили, что я встречусь с ним и Стивом Бюи в эшвиллской студии Национального общественного радио, а Сара будет подключаться к нам по телефону из Пенсильвании. Я хотел побудить Тэйлора сделать самостоятельный вывод о диагнозе, а затем перейти к общему обсуждению.
Поскольку Сары рядом не было, это стало моим боевым крещением в журналистике. Я мысленно повторял ее слова: «Не задавай наводящих вопросов. Помогай людям говорить конкретно».
Эта журналистская эпопея и партнерство с Сарой стали приносить мне удовольствие. Я понял, что интервью для радиопередачи не сильно отличается от беседы врача с пациентом. Цель одна и та же: разговорить человека. За годы врачебной работы я уяснил себе, что ключ к диагнозу пациента находится в его собственных руках. Нужно всего лишь прислушаться.
Через несколько дней после поездки в Уолленс-Ридж мы втроем собрались в студии радиостанции. Стол, вокруг которого мы расселись, был рассчитан человек на пять. Все стены были обиты мягким звукоизолирующим материалом, за исключением большого окна в аппаратную. Надев наушники и положив перед собой блокнот, я попытался вселить в себя дух знаменитой радиоведущей Терри Гросс и начал:
– Мужчина пятидесяти пяти лет в настоящее время отбывает тюремный срок за убийство своего отца…
Я обстоятельно рассказал о симптомах Винса, его клиническом анамнезе и наших объективных наблюдениях, точно так же, как учу делать это моих студентов. Поскольку никаких аудио– и видеозаписей из тюрьмы не было, мне пришлось сымитировать дискинезии, шаткую походку и манеру речи.
Изображать из себя Винса на радиостанции казалось диким после того, что мы видели в Уолленс-Ридж. Но я оставил комментарии при себе. Я просто описал человека как можно подробнее, а потом расслабился в ожидании диагноза доктора Тэйлора.
Это произошло не сразу.
– Возможно, это шизофрения, – сказал Тэйлор. – Этим могут объясняться слуховые галлюцинации и, предположительно, чувство собственного величия и отсутствие раскаяния.
– Сейчас он раскаивается. А на суде обвинители просто не поверили ему, – добавил я.
– Есть еще вопрос по этой хорее. Впрочем, социопат будет продолжать в том же духе ровно столько, сколько это было ему выгодно. Так вы говорите, это у него еще с суда?
– И до суда тоже, – уточнил я.
– Хм-м. А на болезнь Паркинсона его обследовали? – сказал доктор Тэйлор.
Затем мы минут двадцать подробно перебирали целый ряд возможных диагнозов: паркинсонизм, ранний Альцгеймер, болезнь Крейцфельда-Якоба, спиноцеребеллярная дегенерация, атаксия Фридрейха, биполярное расстройство с психозом, отравление оксидом углерода, черепно-мозговая травма, ПТСР, социопатия. Доктор Тэйлор подробно расспрашивал об анамнезе Винса, лекарствах, которые он принимал, и его родных. Стив включался в разговор, чтобы подтвердить и дополнить мои описания психиатрических синдромов Винса.
Потом наступила столь длительная тишина, что я подумал, что Саре придется вдвое сократить эту паузу, если, конечно, наша запись пригодится. Я уже собрался прервать молчание, когда заговорил доктор Тэйлор.
Минут двадцать пять он размышлял вслух, после чего сказал:
– Предположение, конечно, смелое, но вы не думаете, что это может быть болезнь Хантингтона?
На следующий день в клинике я отозвал в сторонку Лору Коун, нашу умненькую студентку-практикантку.
– Внеплановая контрольная, – сказал я, после чего проделал с ней то же, что с доктором Тэйлором накануне. Изобразил физические симптомы, кратко пересказал анамнез и в самых общих чертах рассказал историю Винса, разумеется, не называя его имени.
Лора училась на третьем курсе. Права самостоятельно принимать пациентов у нее пока еще не было. Она только что закончила аудиторный курс, и теперь ей предстояли два года клинической практики перед ординатурой. Я понимал, что она вряд ли видела больных Хантингтоном, но знал, что ее проходят на медицинском факультете как одну из основных наследственных болезней. Большинство студентов заучивают наизусть параграф про патологию ЦАГ-повтора, но лишь немногие помнят, что это заболевание сначала проявляется как психиатрическое. Было непонятно, как долго Лора будет докапываться до диагноза, но она задавала очень правильные вопросы.
– Возраст появления симптомов?
– Легкие симптомы – около тридцати лет, более фульминантные – в районе сорока.
– Семейный анамнез?
– Схожие симптомы были у отца.
– Бесконтрольные телодвижения, дискинезии?
– Да, в основном лицо и руки, плюс неустойчивость походки.
Ей понадобилось меньше пяти минут.
Чем больше я узнавал о болезни Хантигтона, тем лучше понимал, что произошло с Винсом. И до убийства, и после него в его поведении было много странностей. Теперь их можно было объяснить с точки зрения неврологии, и вся эта история становилась намного понятнее.
Например, то, что рассказала мне Бренда Маккормик, бывшая пациентка Винса. В ту неделю, когда произошло убийство, ей понадобилось обновить рецепт на лекарство. Клиника была закрыта, и она позвонила Винсу. Он предложил ей подъехать к его дому – он выйдет к ее машине и выдаст рецепт.
Для маленького городка в этом не было ничего необычного. Но поведение Винса показалось Бренде крайне странным. Рецепт был готов, но Винс пригласил ее зайти, чтобы, как он сказал, на кое-что посмотреть.
Это был сверкающий клинок метровой длины, похожий на мачете. На глазах у изумленной пациентки Винс помахал им и принялся расхваливать свое оружие на все лады. «Зачем он мне это показывает? Что-то тут не так», – думала она. Бренда поблагодарила Винса за рецепт и под первым попавшимся предлогом уехала домой.
Что заставило Винса совершить такой нелепый импульсивный поступок? Как известно, при болезни Хантингтона нарушаются исполнительные функции, то есть способность человека управлять своим поведением в соответствии с социальными нормами. Похоже, в тот вечер Бренда стала свидетелем какого-то сбоя. Иначе зачем было человеку, на днях убившему отца и старавшемуся не попасть под подозрение, демонстрировать грозное оружие, которое хранится у него дома?
В основном мне рассказывали, что в неделю убийства Винс выглядел совершенно нормальным. Может быть, именно тогда поражение префронтальной коры головного мозга Винса пересекло определенную неврологическую границу. Может быть, поведение Винса в этот период (убийство отца, странный поступок с Брендой, обычное поведение в остальном) объясняется тем, что поврежденная префронтальная кора начала демонстрировать очевидные признаки дестабилизации.
У меня было очень много вопросов.
Могла ли болезнь заставить Винса поверить собственной лжи о пропаже Долтона, чтобы позволить вести более или менее привычный образ жизни?
Можно ли объяснить болезнью его нелепое бегство из дома, затворничество под соседским крыльцом, бессонницу и злополучный поход в торговый центр?
Может ли развитие болезни позволить нам посмотреть на события той недели иным, более осмысленным взглядом?
Сейчас Винсу пятьдесят лет. У него выраженные симптомы, которые трудно не заметить. Видимо, девять лет назад они были менее заметны. В недели, предшествовавшие убийству, единственными физическими проявлениями были беспорядочная половая жизнь, ненасытный голод и новообретенная неуклюжесть (на танцах он время от времени наступал на ноги партнерам, чего раньше никогда не было). Изменения в поведении – тревожность, депрессию, умеренный алкоголизм – было нетрудно отнести на счет кризиса среднего возраста.
К счастью, диагноз «болезнь Хантигтона» верифицируется генетическим исследованием. Сара позвонила в тюрьму Уолленс-Ридж, чтобы договориться о контрольном посещении для обсуждения нашего клинического подозрения с Винсом. Но ей сообщили ошеломляющую новость – Винса там уже не было. Он угрожал покончить с собой.
Доктор Колин Энгликер – словоохотливый ирландец лет семидесяти с небольшим с мягкими манерами и выраженным гэльским акцентом. На следующий день после того, как я узнал об угрозах Винса, он позвонил мне в клинику. Я и понятия не имел, откуда он взялся.
– Из Белфаста. Через Канаду и Вирджинию, – со смехом сказал он.
На самом деле Энгликер был главным судебным психиатром спецтюрьмы Мэрион в Западной Вирджинии, куда перевели Винса. Несмотря на огромный тюремный контингент, в Уолленс-Ридж не было штатного психиатра, поэтому заключенных с суицидальными наклонностями обычно переводили в Мэрион, где было больше возможностей для работы с ними.
– Вы серьезно? Такая громадная тюрьма, и ни одного специалиста вашего профиля? – спросил я.
– Печально, но факт.
– Что произошло? – поинтересовался я.
– Судя по всему, он собрался порезать себя, – ответил Энгликер. – У него нашли спрятанный в койку нож и записку угрожающего содержания с намеком на то, что он перережет себе артерию. Поскольку он действительно умел это делать, угрозу сочли вполне реальной и приняли соответствующие меры.
– Ужасно. Мы со Стивом были последними, кто виделся ним. Он в порядке? – уточнил я.
– Не беспокойтесь, все обошлось. Нож нашли прежде, чем он сумел им воспользоваться. Он остался цел и невредим.
– Это большое облегчение. Я рад, что с ним все нормально.
– На самом деле, с ним далеко не все нормально. Он в жутком состоянии. Собственно, поэтому-то я вам и звоню.
Позвонив в Уолленс-Ридж, Сара чудесным образом попала на сотрудницу, которая оформляла бумаги на перевод Винса, и, помимо прочего, рассказала ей о моих подозрениях относительно болезни Хантингтона. Сотрудница внесла эту информацию (и мой номер телефона) в документы, которые попали к Энгликеру. Доктор Энгликер сказал, что заинтересовался случаем Винса и сомневается в его симулировании.
– Как только мне сказали, что к нам везут симулянта, я понял, что это какая-то чушь собачья. Я уже сорок лет работаю в тюрьмах и пока не видел человека, которому удался бы такой номер.
– Вы считаете, что он не симулирует?
– Да какая там симуляция! Не знаю, что с ним, но это ни в коем случае не спектакль, – воскликнул Энгликер.
Я рассказал ему о наших посещениях Винса и о симптомах, которые наблюдал. По словам Энгликера, все это было налицо и в Мэрионе. Я рассказал, что мы с Сарой рассматривали разные предположения – черепно-мозговую травму, синдром отмены СИОЗС, социопатию, временное помешательство – и о нашей догадке про болезнь Хантингтона. Доктор Энгликер вслушивался в каждое мое слово, как и положено врачу, записывающему историю болезни.
И еще я рассказал о своем вчерашнем походе в недра больницы Миссии Спасения, в одном из закутков которых находится архив радиологического отделения. Мне хотелось выяснить, делали ли Винсу КТ или МПТ после его аварии. Я ожидал увидеть на снимках подтверждения наличия черепно-мозговой травмы, а также того, что болезнь Хантингтона начала пагубно сказываться на состоянии головного мозга Винса.
В подвальном помещении архива было тихо. Несколько радиологов изучали свежие снимки. Тем утром в архиве был один из создателей этого отделения. Я узнал его по ковбойским сапогам и вальяжным манерам истинного южанина.
– Если не трудно, поищите мне скан, пожалуйста. Имя – Винс Гилмер. Дата – 10 июля 2003 года.
Разумеется, в тот день Винсу сделали КТ головы. Когда радиолог принес материалы, я вежливо попросил его взглянуть на снимок среднего мозга, уточнив, что меня интересуют признаки ЧМТ и, возможно, болезни Хантингтона.
Не глядя на меня, он бегло пролистал черно-белые изображения мозга Винса, потом сделал паузу, оторвался от экрана и посмотрел мне прямо в глаза:
– Винс Гилмер – убийца. Думаю, с его мозгом все в порядке.
– А можете повнимательнее посмотреть на базальные ганглии? – несколько озадаченно попросил я. – Нет ли чего-то настораживающего в бледном шаре? В хвостатом ядре и путамене?
Я специально перечислил конкретные области мозга, чтобы выглядеть добросовестным профессионалом. Но этот радиолог не принимал всерьез ни снимки, ни меня самого.
– Да нет там ничего, – сказал он, едва глянув на изображения. – Нет у него болезни Хантингтона. Он – убийца.
– Откуда вы знаете?
«Я много лет был добровольным помощником шерифа и дежурил, когда его ловили. Душегубов я повидал много разных. А этот Гилмер? Сынок, да он самый что ни на есть хладнокровный убийца», – пояснил он.
«Только в Аппалачах бывают радиологи, которые по выходным еще и шерифу помогают», – подумал я, выходя из помещения архива. Я был возмущен и расстроен его упертой предвзятостью. С другой стороны, он ведь видел Винса Гилмера во время ареста. Ко мне вернулись былые подозрения, и чуть позже я попросил взглянуть на сканы другого радиолога. О результатах я рассказал доктору Энгликеру:
– Он сказал, что базальные ганглии выглядят подозрительно атипично. Но мы ничего не узнаем наверняка, пока не сделаем генетическое исследование и МРТ. Компьютерная томография не слишком подходит для изучения основных структур.
Возникла пауза. Я был готов услышать вежливый отказ. Ждал, что доктор Энгликер извинится и скажет, что ничего не получится. Что есть непреодолимые юридические препятствия или административные трудности, и все, что он может сделать, – это обеспечить Винса базовой психиатрической помощью и наконец-то назначить ему ципралекс.
Но доктор Энгликер меня удивил.
– C этим будут проблемы. Но посмотрим, что у меня получится, – сказал он.
