Текст книги "Современный зарубежный детектив-16. Компиляция. Книги 1-20 (СИ)"

Автор книги: авторов Коллектив

Соавторы: Ю Несбё,Алиса Валдес-Родригес,Адам Холл,Штефан Людвиг,Ли Чжонгван,Эш Бишоп,Саммер Холланд,Терри Дири
сообщить о нарушении

Текущая страница: 127 (всего у книги 337 страниц)

– Дай мне перчатки, – сказал Марк. – В кармане куртки.

– Черт, я тоже не подумала… – Алис быстро достала перчатки, протянула ему. – Ты считаешь, снова какое-нибудь…

– Кто его знает. Лучше перестраховаться.

Он сунул руку внутрь, нащупал что-то и вытащил. Растерянно разжал ладонь.

Алис вздрогнула.

Два каких-то маленьких предмета. Две… отрезанные по голень кукольные ноги в красных туфельках на каблуках.

У нее перехватило дыхание. В ушах зашумело. Рот наполнился вязкой слюной, и никак не получалось сглотнуть.

– Да что ж он никак не уймется! – рявкнул Марк и зло выругался сквозь зубы. – Уже просто пристрелить хочется этого урода.

Алис смотрела на его ладонь в перчатке, где эти красные кукольные туфли казались похожими на две капли крови.

Красные башмачки. Она снова была маленькой девочкой которая просыпалась от одного и того же кошмара: обрубки ее ног под простыней, перепачканной кровью.

Ты заплатишь за все, шлюха!

– Я сейчас принесу пакет. – Она слышала свой голос как-то отдельно, словно через толщу воды.

– У меня в столе лежат файлы для бумаг, – сказал Марк. – Пока сойдет.

– Да…

Толща воды становилась все тяжелее. Алис пыталась вынырнуть, глотнуть воздух, но сверху лились, лились и лились эти образы, слова и воспоминания, словно на голову ей обрушивалась бесконечная волна.

Она открыла ящик стола, почти ничего не видя, на ощупь вытащив прозрачный файл.

Тщеславное желание нравиться. Бегать и прыгать. Вертеться и танцевать. Любопытство и своеволие – страшные грехи, ее персональные пороки, и «мать» грубо сдернула ее за ноги с дерева, куда Алис залезла, чтобы с высоты посмотреть, есть ли что-то там, далеко, за изгородью, вне пределов их дома.

Как она, начертив на земле воду и островки, скакала по ним на одной ноге, для удобства задрав мешающий подол платья. Какон, оставаясь незамеченным, наблюдал за ней, и Алис похолодела, наконец увидев, что ее заметили, и ужаснулась, вдруг поняв даже без его слов, что снова вела себя как испорченная дрянь. Как он потом объяснял ей, бесконечно долго, этим своим невыносимым поучающим тоном, что девочка никогда не должна задирать подол и показывать всем свои ноги, что за такое легкомыслие Бог вообще может лишить ее способности ходить.

Ее страх, что в подвале, из которого она не могла выйти, крысы отгрызут ей ноги, так что Алис обхватывала руками колени и дрожала, умирая каждую минуту от ужаса, уже представляя, как острые крысиные зубы впиваются в плоть, как хрустят и крошатся кости.

Повторяющиеся сны, уже потом, когда она спаслась из ада: как у нее в последний момент слабеют и отказывают ноги. Как она рушится на колени и беспомощно скребет пальцами землю, не в силах сдвинуться с места. Как спаситель из DSU ее не нашел и уходит, а она не может его догнать и остается там, в том доме, калекой с обрубками вместо ног, запертой навечно с монстром, от которого ей теперь не убежать.

Все это, забытое, вытесненное и вроде бы уже бывшее не с ней, вдруг хлынуло в сознание, и Алис чувствовала только, что тонет, беспомощно барахтается в этом ужасе и не может ни за что зацепиться.

Марк упаковал улику и замер, глянув на Алис.

– Что с тобой?

– Это… это… не то.

– Что? – Он шагнул к ней, обнял, тревожно вглядываясь ей в лицо. – Что случилось?

– Это не тебе. Это… для меня. – Голос с трудом ее слушался. – Сказка про красные башмачки. Андерсена. Он мне ее читал… Он читал ее нам всем, как всю эту душеспасительную муть, но мне… мое имя…

В кабинет снова ворвалась Кристин.

– Упустила! Он на машине. Но форму узнала, выясняю в фирме, кто это был и…

Марк нетерпеливо махнул рукой, делая знак уйти, а сам прижал Алис крепче.

– Ш-ш-ш… все хорошо. Я здесь, с тобой. Он тебя не тронет.

И он действительно был с ней, ее Марк. Алис вздохнула, чувствуя, как тепло его рук возвращает ее в реальность. Как окутывает ее этот родной, привычный уже запах – ветивера и сигарет. Успокаивает и согревает.

Между ними не существовало сейчас никаких стен, никаких преград. Они снова были вместе, как тогда, в доме у Эвы. Когда Марк исповедовался под елкой, а Алис ему – в ванне. Как вчера, когда он тоже рушился от ужаса, вдруг осознав, что именно все это время делал с ним его монстр. И эта их связь, эта близость придала ей сил. Да, именно это и было правдой о них обоих, о ней и о нем. Это, а не их страхи, навязанные извне. Не иллюзия, которая казалась страшнее реальности.

Марк приподнял к себе ее лицо, наклонился и поцеловал. Сначала нежно, успокаивающе. А потом так, словно они встретились после долгой разлуки. Так, как ей мучительно хотелось в последние дни.

Он стиснул ее, прижимая к себе отчаянно, сильно, а Алис обхватила его за шею, подалась навстречу, закрыв глаза, позволив себе забыть обо всем на свете. И вдруг поняла, что вот она – реальность. Тепло, жизнь и свет между ними. Горячее настоящее желание, которое пробивалось все равно – через все эти нагромождения страхов, все эти искажения и отражения в кривых мутных зеркалах, через все мучительные сомнения, пугающие иллюзии и боль.

Бьющийся живой ток жизни, никогда не обманывающий стук сердца, путеводная красная нить.

Они выдохнули и отодвинулись друг от друга одновременно.

– Ты сможешь снять отпечатки пальцев? – спросил Марк, поглаживая ее по спине. – У нас есть запретительный ордер, и если мы докажем, что он его нарушил…

Алис кивнула.

– Да.

– Погоди минутку.

Он достал из сейфа конфеты.

– Вот теперь можно идти.

И Марк направился к двери. Вместе с ней. Да, вместе. Что бы ни случилось.

Или они могли быть вместе только так, только когда что-то случалось?

* * *

Глядя, как Алис раскладывает на столе инструменты для работы, Марк размышлял, не позвонить ли Жану. Не воспользоваться ли снова его влиянием, чтобы отправить мерзавца-опекуна за решетку. Без проволочек. Заодно выяснить, почему его так рано выпустили, и сделать все возможное и невозможное, чтобы это больше не повторилось.

– Эта сказка… – Алис нанесла кисточкой черный порошок на одну из кукольных ног, – ты ее знаешь? Я так боялась в детстве. Он просто… обычно вставлял туда мое имя.

Марк кивнул и сжал кулаки.

– Садистская абсолютно. Черт, никогда не понимал, как это вообще могло попасть в детскую книжку!

– Зато какая назидательная, – горько усмехнулась Алис. – Он такие всегда находил. Читал нам. Вообще любил это делать в воспитательных целях – вместо имени персонажа вставлять имя кого-нибудь из нас. Для каждого была своя такая поучительная сказка или история. Он говорил, что видит в каждом его главный порок. И борется с ним. Вот для меня он выбрал сказку про красные башмачки. Потому что я тщеславная, люблю похвалу, любопытная и слишком… не знаю, наверное, слишком живая? Никогда не могла усидеть на месте, быть степенной и правильной, все время пыталась куда-то бежать. И ведь в конце концов убежала… от него. Ноги меня спасли. Мне потом долго снились кошмары. Что мне отрубают ноги и я навечно остаюсь с ним…

Бедная девочка. Бедная, настрадавшаяся и такая храбрая. Марк не мог сказать об этом вслух, но весь внутренне сжался оттого, как в ней звучали сейчас боль и ужас, которые она пережила, о которых говорила сейчас так спокойно.

Нет, он просто не имел права выпускать на нее еще и своих чудовищ. Тащить ее в свой лабиринт. Ей нужна была опора, надежный, здоровый человек рядом, крепкая протянутая рука, а не голодный Минотавр, которого ей все равно не удастся насытить, даже если она скормит ему себя целиком.

– Я думала, что это уже совсем забылось, но оно вдруг снова… – продолжала Алис. – Знаешь, в тот день в церкви я как раз почему-то вспомнила эту жуть. Но тогда ты это почувствовал и быстро меня вытащил, еще и покормил шоколадом, как будто точно знал, что делать. А потом еще и твой отец вдруг появился, эти его шутки… меня сразу отпустило. А сейчас, наверное, дело в этих кукольных ногах. Так предметно, что ли, и… наглядно. Кукла как будто символ детства, а оно… вот такое. Покореженное. Уничтоженное. Вот поэтому и жутко. Вдруг все так живо вспомнилось. Так, у нас есть отпечатки, отлично! Сейчас отсканирую и проверю.

Марк достал из коробки конфету.

– Открой рот. Надо подкрепиться.

Оттого, как она коснулась языком его пальцев, хотелось немедленно… черт.

– М-м-м… боже, как же вкусно.

– Я закажу еще, – улыбнулся он.

– Хорошо, что страховка покрывает лечение зубов!

Какая же она была смелая, его девочка. Марк просто не мог ей не восхищаться. Не мог ее не обожать, не мог не упиваться ее звучанием, этим сочетанием огня и нежности, храбрости и трепетности, силы и любви. Ее выдержкой, умением взять себя в руки, бороться до конца, всегда гореть и выбирать жизнь и свет, несмотря ни на что. С ней так легко можно было пойти вдвоем против всего мира. Жаль, что не против себя самого. Не против разъедающей изнутри тьмы.

Как его влекло к ней – с самого начала – и, казалось, все сильнее, как раз потому, что в ней словно бы было все то, чего не было в нем? Чего ему так не хватало. Как будто весь этот открывшийся и крепнущий в ней свет только сильнее высвечивал бездонную черную дыру в его душе. Он никогда так остро не хотел чем-то заполнить эту тьму. Точнее, кем-то. Монстр, который прикинулся принцем и пообещал девушке сказку со счастливым концом, теперь капал слюной и рычал, требуя ее себе всю без остатка.

Марк подумал, что только что целовал ее – несдержанно, бездумно, и она отвечала так же, и на мгновение вдруг все показалось возможным. Живым, настоящим, правильным. Если бы он только мог! Но единственная возможность спасти ее от чудовища – это только отползти в свою тьму и навсегда остаться там без нее.

– Совпадение! У нас совпадение. Черт!

Он очнулся. Алис смотрела на экран ноутбука.

– Вот!

Марк тоже наклонился:

– Что там?

– Это… – Алис подняла на него удивленный взгляд, – не он. Не мой бывший опекун. Это тоже Ренар! Его отпечатки!

– Да чтоб тебя…

Марк нахмурился, обдумывая еще не оформившуюся мысль.

– Значит, послание все-таки было мне? Намек на пилу и расчленение? Или… погоди… – Догадка вспыхнула в голове, словно молния. – А что, если Ренар пытается раскачать тебя, как Дюмортье попытался раскачать Беатрис? Играет на твоих страхах?

– Но откуда… – Алис тоже нахмурилась. – Стоп. Получается, он контактировал с моим опекуном?

– Да. Похоже, контактировал и вообще очень многое о тебе узнал. Сталкер хренов! Я позвоню Жану, пусть его найдет и вытрясет из этой мрази все, что можно.

* * *

– Да, они дали описание отправителя. Лет пятидесяти, высокий, сутулый. Отправлял из Шарлеруа, собственно, там же, где лаборатория. Назвался Лебланом.

– Ну разумеется, – вздохнул Марк. – Ладно. Возьмите пока его фотографию и опросите с Матье всех, кого можно. Магазины, лавки, вот это все. Мало ли, вдруг всплывает что-то интересное. Мы с Янссенс еще посидим тут с архивами. А вы на всякий случай будьте на связи.

– Понятно. Что ж, удачи, шеф. Пока, Янссенс. Себастьян! – крикнула Кристин, уже выйдя за дверь. – Дело есть, поехали!

Обед они заказали у Лорана. Можно было бы, конечно, тоже поехать домой, никакой необходимости сидеть с бумагами именно в кабинете не было. Но Алис понимала, что они с Марком снова цепляются за возможность остаться в участке, чтобы продержаться чуть дольше на безопасной территории. Тут, где находиться вместе было… проще. Где не возникало этого горького, гнетущего ощущения несбыточности настоящего счастья.

Как в старом доме, который помнил трагедию одной пары и теперь стал свидетелем того, как рвется и рушится едва начавшаяся связь у другой. Словно под ногами у них треснула земля, и они стояли на противоположных краях пропасти, не в силах ничего сделать с расширяющейся между ними бездной.

Она смотрела на Марка, как он сидит за столом и перебирает бумаги. В своем черном кашемировом свитере – как в тот первый день, когда она приехала сюда. И рукава закатаны – тоже как тогда. Минотавр из Арденнского леса, как она тогда его назвала про себя. Сигареты, ветивер, резкая манера водить машину, презервативы ХХL, «без прелюдий» – все это, одновременно ее взволновавшее и взбесившее, все, на что она мгновенно отозвалась. Отозвалась на… его тьму? На это полыхающее в нем черное опасное пламя? На запретное, неправильное, то, чего она так в себе боялась. То, что так старательно скрывала даже от самой себя. То, что тоже на самом деле было ее частью.

У меня вообще сносит крышу, понимаешь? Ты слишком… отзываешься. Во мне все отзывается.

«Весь ужас в том, что и у меня тоже, – подумала Алис с горечью. – Даже тогда, когда ты сказал, что опасен. Даже когда признался в самом страшном. Может быть, и не даже, а наоборот – еще сильнее именно поэтому. И сейчас, когда ты так отчаянно пытаешься меня от себя защитить. У меня просто сносит крышу. Вместо того чтобы мыслить разумно… Может быть, скажи ты мне это раньше, меня удержал бы страх физической близости. Страх, что у меня ничего не получится, что я не умею. А теперь… я больше не та девочка, которая краснеет от слова секс или от случайного соприкосновения пальцев. Которая бы по-настоящему испугалась такого признания. На самом деле, я такой никогда и не была. Я всегда была такой же, как ты. Ты сам показал мне это. Ты видел это с самого начала и помог увидеть мне. И я так долго голодала, что хочу наконец… насытиться».

Она смотрела на него и думала, как могла бы сейчас усесться перед ним на стол, сбросив на пол все эти бумаги. Думала, как он не смог бы не ответить на ее зов. На то, что в ней сейчас звучало. Если бы она только сделала такой шаг…

Но Марк отгородился от нее невидимой стеной, боясь, что иначе монстр ее сожрет. А Алис… Алис не смела разрушить эту стену, потому что боялась себя. Стать его гибелью. Стать той, которая окончательно толкнет его во тьму. Она, всегда бежавшая навстречу своему страху, сейчас не могла этого сделать – потому что страх был не за себя, а за него.

Не ей – с ее сбитыми настройками и потерей всех ориентиров, с ее изломанным прошлым, с искаженным зрением – спасать его из темноты.

Они сидели сейчас в кабинете так – вместе, но не рядом. Вместе, насколько это для них возможно. Получалось, что только таким образом – в работе. На последнем мостике, который еще их связывал, на который оба они еще пока не боялись вставать. Но почему, черт возьми, вдруг стало невозможно по-другому? И что будет, когда – неизбежно – закончится расследование и рухнет и этот мост?

– Твою ж налево!.. – Марк вдруг наклонился и постучался головой о стол. – А это что такое? Как это понять вообще? Отпечаток ноги? Застежка-молния?

Алис нахмурилась, встряхнулась, возвращаясь в реальность. Марк протянул ей листок с записями Ренара.

– Хм. – Она проглядела текст. – Какой-то знакомый значок… Митохондрии? Или нет? Похоже, но… не совсем! Он мог просто криво нарисовать?

– Криво не то слово. Но значок повторяется еще раз. Именно в таком виде. Вот с этими линиями. Абсолютно совпадает. Тут ссылка на записки Дюмортье. И если сверить указанную запись… Дюмортье пишет что-то об анализах крови. А Ренар… тут снова схематично, много цифр, но без сокращений только этот значок. Да еще и подчеркнуто.

– Возможно, это его собственное изобретение?

– Да. Смотри, вот тут, чуть ниже. Это может значить «наследственный фактор»? И этот значок, чем-то напоминающий ДНК.

Алис присмотрелась к странному сокращению.

– Да, похоже. Хм… знаешь, а ведь Дюмортье, судя по всему, не считал, что способности Ксавье могут передаваться по наследству. Он нигде об этом не пишет. И детей от Беатрис он рассматривал лишь как психологический фактор, и то как-то вскользь. Главный фокус был на ней самой и…

– Этот значок тут выглядят странно, да. Странно… как будто он специально его так рисует? Искаженно? Это что-то значит или нет? Да и вообще все эти схемы – бред какой-то! Особенно если сравнивать ранние и последние записи.

Марк задумчиво прошелся по комнате, взглянул на доску, потом на листок в своей руке. И вдруг остановился, резко обернувшись к ней.

– Черт. Слушай, я вдруг подумал. Вот то, что ты говорила про Дюмортье. Что он как будто сам начал сходить с ума под конец. И это видно по его записям. Что, если…

– И Ренар тоже? – вскинулась Алис. Эта мысль пришла ей в голову почти одновременно с Марком.

– Да. Чтоб его!.. Все эти записи, особенно недавние, в них просто может не быть смысла. Просто каракули, за которыми, по сути, не стоит ничего. – Он вздохнул. – Ладно, попробую все же расшифровать этих пляшущих человечков. Но сначала пойду покурю на улице. И заодно позвоню все-таки Жану.

Он ушел, а Алис со вздохом потерла глаза, открыла свой ноутбук и погрузилась в чтение записок Штойбера.

Это был словно какой-то заумный философский трактат, пестрящий медицинскими терминами и странными диаграммами, латинскими словами без перевода, а иногда – внезапными сентенциями. Сначала оглушающий своей невнятностью, режущий глаз сбивчивым, скачущим стилем. Алис читала, пробиваясь через чужой язык, через чудовищно длинные слова, мысленно переводя про себя, пытаясь упорядочить и выстроить фразы, то теряя мысль, то находя ее снова, сначала злясь. А потом неожиданно просто позволила этому странному мутному потоку нести себя, проговаривая про себя слова, прислушиваясь к тому, как они отзываются. И оказалось, что это… сработало.

«Скрытая тьма скрывает и свет, и будет лишь тьма; открытый свет освещает открытую тьму et tenebrae eam non comprehenderunt; иначе говоря, страх должна вызывать не тьма, но отсутствие света, поскольку страх рождается в сокрытом, в том время как открытое не таит в себе тайн».

Это было странно. Как будто она погружалась в транс. Ритм фраз на чужом языке, так неправильно и непривычно построенных, завораживал, и кажущийся хаос вдруг начинал обретать гармонию. Складываться в музыку. У которой оказались не только глубина и смысл, а множество уровней и граней. Неуловимых, но почему-то отзывающихся внутри. Как оптическая иллюзия, где из пестрого, абстрактного нагромождения одинаковых фигур, если вглядеться вглубь, вдруг возникала не просто картина – целая история. Словно вывернутые наизнанку слова заставляли взглянуть на них иначе, увидеть то, что обычно не замечаешь.

«Страх потери ведет к потере».

Алис подумала о том, что и в самом деле самое страшное можно сделать как раз из страха, а страх между тем был всего лишь порождением разума. Иллюзией. Миражом. Тьмой, которую не освещал свет, в которой тут же рождалось несуществующее, куда более пугающее, чем реальность. Все эти жуткие тени в темноте, раздутые воображением, которые превращались в монстров, но тут же становились обычными предметами, стоило лишь включить свет… или хотя бы потрогать их рукой.

«Не будет жизни без смерти, как тьмы без света; таким образом, боящийся смерти не живет, а значит, и без того уже мертв. Боящийся тьмы не имеет в себе света, поскольку думает лишь о тьме, блуждает во тьме, ею питается и собой ее питает, в то время как жизнь и свет видимы тогда, когда индивид готов увидеть тьму и принять свой страх. Не открывшись тьме, невозможно познать и свет, поскольку жизнь заключается в равновесии сущностей, а не в отсутствии смерти».

«Нельзя запрещать себе чувствовать то, что считаешь неправильным», – почему-то вспомнила Алис. Кто ей это говорил? Кризисный психолог? Нельзя чувствовать только разрешенное. Человек устроен так, что он либо чувствует все, и хорошее и плохое, либо совсем ничего. И если ты запрещаешь себе злость, то запрещаешь и радость. Вот почему и начинается «скорбное бесчувствие». Вот почему человек становится мертвым внутри. Страх смерти делает тебя мертвым, страх потери вызывает потерю…

Марк, который так отчаянно пытался подавить в себе все темные чувства, что вместе с ними разрушал и светлые. Который так боялся быть монстром, что этот монстр становился реальностью… И она сама, так теперь испугавшаяся себя. Того, что увидела в Марке, как в своем отражении. Искаженном? Неправильном? Сколько наслоений было на этих зеркалах, расставленных в их запутанных лабиринтах. Какими жуткими были эти тени, которые воображение – ее и его – раздувало в чудовищных монстров. В то время как и она, и он отчетливо знали, чувствовали и совсем другое: их путеводную красную нить, биение жизни, стук сердца между ними, стоило только протянуть руку и коснуться друг друга.

Сколько раз они уже спасали друг друга? И еще ни разу по-настоящему не ранили. Не сделали друг другу больно. Только боялись этого так, что ранили сами себя. Так почему тогда они оба верили в то, чего нет, и не замечали то, что есть?

«Ты бы никогда не смог причинить мне зло, – вдруг отчетливо осознала Алис. – Как и я тебе».

Страх перед тьмой питает тьму.

Значит… надо было вытащить эту тьму на свет? Взглянуть на нее. Увидеть…

Алис вздрогнула, не сразу осознав, что Марк ее зовет.

– Я смотрю, это болото тебя засосало. – Он снова устроился в кресле, придвинул к себе бумаги.

– Да. – Она улыбнулась. – Штойбер вводит в какой-то транс. Вроде сначала такая муть, а потом неожиданно увлекает. А как твои человечки?

– Ну, я пока курил, понял, как Ренар сокращает «фактор Икс». И тут, похоже, он снова полемизирует с Дюмортье, пишет про ограниченность воздействия.

– Но тем не менее… Мы исходим из того, что он все-таки считает этим фактором меня? Поэтому и пытается «индуцировать страх потери»? Фата, платье, гроб…

– Хм. Да, я думаю… – Марк постучал пальцами по столу. – Причем это такая глубокая игра. Он знает, что делает. Знает, как вызвать нужные чувства. Воздействует на подсознание, вызывает скрытые ассоциации, которые так просто сразу не отследить, если не задумаешься. Либидо и мортидо. Свадьба, любовь, жизнь – и смерть, горе, потеря. Вещи одновременно и крайне противоположные, и тесно связанные.

– Трансформация… Переход! – Алис возбужденно подалась вперед, тоже охваченная озарением. – Невеста закрывала лицо, потому что она уязвима для злых духов, а уязвима как раз из-за того, что она находится в процессе перехода из одного состояния в другое… Она еще не определена. Уже не здесь, но еще не там. И в то же время невеста – скрыта от жениха, она пока некая «неизвестная». Фактор Икс! Получается, фата могла быть не угрозой, а просто… символом?

Марк кивнул.

– Ему, похоже, нравятся эффектные жесты, такая… смысловая многослойность. Как и с этими кукольными ногами. Почему это попало в цель и так на тебя подействовало? Потому что ты сама сказала: это одновременно и ассоциация с детством, но и подчеркнутая покалеченность. Обреченность. Без ног нельзя убежать, спасения нет. И исцелить такое невозможно. Видишь, если раскрутить цепочку, получается, что одна простая картинка воздействует сразу на всех уровнях. Мы сами наделяем обычный предмет смыслами. – Он вздохнул. – Так что это… наверное, да, все эти его подарки – это не угрозы и не послания, а что-то вроде… утверждения? Что ты тот самый «фактор Икс». Что он тебя выбрал для меня. Думаю, он видел меня там, на пожаре. И сделал выводы. Как и весь город. – Марк усмехнулся. – Тут не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять, что ты… много для меня значишь. Слишком много.

– Но… мы были знакомы всего несколько недель! Я ведь могла испугаться, уехать.

– И бросить расследование? Ты бы не смогла. И он это знал. Думаю, он уже тогда мог разузнать о тебе, даже связаться с твоим опекуном и понять, что ты не из робких. Понять, как ты будешь действовать в таких обстоятельствах. Судя по всему, он тут же наводил справки о всех людях, кто попадал в мое окружение. И тобой занялся сразу.

– Похоже. Да, он рассчитал правильно. – Алис слабо улыбнулась. – Я бы не смогла все бросить. Тип реакции на страх. Помню, мне это тоже говорили. У одних людей страх вызывает желание замереть или бежать. У других драться. Я всегда кидалась в драку от страха, сама не знаю почему. Мне всегда было проще зажмуриться и сделать, разрубить разом, чем сидеть и бояться, тянуть. Азарт, желание узнать правду, разгадать загадку, поймать преступника. И ведь угрозы нас только сблизили! Я с тех пор даже на своей машине ни разу не ездила. Все время с тобой. Тоже расчет.

Марк снова кивнул.

– Но если он сомневается в том, что решающее значение имеет «фактор Икс», значит, готовит что-то еще. И не будет просто копировать Дюмортье. То, что я смог разобрать… в общем, такое ощущение, что он опирается на опыт Дюмортье, но делает и собственные выводы. И они не всегда совпадают с выводами «учителя».

– К тому же, в отличие от Дюмортье, Ренар вынужден действовать на расстоянии. Это сильно его ограничивает, он не может нормально контролировать происходящее! Он… да, знал тебя много лет назад, но теперь… Кстати, может быть, он именно поэтому и оставляет послания. Ему нужен контакт. Хоть какой-то.

– Да. – Марк тихо выругался и запустил руку в волосы. – У него был Боуман для наблюдений за мной, была Одри для того, чтобы подобраться ко мне ближе, но… Боуман решил меня убить, а Одри… Возможно, дело в том, что она просто решила обо всем мне рассказать. Сорвалась, вышла из-под контроля. И Ренар ее убрал. Может быть, даже непреднамеренно. Хотя следы потом замел мастерски. В конце концов, про ее предполагаемую беременность он мог просто не знать. Едва ли Одри ему об этом докладывала. Анжелика, конечно, говорила про тот разговор на улице… И мы за это зацепились, еще не зная всех деталей. Сейчас знаем больше. Мог ли Ренар подслушать? Не исключено. И все же однозначно сказать мы не можем.

– А Пати?

Марк помолчал.

– Она вообще может не иметь к этому никакого отношения. Боуман знал про ее связь с директором гимназии и мог рассказать Ренару… Если бы Ренар считал, что ребенок от меня, то… не стал бы его убивать, наверное? Слишком интересный объект для исследования. Но кто знает, что в голове у психопата? Если пила и правда ему понадобилась, чтобы расчленить тело… он мог счесть Пати неподходящей партией, не знаю. Расизм никто не отменял. Черт, все-таки нам тут нужен профайлер! Ну, или в самом деле у него просто что-то свое к женщинам. Это может быть вообще не связано со мной. Ладно, поехали домой. Я все равно уже ничего не соображаю. А ты как? Нашла что-то интересное?

Алис вздохнула, чуть улыбнулась:

– Разве что с философской точки зрения.

Марк внимательно на нее посмотрел – как обычно, своим взглядом василиска, – словно… прислушивался.

– Я так и думал.

* * *

Живая пульсация. Биение сердца. Красная нить.

Алис вышла за ним из машины. Вдохнула тяжелый, сырой воздух – низко надвинувшееся небо набрякло, подтаявший снег лежал вокруг серыми ноздреватыми кучами, а из леса, казалось, снова наползал туман. Уже стемнело, и городок выглядел сейчас еще более мрачным и неприютным, чем обычно, словно застывшим в каком-то неподвижном лимбе, вне времени и пространства.

На мгновение ей вдруг показалось, что они с Марком – единственные две живые точки в этом мертвом мире.

Дверь открылась, и дом поглотил их, тоже, словно часть этого лабиринта, окружил своими стенами. Тишина. Алис поймала себя на том, что невольно вспоминает дневники Беатрис. Ей и самой сейчас казалось, что здесь как-то мало света, что в углах клубится тьма, а по комнатам разбрелись тени; как будто в пространстве сами собой возникали невидимые стены или зеркала, искажающие реальность, как будто лабиринт увеличивался, рос прямо на глазах. И они с Марком расходились в нем все дальше и дальше.

Поужинали они быстро, уткнувшись в свои смартфоны.

– Я уберу, – сказал он, когда Алис отставила тарелку.

Она кивнула.

Ушла в темную гостиную, встала посреди комнаты, слушая, как Марк на кухне гремит посудой. Даже этот такой домашний звук казался одиноким и тревожным.

Казался. Вот в чем дело. Все сейчас ей только казалось. Как и Марку. Они оба множили сейчас эти стены, эти искажения и иллюзии, оба словно превратились в поставленные напротив друг друга зеркала. Оба питали страх своими страхами, создавая этот бесконечный лабиринт ужаса.

Но даже сейчас, сквозь эту нарастающую тревогу, она отчетливо чувствовала живое биение пульса.

И чувствовала, что ей надо сделать. И чувствовала, что сил на это хватит.

* * *

Марк все еще чем-то гремел на кухне – Алис замерла на мгновение, прислушиваясь, а потом тихо проскользнула в комнату и прикрыла за собой дверь. Сложила на стол то, что принесла с собой. Несколько пакетов, коробку. Поставила рядом флакон духов и футляр с помадой.

Руки были ледяными, а щеки горели. И сердце билось так сильно, прямо в горле, что никак не получалось вдохнуть.

Дрожащими пальцами Алис вскрыла первую упаковку, вытащила из пакета черные чулки и пояс. Закусив губу, погладила приятную шелковистую ткань. Из другой упаковки достала черную короткую юбку, полупрозрачный топ. Открыла коробку – сбросив тонкую упаковочную бумагу, составила на пол красные туфли на шпильках.

А потом решительно, не давая себе опомниться, разделась, стащив с себя все разом, всю одежду вместе с бельем, словно скинула старую кожу.

Теперь нужно было облачиться в новую.

Боевой наряд. Доспехи, в которых она шла сражаться и победить.

Сначала это все равно казалось чужим. Незнакомым, странным и в то же время волнующим. Она словно вступала в ледяную воду, входила на неизведанную территорию – по чуть-чуть, осторожно, привыкая – и чувствовала холодок этих еще ни разу не надетых вещей, которые тоже как будто встречали ее с недоверием. Никак не могла натянуть чулок, расправить подвязки, потом пристегнуть пояс. На юбке застряла молния, а тонкая полупрозрачная ткань топа едва не порвалась от резкого движения.

Алис выдохнула, бросив взгляд на туфли. Словно они были живыми и опасными существами, к которым нельзя прикоснуться так просто. Отчего-то надеть их казалось самым страшным.

То, что так пугало Марка. То, что – по удивительному совпадению – точно так же пугало и ее. Еще одна иллюзия, рожденная страхом. Еще одно искажение кривых зеркал.

Обычный предмет, который они оба сами наделяли смыслом.

Она шагнула вперед – зажмурившись, просунула сначала одну ногу, чувствуя, как тут же напряглась голень от непривычного ощущения высокого каблука. Потом другую. Наклонившись, на ощупь по очереди застегнула тонкие ремешки вокруг лодыжек.

А потом с резким выдохом выпрямилась, открыла глаза и взглянула вниз.

Туфли сели идеально. Как будто были созданы для нее. Как будто тут же ее узнали, как будто только и ждали, когда она наконец решится. Словно алый огонь вспыхнул там, внизу, у кончиков пальцев, вихрем взвился по ней вверх, рассыпался искрами по всему телу – преображая ее, меняя, мгновенно сжигая, изгоняя остатки неуверенности и страха. Наполняя силой. Делая ее той, кем она всегда была.