Текст книги "Современный зарубежный детектив-16. Компиляция. Книги 1-20 (СИ)"
Автор книги: авторов Коллектив
Соавторы: Ю Несбё,Алиса Валдес-Родригес,Адам Холл,Штефан Людвиг,Ли Чжонгван,Эш Бишоп,Саммер Холланд,Терри Дири
сообщить о нарушении
Текущая страница: 278 (всего у книги 337 страниц)
– Остановись! Не надо! – закричал Бен.
Она замерла, прикусив губу – теперь уже не ради соблазнения, а чтобы заглушить боль. Небольшой порез, не очень глубокий, лишь такой, чтобы пошла кровь, но рядом – целая цепочка ему подобных, намекающих, что она делала так и раньше. Совсем как те, что Бен видел на руках своей сестры. Дженнифер схватила со стойки бумажное полотенце, вытерла кровь и посмотрела Бену в глаза, словно придя наконец в себя.
– Порезы держат ее в узде. Она не любит, когда ее режут.
Бен с трудом сглотнул – в горле пересохло, тело отзывалось дрожью.
– Что было дальше? – спросила она. – В те выходные. Я поехала домой?
– Да. А я вернулся несколько часов спустя.
– И не смог объяснить всего этого Аманде.
– Не смог, – согласился он, вдруг осознав, что рядом кто-то плачет.
Бен оглянулся через плечо. Плакала не Дженнифер. Та стояла, прислонившись к кухонному острову, скрестив руки на груди, со слезами на глазах и совершенно измотанная, но не издавала ни звука. А вот ее телефон теперь лежал на столешнице экраном вверх. Как будто его перевернули специально для него. И плакал сейчас тот, кто находился на громкой связи, и звук этого плача усиливался, словно отражаясь от твердого мрамора кухонной стойки. Бен подошел ближе и прочитал на экране имя абонента.
«Аманда Букмен».
Отсчитываемое на экране время исходящего звонка приближалось к шести минутам. Секунды все еще бежали. Их все еще слушали. Дженнифер сама ей позвонила. И оставила телефон рядом, чтобы Аманда могла слышать разговор.
Бен поднес сотовый к лицу.
– Аманда… Скажи что-нибудь.
Она прервала звонок.
– Аманда?
Вызов завершен. Шесть минут и девять секунд. Он осторожно положил телефон на кухонный остров, и комната на мгновение завертелась у него под ногами, словно в замедленной съемке.
Дженнифер промокнула запястье бумажным полотенцем и показала ему кровавое пятно, будто это он был виноват в том, что она сделала. Возможно, так оно и было. Возможно, он виноват вообще во всем.
Бен вытер слезы, не в силах смотреть на ее руку – слишком уж сильно она напоминала ему об Эмили.
Словно прочитав его мысли, Дженнифер произнесла:
– Я позаимствовала эту идею у твоей сестры.
– У Эмили?
– К ней я тоже обращалась. У нее сердце разобьется, если она узнает, что я режу себя, поэтому лучше не говори ей. Она все равно не сможет мне помочь. Никто не сможет. Но во время одного из наших сеансов я спросила, откуда у нее шрамы на руке. Она ответила честно, поскольку хотела вызвать меня на ответную откровенность. Ей хотелось, чтобы я ей доверяла. В некотором смысле наша консультация была взаимной.
– О чем ты, Дженнифер?
– Она сказала, что в детстве часто резала себя, чтобы перенаправить боль.
– Какую боль?
– Узнай лучше у нее сам, Бен. Я спросила, помогало ли ей это? И она ответила, что раньше думала, будто помогает, но теперь – нет. Теперь она считает иначе.
Дженнифер снова показала Бену руку с запекшейся кровью, а затем бросила на столешницу испачканное бумажное полотенце.
– Твой дед был вовсе не таким, каким ты его себе представлял. – Сунув в карман телефон, она повернулась к нему спиной и направилась к двери. – Больше никаких секретов, Бен.
Глава 30
Два часа и один пустой кофейник спустя Миллз разобрался уже с парой дюжин вытащенных из кабинета коробок со старыми документами по давно похороненным и казавшимся раскрытыми делам.
Стена гостиной к тому времени превратилась в нечто, чем могло бы гордиться ФБР, реши оно одновременно заняться розыском сразу тридцати самых опасных преступников – сложная сеть линий и стрелок соединяла там все подобно паутине. Раскрывший за время службы несколько сотен дел, Миллз до этого момента ни разу не пытался окинуть взглядом картину целиком, не собирал все кусочки воедино. Даже если он в свое время тщательно анализировал каждый фрагмент, он никогда прежде не задумывался о том, что все они могут сложиться в одну головоломку.
За последние два часа на стене появились десятки имен и документов. Теперь он добавил к ним слова «Плохой Коп: Кеннет Фонтейн», пришпилил под ними нужный отчет и отступил, чтобы поразмышлять над странными воспоминаниями четырехлетней давности, относящимися к временам, когда Фонтейн на протяжении трех месяцев третировал город своими деяниями.
Энджи Диверс, жертва номер пять, стала первой, кто той осенью решился подать заявление, и стоило ей это сделать, как за ней сразу последовали другие, и все они утверждали, что Кеннет Фонтейн – сорокадвухлетний учитель математики в начальной школе – посадил их в угнанную полицейскую машину и заблокировал двери, с ходу сообщив им, что их арестовал Плохой Коп.
Последняя жертва, Бренда Фоксуорти, как и большинство женщин в Крукед Три – особенно рыжеволосых, – в день нападения была настороже. Бренда не стала перекрашивать волосы, как к тому времени сделали уже многие из тех, чей цвет напоминал ее, и понимала, что может стать мишенью. К тому же в свои тридцать она идеально соответствовала возрастному диапазону жертв. Как позже узнал Миллз в ходе допроса, Бренда впервые заметила Фонтейна в закусочной «У Беллы» – тот наблюдал за ней из-за меню, которое держал вверх ногами. По ее словам, такое поведение показалось ей очень странным, особенно для человека в форме полицейского, а потому она решила позвонить на горячую линию, номер которой крутили в новостях уже несколько недель.
«Он потел так, словно несколько часов тащился по пустыне, а потом вытер лоб нетронутой вафлей». После этого Бренда Фоксуорти проигнорировала данный ей оператором горячей линии совет оставаться на месте и в панике покинула кафе, хотя и решила использовать себя в качестве приманки. Проехав две мили, она заметила в зеркале заднего вида полицейскую машину. Вскоре та замигала огнями и включила сирену. Плохой Коп заявил, что она превысила скорость, и это было правдой. Он изучил ее водительские права и, как только увидел имя, то, по словам Бренды, «стал выглядеть так, будто вот-вот расплачется».
Жена Кеннета Фонтейна, Дана, работавшая учительницей в той же начальной школе, была потрясена не столько новостью о внезапной смерти мужа на Роут-роуд, сколько известием о том, что именно он был печально известным Плохим Копом, за делом которого они вместе следили каждый вечер в новостях. Оглядываясь назад, она признала, что у супруга появились некоторые странности примерно в то время, когда начались похищения. Он перестал справляться с учебной нагрузкой. Начал задерживаться на работе и приходить домой позже обычного. С Даной случилась истерика, когда через несколько дней после инцидента на Роут-роуд Миллз рассказал ей, что ее муж украл охотничий нож у пьяного морпеха, которого убил и закопал рядом с пустым зернохранилищем, использовавшимся им в качестве укрытия – Кеннет, судя по всему, проводил там свободные от работы дни, питаясь одними только шоколадными батончиками «Ю-ху» и «Баттерфингер», свистнутыми на заправке в миле от того места.
Все сотрудники начальной школы Крукед Три были также ошеломлены случившимся, поскольку Кеннет Фонтейн считался у них одним из самых уважаемых и любимых учениками учителей. Какой-то преподаватель даже заявил перед телекамерами: «Думаешь, будто хорошо знаешь человека, а потом это оказывается не так». Позже Дана Фонтейн выступила с заявлением – и продолжала повторять это до тех пор, пока спустя два года не переехала в другой штат, – что мужчина, похищавший юных леди, не был ее Кеннетом. И хотя врачи – во время вскрытия, на котором она настояла, – так и не обнаружили у него в мозгу опухоль, которая, по ее словам, должна была объяснить столь резкие и внезапные перемены в его поведении, она даже после отъезда из города продолжала клясться, что с мужем произошло нечто зловещее. Кеннет сам был жертвой, а вовсе не извращенным злодеем, каким его все представляли.
Бренда Фоксуорти, насколько помнил Миллз, не могла с уверенностью сказать, видела ли она Кеннета Фонтейна раньше, и со временем стала утверждать, что помнит лишь фотороботы, составленные по показаниям других жертв, которые каждый вечер показывали в теленовостях на протяжении нескольких недель. Теперь же, когда Миллз смотрел на сумбурные записи на стене своей гостиной, ему на ум пришли два момента, никак не выходившие из головы в связи с тем роковым днем. Во-первых, пролившаяся на засыпанную гравием обочину кровь Фонтейна и то, как Миллз стоял над ним и наблюдал, лишь на краткий миг задумавшись, не стоит ли помочь ее остановить или как-то еще спасти дело. А во-вторых, слова Бренды Фоксуорти, которыми она описала свою пугающую встречу с преступником, когда ее позже доставили в полицейский участок: «Он словно явился из ночного кошмара».
Миллз нашел у себя в папках номер сотового Бренды Фоксуорти и позвонил ей. Она довольно быстро его вспомнила и хотя поначалу, казалось, испытывала некоторые сомнения, вынужденная снова рассказывать о неприятном вечере четырехлетней давности, в итоге ответила на все его вопросы.
– Когда вы говорили, что он словно явился из ночного кошмара, то имели в виду свой кошмар?
– Не знаю, детектив. Это было так давно.
– Вам раньше снились кошмары, миссис Фоксуорти?
– Да, – помолчав, признала она.
– Сны об этом человеке? Том самом мужчине? Плохом Копе?
Еще одна пауза, на этот раз более долгая.
– Да.
– Могу я спросить, как долго они вам снились?
– Несколько лет.
– Сколько именно?
– Не знаю. Пять. Может, шесть, – сказала она. – Я тогда была еще девчонкой. Мне было десять. Посмотрела документалку, которую смотреть еще рано. Про насильника. Выключила минут через десять. Сильно испугалась. А потом, тем же вечером, вместе с родителями смотрела новости. И там говорили о полицейском, который сделал что-то плохое. Кажется, слишком сильно наехал на наркомана. Я спросила родителей, правда ли существуют плохие копы, а мой отец ответил: ну да, есть, наверное, и такие, но все же подавляющее большинство полицейских – это хорошие мужчины и женщины, поклявшиеся защищать нас. Тем вечером я легла спать, думая и о насильнике, и о плохом копе. Должно быть, мой мозг объединил эти страхи. И мне приснился кошмар.
– О Плохом Копе?
– Да. Сначала я не помнила его лица, но чем дольше мне снился этот кошмар, тем реальнее он становился. Я начала кричать по ночам.
– И это продолжалось на протяжении пяти-шести лет?
– Не каждую ночь, но да. Кошмар точно повторялся не раз и не два.
– Еще несколько вопросов, миссис Фоксуорти, если позволите. Мне жаль, что приходится снова напоминать вам о неприятном, но это может помочь в расследовании, над которым я сейчас работаю…
– Дело пропавших детей?
– Да, мэм. Помимо прочего.
– Тогда не стесняйтесь. Задавайте свои вопросы.
– Когда ваши кошмары о Плохом Копе закончились?
– Мне было шестнадцать.
– А когда они вернулись?
– Четыре года назад, – сказала она. – Перед первой… жертвой.
– Теперь вы понимаете, что он искал именно вас?
Бренда заплакала, заставив его сердце сжаться от жалости к ней.
– Да, теперь я это понимаю.
– Потому что он был вашим ночным кошмаром.
– Да. Не понимаю как, но да.
– И последний вопрос. Вы когда-нибудь лечились у доктора Роберта Букмена?
Снова длинная пауза, взятая, как понял Миллз, не столько для того, чтобы порыться в памяти, сколько чтобы решить, стоит ли раскрывать правду.
– Да. Я была у него четыре раза. В последний визит это сработало.
– Позвольте полюбопытствовать, что именно сработало?
– Мой врач направил нас к нему, – ответила она. – Это было так давно, детектив, я помню лишь, что он приглушал свет и включал звуки природы. Говорил, что мне нужно поспать. И мне было очень спокойно.
– Вы сказали, вам пришлось съездить к нему четырежды?
– Кошмар приснился мне только во время четвертого визита. Помню, отец тогда злился и говорил маме, что мы по вине шарлатана выбрасываем на ветер кучу денег. Но на четвертом приеме я уснула на кровати у него в кабинете, и наконец увидела свой кошмар.
– А потом вы проснулись? На что был похож звук, который вы слышали во время просыпания?
– На что был похож?
– Понимаю, это странный вопрос, но он, тем не менее, очень важен.
– Ну, мне всегда казалось, что это было похоже на захлопнувшуюся книгу.
– И когда вы проснулись, у доктора на коленях была книга?
– Да.
– В кожаном переплете? С виду очень простая?
– Да.
– И после этого ваши кошмары полностью прошли – так, миссис Фоксуорти?
– Да, все так и было. И они снова прекратились в тот день, когда вы его пристрелили.
Миллз поблагодарил ее за уделенное время и повесил трубку. Взял маркер и добавил на стену имя Бренды Фоксуорти. Теперь он установил связь уже двух оживших кошмаров с двумя реальными людьми – Джепсона Хипа с Пугалом и Бренды Фоксуорти с Плохим Копом, и оба эти человека раньше были пациентами доктора Роберта Букмена. Воплощения же их кошмаров – Роял Блейкли и Кеннет Фонтейн – оба, казалось, претерпели внезапную и резкую трансформацию личности прямо перед тем, как начали совершать свои преступления.
Для подобной трансформации у Миллза имелось собственное определение, и это напомнило ему о самом первом деле времен начала его работы в полиции. Люциус Освальд. Он сдул пыль с нужной коробки и погрузился в изучение документов. Люциус был маленьким, женоподобным мужчиной. Миллз тогда предположил в нем гомосексуальные наклонности, и позже это подтвердилось – когда связь Освальда с медбратом Кертисом Лампкином привела к заражению пациента ВИЧ и последующему бегству Лампкина. Два года спустя Люциус умер в психиатрической лечебнице, и к тому времени его состояние ухудшилось настолько, что Миллз очень надеялся никогда больше не увидеть подобных мучений снова.
До того как арестовать его, Миллз присматривался к Люциусу Освальду несколько месяцев. По словам его сестры Доркас Люциус начал вести себя странно летом за год до поимки.
Стал легко приходить в волнение. Нервничал и суетился. Примерно тогда же начал преследовать людей.
На тот момент больше предъявить Люциусу было нечего. Обычно он просто шел по улице, а потом вдруг по неизвестной причине, ни с того ни с сего, за кем-то увязывался. Когда этому кому-то становилось не по себе, и он ускорял шаг, Освальд делал то же самое, и так продолжалось, пока жертва не переходила на бег, а Люциус не припускал за ней следом. И он вытворял подобное месяцами. Преследование случайного прохожего, затем погоня. Полиция не раз его задерживала – он обещал прекратить. А потом произошел несчастный случай. Люциус Освальд увязался за стариком по имени Берни Баффет, который шел по Мейн-стрит. Пожилой мужчина запаниковал, оступился и оказался на проезжей части, где его и сбил ехавший со скоростью сорок миль в час пикап «шевроле». Потерпевший не пережил этого столкновения. Люциуса снова арестовали и на этот раз предъявили обвинение в непредумышленном убийстве. Однако после тщательного психиатрического обследования, проведенного доктором Робертом Букменом, который тогда уже приступил к строительству своей будущей клиники, в суд поступило ходатайство с просьбой перевести мистера Освальда в новое заведение, как только оно будет открыто. Судья согласился. К тому моменту Люциус был признан невменяемым и впоследствии с каждым годом демонстрировал все больше признаков безумия.
Что показалось Миллзу странным, так это то, что Люциус, даже будучи запертым в тесной камере, а позже и в личной палате в психиатрической лечебнице Освальд, постоянно переминался с ноги на ногу, словно ему не терпелось куда-то отправиться. Он вечно бормотал что-то себе под нос, а потом вдруг принимался бегать по комнате, через все помещение, взад и вперед, пока так же внезапно не замирал на месте.
– Догоню Джимми, – бормотал Люциус. – Догоню Джимми.
В конце концов, после огромного числа выматывающих и не приносящих никакого результата визитов, за время которых он так и не добился от Люциуса Освальда ничего, кроме пары уже знакомых слов – «Догоню Джимми», – Миллз перешел к угрозам и буквальному выкручиванию рук и заставил-таки подозреваемого высказаться яснее.
– Кто такой, твою мать, этот Джимми, Люциус? Почему ты так рвешься его догнать? Зачем вообще гоняешься за людьми? А, Люциус? Остались еще извилины в этой голове?
– Джимми Уокер, – выдал Освальд, заставив Миллза застыть на месте. – Догоню Джимми Уокера.
– Кто такой Джимми Уокер? – спросил Миллз. – Не молчи, Люциус!
Но ответа не было.
– Люциус, кто такой этот гребаный Джимми Уокер? – В конце концов Миллз перешел на крик.
Освальд, однако, больше не произносил этого имени, а доктор Роберт Букмен, увидев, в каком нервном состоянии пребывал после этой стычки его пациент, вычеркнул Миллза из списка разрешенных посетителей.
Расхаживая взад-вперед по комнате, Миллз катал маркер по ладони, как учителя, бывает, делают с куском мела.
Догоню. За мной гонятся.
К настоящему моменту он уже знал о кошмарах достаточно, чтобы понимать: преследование было одним из самых распространенных сюжетов. И теперь, оглядываясь назад – и вспоминая те несколько недель, что он потратил сорок лет назад на поиски человека по имени Джимми Уокер, – Миллз был готов поспорить: доктор Роберт Букмен когда-то лечил пациента с таким именем. И Люциус сошел с ума, потому что так и не смог найти этого Джимми Уокера. Роберт Букмен ведь консультировал не только тех, кто жил в Крукед Три. Его имя было настолько известно по всей стране, что родители нередко сажали своих детей в машины и самолеты, чтобы попасть к нему на прием – Миллз сам пережил подобное, когда еще был ребенком.
Проведя новую диагональную линию от центральных слов «Блэквуд» и «Доктор Роберт Букмен», Миллз написал на ее конце: «Люциус Освальд», «За мной гонятся» и «Джимми Уокер?». В животе забурчало – он давно уже ничего не ел. До сих пор держался на чистом адреналине, но теперь его действие заканчивалось. Приняв таблетки, он приготовил себе сэндвич с арахисовым маслом и джемом, планируя, как только с ним покончит, заглянуть в папки с делом Лу Энн Логджем, случившимся в начале девяностых. В полиции ее прозвали Ведьмой – за то, что травила маленьких детей. Не выпуская сэндвич из рук, Миллз написал на стене слово «Ведьма», а под ним – «Лу Энн Логджем». Потом отступил на шаг и принялся жевать, горя желанием как можно быстрее проверить документы и посмотреть, не найдется ли там чего-нибудь интересного в контексте всей этой ситуации.
Гостей он не ждал, а потому, когда снаружи по гравию зашуршали автомобильные шины, сразу потянулся за пистолетом. Выглянув в окно, Миллз, однако, увидел, что это всего лишь отец Фрэнк на своем блевотного цвета «приусе». Положив пистолет обратно на кофейный столик, он встретил старого священника на пороге. Домой к нему отец Фрэнк заявлялся не больше пары раз – когда умерла Линда и когда Сэм с Линдой насели на него всеми способами, чтобы положить конец его алкоголизму.
Миллз провел гостя в комнату.
– Чем могу быть полезен, святой отец?
В левой руке отец Фрэнк держал трость, а в правой – бутылку мерло. Стена гостиной смутила его настолько, что он замер на месте.
– Я все могу объяснить, – сказал Миллз.
Слезящиеся глаза отца Фрэнка уставились на него.
– Не стоит, Винчестер. Все, что мне нужно, это штопор, чистый стакан и удобное кресло.
– Вы здесь из-за того, что мы обсуждали вчера? Из-за Джулии?
– Да. И я постараюсь рассказать все, что мне известно, поскольку в моем возрасте уже не могу в одиночку искать ответы на вопросы, которые ставят меня в тупик.
Ранее
Успокоившись достаточно, чтобы суметь посмеяться над случившимся, Аманда сказала Бену, что дома Бри на такое бы не осмелилась.
Виной всему Блэквуд. Это он пробудил озорную часть ее натуры. Бесконечные книжные полки, двигающиеся лестницы. Все эти укромные уголки, тайные закоулки и резные перила. Башни и туннели, коридоры и огромные камины.
Бри заманила мать на второй этаж, стуча палкой по радиатору. В попытке найти источник шума Аманда – она тогда пыталась работать над сюжетом для завтрашнего выпуска новостей – осмотрела все помещения первого этажа и только потом определила, что грохот исходит из кабинета на втором. Там-то на нее и выскочила из-за дивана Бри: на лице – маска из ужастика «Крик», изо рта вырывается жуткий ор. И она даже добилась своего, поскольку Аманда разразилась матерными криками, да еще такими громкими, что с первого этажа к ней прибежали Бен и дедушка Роберт, каждый со своим оружием наперевес: Бен держал книгу Стивена Кинга, которую читал уже в пятый раз, а Роберт – кованую железную кочергу, обычно стоявшую рядом с камином в гостиной. Пронзительный крик Аманды заставил обоих подумать, что в дом залез грабитель. Однако Аманда оказалась единственной, кому случившееся в итоге не показалось смешным, о чем она не преминула сказать Бри, после чего выскочила из комнаты, бормоча себе под нос, что ненавидит этот чертов дом и пусть Бен тогда сам со всем разбирается.
Пока дедушка Роберт покашливал в кулак, чтобы скрыть смех, Бен притворился, будто делает выговор дочери. В глубине души он, однако, очень ею гордился, поскольку и сам в ее возрасте много раз проворачивал похожие трюки со своей сестрой Эмили – пусть и без маски, которая, по правде говоря, его тоже несколько нервировала. Не столько сама маска, сколько связанные с ней воспоминания.
– Где ты взяла эту штуку, Бри? – спросил ее Бен, внезапно посерьезнев.
– На третьем этаже. В комнате в конце коридора.
Он отобрал у нее маску.
– Мы не заходим в ту комнату, Бри. Мы это уже обсуждали. Слышишь?
Она кивнула, хотя глаза ее спрашивали: «А почему нет?»
– Это была комната Девона.
