Текст книги "Современный зарубежный детектив-16. Компиляция. Книги 1-20 (СИ)"
Автор книги: авторов Коллектив
Соавторы: Ю Несбё,Алиса Валдес-Родригес,Адам Холл,Штефан Людвиг,Ли Чжонгван,Эш Бишоп,Саммер Холланд,Терри Дири
сообщить о нарушении
Текущая страница: 244 (всего у книги 337 страниц)
Остаток дня также шел по строго заведенному порядку. Хайнлайн занимался магазином: звонил поставщикам, обслуживал клиентов, продавал сардинский овечий сыр, маринованные лисички и трюфельные пралине, пока Марвин расставлял товар на полках, подметал пол и время от времени поднимался в квартиру, чтобы навестить старика Хайнлайна.
Незадолго до полудня атмосфера в лавке оживилась. Как всегда, пришла старая госпожа Дальмайер, чтобы, по ее выражению, позавтракать во второй раз. Заглянул Иоганн Кеферберг из своей пансионной напротив – обмолвиться несколькими словами и оставить список заказов для своего утреннего шведского стола.
Появился и мужчина с родимым пятном – во второй половине дня, как обычно. Он съел свой паштет за правым из двух столиков у окна и, к удивлению Хайнлайна, когда тот принес ему второй эспрессо, пригласил присесть.
– Паштет, как всегда, превосходный, – похвалил мужчина, промокнув пухлые губы салфеткой. – Просто исключительный.
Марвин стоял у витрины с фруктовыми бренди и натирал изогнутые латунные ручки. Перед магазином на солнце блестел небесно-голубой S-класс, позади него поток машин мучительно и вязко пробирался через перекресток.
– Мне приходится много ездить по делам, – продолжал мужчина своим звенящим голосом, – так что я повидал немало. Но такое… – он развел руки, и пиджак натянулся на его широкой груди, – такое теперь встретишь нечасто.
Хайнлайн сдержал желание осведомиться, что именно тот подразумевает под «делами». В лавке Хайнлайна уже сто лет царила вежливая, пусть и несколько поверхностная манера общения. Личная жизнь здесь свято уважалась, и клиентов обслуживали учтиво, не докучая им навязчивыми расспросами.
– Главное – уметь расставлять приоритеты, – сказал Хайнлайн. – В моем случае это…
– Качество!
– Именно.
– Больше ничего не имеет значения, – пророкотал мужчина с родимым пятном, выпуская вибрирующее «р» и усиливая шепелявость движением языка о зубы. – В наше время об этом слишком быстро забывают. Всем подавай быструю прибыль, чтобы…
– Сорок девять! – внезапно воскликнул Марвин.
Он выпрямился перед витриной. Куда именно был устремлен его взгляд – на банки с вареньем, баночки с икрой или на кулечки с трюфельными конфетами, – угадать было невозможно.
Гость Хайнлайна отодвинул стул, закинул ногу на ногу, перевел взгляд на Марвина и начал крутить большие пальцы перед выпуклым животом. На безымянном пальце левой руки поблескивало золоченое кольцо с синим агатом.
– Шестьдесят два, – пробормотал Марвин, теребя в руках тряпку.
Хайнлайн неловко поигрывал с солонкой.
– Что ж, не буду вас больше задерживать, – сказал мужчина с родимым пятном, расстегнул молнию своей кожаной сумочки, выложил три купюры и, как обычно, прижал их солонкой. – У вас, видимо, еще много…
– Тридцать! – сказал Марвин.
– Точно. – Хайнлайн улыбнулся. – Тридцать евро.
Марвин обратился к ним. Косые лучи вечернего солнца блеснули в его толстых стеклах. Он отвернулся и снова принялся натирать латунные ручки.
– Он любит считать, – пояснил Хайнлайн.
– Я заметил, – усмехнулся гость и пригладил пепельную прядь, повисшую над родимым пятном.
Хайнлайн отметил про себя, что волосы, зачесанные назад с нарочитой строгостью, на затылке были откровенно длинны – шевелюра напоминала ему Франца Листа, чьим именем, впрочем, нарекли и тех забавных листьевых тамаринов[262].
– Ваш сын?
– Увы, нет. То есть… не по крови.
– Но вы относитесь к нему как к сыну. Он производит впечатление необычного юноши.
– Так и есть.
– Но вряд ли он сможет унаследовать ваше дело?
– Нет. У Марвина… – Хайнлайн кашлянул. – У него другие таланты. Мы еще выясним, какие именно.
Он застенчиво замолк, смущенно разглядывая вены круглой мраморной столешницы. По традиции, в лавке Хайнлайна было неуместно задавать личные вопросы.
– Простите, если преступаю границу, – извинился мужчина с родимым пятном, – но позвольте полюбопытствовать, намечается ли у вас преемник?
– Нет. То есть… да. – Хайнлайн слегка запнулся. – В том смысле, что спросить вы имеете полное право, а ответ мой – «нет». А если точнее ответить на ваш вопрос, то…
– Значит, вы – последний.
– Похоже на то.
– Жаль, – вздохнул мужчина с родимым пятном и встал. – Очень жаль.
Он направился к двери, но Хайнлайн опередил его и открыл сам. Над головами зазвенел колокольчик, навстречу ворвался пряный весенний воздух. Постоянный клиент моргнул, прищурившись от солнца, поправил галстук под мясистой складкой подбородка и спустился по трем ступенькам на тротуар.
– Впереди еще есть пара лет, – сказал Хайнлайн ему вслед. – Когда-нибудь ведь все уходят на покой…
– Верно. – Мужчина с родимым пятном ответил ему улыбкой, вытащил ключи из внутреннего кармана жакета и направился к своему небесно-голубому «Мерседесу». – Вопрос только, – пробормотал он на ходу, – хватит ли сил дотянуть.
Когда Хайнлайн в шесть вечера опустил решетки на витринах, весь паштет был продан – за исключением той порции, что он заранее оставил для отца. Норберт сел на скамейку и закурил вторую сигару. Лишь мелькнула серебряная зажигалка – в тот же миг вслед за ее пламенем вспыхнули фонари, словно свет городского пространства включился вслед за огоньком в руке.
Марвин тем временем собрал доставку для Кеферберга на утро в пластиковый ящик и взрыхлил землю вокруг каштана. У закусочной напротив толпились люди у стоячих столиков: ели картошку фри, жирные стейки и лапшу из пластиковых тарелок.
Запах жареного масла перебрался через улицу. У чувствительного желудка Хайнлайна это вызвало легкий спазм, но кто имеет право указывать другим, что им есть? Закусочная работала до полуночи, и не только запах, но и шум с ее стороны были неприятны. Однако Норберт Хайнлайн снисходительно относился к веселью молодежи. Где-то центры городов пустели – а здесь, по крайней мере, жизнь продолжалась.
Он докурил сигару, попрощался с Марвином и пошел в дом, чтобы провести остаток вечера с отцом.
Глава 4– Это у тебя вышло просто превосходно, Норберт. – Старик Хайнлайн жевал неторопливо и задумчиво. – Филе, пожалуй, чуть-чуть перетерто, но тестяная оболочка идеальна. Мускат в данном случае – рискованное решение, но в сочетании с компотом… – Он наколол на вилку ягоду брусники. – Хорошо, сынок.
– У меня был хороший учитель, – улыбнулся Норберт Хайнлайн.
Они сидели за обеденным столом в гостиной, освещенной свечами, окруженные массивной резной мебелью, толстыми коврами и тяжелыми бархатными шторами, которые еще с детства Норберта висели на высоких окнах.
– Еще кусочек багета, папа?
– Нет, спасибо. – Старик положил серебряные приборы на тарелку и потянулся к накрахмаленной салфетке. – Я полностью сыт, сынок.
Кроме узкого венца седых волос, он был совершенно лыс. Одна прядь выскользнула и трепетала над правым ухом, как перышко. Серая вязаная кофта поверх белой рубашки была в пятнах зубной пасты, да и галстук был чем-то закапан. Завтра придется отнести все это в химчистку.
– Сейчас уберу, – сказал Хайнлайн. Взял поднос с буфета, и в тот же миг в подъезде с грохотом захлопнулась чья-то дверь.
– А что с этой Пехштайн? – Старик указал вверх, к потолку с пожелтевшей лепниной. – Все еще не выплатила аренду?
– Нет, папа.
– Мы не должны позволять с собой играть, Норберт. У каждого жильца есть свои права. Но мы – честные деловые люди, у нас тоже есть расходы. Чтобы платить по счетам, нужно, чтобы платили и нам.
– Конечно.
– А как идут дела в магазине? Я давно не заглядывал в бухгалтерию. Какой оборот был в прошлом месяце?
– Хороший. – Хайнлайн складывал посуду на поднос. – Мы правильно сделали, что уменьшили кухню – так появилось больше места для прилавка. Сократили свежие продукты – расходы значительно упали. А паштет у нас все время нарасхват.
– И это окупается?
– Паштет? – Хайнлайн поставил корзинку для хлеба на стопку тарелок. – Себестоимость, конечно, немалая, ты же знаешь…
Старик взглянул на него, вопросительно приподняв густые брови.
– Продукты эксклюзивные… – Хайнлайн потянулся за бутылочкой бальзамического уксуса. – В сумме набегает…
– Это я и сам понимаю. Вопрос в том, что остается в итоге!
– Дело ведь еще и в традиции, папа. – Хайнлайн поставил мисочку с трюфельным муссом на поднос и задул свечи. – Я готовлю по рецептам, что остались от деда. У нас всегда была особая клиентура. Мы, Хайнлайны, – гурманы, мы…
– Конечно, гурманы! – Старик вытянул костлявый подбородок. – Но мы еще и деловые люди. Мы должны получать прибыль, Норберт! Иначе это не торговля, а мечтательство.
– Я это понимаю, папа. – Хайнлайн стряхнул крошки с накрахмаленной скатерти и вынес поднос на кухню.
– Ну? – крикнул старик ему вслед. – И сколько же прибыли получается в точности?
– Точных цифр я сейчас не скажу, – ответил Хайнлайн через плечо. – Надо бы в записи посмотреть. В целом я бы сказал… э-э… Папа?
Хайнлайн вернулся в гостиную – и застыл на пороге. Отец сидел за столом и заправлял салфетку себе за воротник.
– А вот и ты, наконец! – просиял он. – Интересно, что у нас сегодня на ужин? Я голоден как волк!
Позже, лежа в постели, Норберт Хайнлайн прислушивался к храпу, доносившемуся из приоткрытой двери в коридоре напротив.
Сегодня был относительно хороший день. Отец, хоть и ворча, позволил себя вымыть, а после долгих уговоров даже согласился побриться. За ужином у него случались некоторые проблески ясности. Поначалу Норберт пытался поправлять его, когда тот начинал говорить о госпоже Пехштайн. Старушка и впрямь иногда задерживала оплату, но с тех пор прошло уже немало времени – она скончалась вот как уже семь лет назад. Квартира с тех пор пустовала. Вода в ней была отключена – старые свинцовые трубы протекали, проводку тоже требовалось полностью менять. Все это требовало немалых затрат, и Хайнлайн решил заняться ремонтом позже.
Он заложил руки за голову, уставился в потолок и попытался увести мысли в куда более приятное русло – размышляя, не заменить ли завтра куриную печень в трюфельном паштете на телячью. За окном завизжали колеса трамвая. Задрожали стекла, содрогнулись стены, в буфете на кухне зазвенел фарфор. У закусочной напротив гремели пьяные голоса, по площади гудел глухой ритм техно.
Норберт Хайнлайн принял решение: телячья.
Над головой заскрипели доски – Никлас Роттман спорил с матерью о телепрограмме.
Хайнлайн подумал о тестяной оболочке. По рецепту его деда, тесто не приправлялось вовсе – оно должно было быть как можно более нейтральным, чтобы не препятствовать раскрытию вкуса начинки.
А может, все-таки…
Глухой удар заставил потолок содрогнуться – спор у Роттманов накалился. К лаю собаки примешались визгливые голоса.
«Может быть, немного корицы?»
Хайнлайн закрыл глаза.
Но только щепоточку.
Он улыбнулся.
И уснул.
Глава 5– Это паштет в хрустящей корочке, – сказал Хайнлайн и подал Марвину фарфоровую тарелку. – Он состоит из трех компонентов.
– Трех, – повторил Марвин.
– Снаружи – тестяная оболочка, она удерживает все вместе. А это, – он указал вилкой на разрезанный ломтик, – фарш. В него входит множество измельченных ингредиентов, и он обрамляет сердцевину. Вот видишь? Это – телячья печень. Чаще всего используют мясо или рыбу, но необязательно. Главное – быть изобретательным, возможности сочетания здесь почти бесконечны.
– Бесконечны… – пробормотал Марвин. Его лоб затянулся тучами. В его мир чисел это слово явно не укладывалось.
– Попробуй, – сказал Хайнлайн, протягивая ему вилку.
Марвин осторожно разрезал ломтик паштета и положил кусочек в рот.
– Жуй медленно, чтобы ароматы смогли раскрыться.
Был ранний полдень, день выдался спокойным, дела складывались неспешно. Старая госпожа Дальмайер позавтракала во второй раз, случайных покупателей почти не появлялось. Еще один завсегдатай – низкорослый лысоватый комиссар уголовной полиции – вновь заглянул после долгого отсутствия и приобрел баночку акациевого желе и швейцарский ореховый сыр. Хайнлайн всегда с удовольствием разговаривал с этим приветливым полицейским – тот был не только гурманом, но и человеком глубоко образованным, с утонченным вкусом. Когда-то, на время покинув службу, комиссар открыл закусочную у вокзала, и Хайнлайн тогда давал ему советы и иногда сам снабжал его продуктами.
– Корицу улавливаешь только в послевкусии, Марвин, – объяснял он теперь. – Это лишь оттенок, но он любопытно выделяется на фоне трюфеля и подчеркивает сочетание мяты с красным перцем.
Глаза Марвина захлопнулись за толстыми стеклами очков; он склонил голову, перекатывая паштет во рту. Хайнлайн смотрел на него заботливо, почти по-отцовски.
– Не спеши. Настоящую еду нужно вкушать.
Раздался глухой грохот – дверь рядом с магазином с треском распахнулась. На тротуар, тяжело дыша, выскочил пес, а вслед за ним – Никлас Роттман, обеими руками удерживавший поводок. Вместо привычных тапок и спортивных штанов на нем теперь были тяжелые ботинки, туго зашнурованные, и черная форма охранного агентства, где он служил ночным сторожем.
Марвин проглотил паштет, и глаза его распахнулись.
– Ну как? – спросил Хайнлайн. – Что скажешь?
Своих детей у него не было. Но у него был Марвин. Мужчина с родимым пятном оказался хорошим наблюдателем. Он был прав – Хайнлайн и вправду относился к Марвину как к сыну. Тот был особенным, да, но природа не наделила его способностями к торговому делу.
– Вкусно, – кивнул Марвин.
– Вкусно? – с ухмылкой переспросил Хайнлайн. – И только?
Пожалуй, и гурманом Марвину стать было не суждено. Но он был еще молод – и свое место в жизни наверняка еще найдет.
– Вкусно, – повторил Марвин серьезно и слизнул остаток фарша из уголка губ.
– Главное, что тебе нравится. Все остальное…
Тарелка с лязгом опустилась на прилавок. Марвин смотрел в витрину, за которой Роттман, стоя на тротуаре, прикуривал сигарету, а его пес снова прильнул к молодому каштану. Хайнлайн глубоко вдохнул и последовал за Марвином, который уже с развевающимися полами халата шагал к двери. На улице он удержал парня за руку, перевел дух и обратился к Роттману:
– Ну зачем же это?
Форма Роттмана напоминала мундир американского полицейского; видимо, он и желал на него походить. Медля с ответом, он пристально оглядел Хайнлайна с головы до пят сквозь зеркальные пилотские очки, которые должны были якобы усилить его воинственный облик.
– Что? – наконец спросил он.
– Собака!
– Бертрам? – Роттман проследил взгляд Хайнлайна. – А что с ним?
– Обязательно ли ему мочиться прямо на это деревце?
– Он уже пописал. Теперь какает.
Начался час пик, у перекрестка возле дома в духе югендстиля уже собралась очередь. Из пробки вырулил небесно-голубой «Мерседес» и плавно припарковался на стоянке перед магазином.
– Этот каштан посадил Марвин, – сказал Хайнлайн.
– Да ну? – Роттман неторопливо подошел, заложил руки за спину и встал прямо перед Марвином, широко расставив ноги. – Значит, он?
Судя по всему, он проводил немало времени у телевизора – преимущественно за просмотром американских сериалов про копов. Марвин приоткрыл рот, но издал лишь хрип.
– Что? – Роттман приставил ладонь к уху. – Не слышу.
– Дерево, – подсказал Хайнлайн. – Еще молодое, хрупкое. Было бы…
Он отшатнулся. Земля брызнула ему на отглаженные брюки. Пес принялся лапами закапывать весьма щедрый продукт своей пищеварительной системы.
– Там вон, в парке, – Хайнлайн указал через очередь машин, – есть площадка для выгуливания собак. Я бы предложил…
– А Бертрам хочет здесь. – Роттман выпустил дым через ноздри.
– Может быть, получится убедить животное перейти в парк?
– Попробовать можно. Он тебя точно послушает. – Роттман ткнул Марвина в грудь. – Да?
– Т… ты… – Марвин с трудом втянул воздух. – Ты просто…
– Ну? – осклабился Роттман. – Кто?
– М… м…
– Моряк?
– М… м…
– Давай уже, – наседал Роттман. – Может, маляр?
На лице Марвина проступили пятна, утлая грудь его под халатом учащенно вздымалась. Хайнлайн положил ему руку на плечо, но тот вырвался и шагнул вперед.
– Ты… ты – м… м…
– Уже ближе… – Роттман томно снял очки и стал разглядывать зеркальные стекла. – Слушаю внимательно.
– М… м…
Послышался сигнал клаксона. Водитель, в той же форме, помахал из окна Роттману.
– Мне пора на смену, – бросил тот Марвину. – А ты пока тренируйся.
Он дернул пса за поводок, собака взвизгнула – и оба скрылись в подъезде.
– Муда-а-а-ак! – взревел Марвин во все горло.
– Ну вот! – хохотнул Роттман эхом в дверях. – А говорил, не можешь…
Тяжелая дверь хлопнула с такой силой, что из лепнины над порталом посыпалась пыль, а витрина задрожала. Хайнлайн усадил рыдающего Марвина на скамью и увидел мужчину с родимым пятном, прислонившегося к капоту «Мерседеса». Очевидно, он наблюдал за сценой с самого начала. Хайнлайн извинился, попросил немного подождать и, вскоре принеся паштет, увидел, как Роттман вальяжно пересек улицу и забрался в фургон.
Согласно отлаженному ритуалу, мужчина с родимым пятном должен был бы поблагодарить и потянуться за столовыми приборами. Но на сей раз он нарушил привычный порядок. Отодвинул кофейный стул, пригладил волосы, скрывавшие пятно на лбу, начал вертеть большие пальцы перед животом и несколько секунд внимательно вглядывался в Хайнлайна. Затем глубоким и благозвучным голосом задал вопрос – простой, почти очевидный, но такой, который Норберту Хайнлайну никогда бы и в голову не пришел.
– Почему, – спросил он, – вы это терпите?
Когда вечером Хайнлайн поднялся в квартиру, его отец, переодевшись в шляпу и пальто, стоял у окна, дожидаясь такси, которое должно было отвезти его на Продовольственную ярмарку в Лейпциг, где у него якобы была важная встреча с представителем министерства торговли Испании. Успокоить старика удалось не сразу. Он отказался от ужина. Хайнлайн, не настаивая, уложил его в постель, сам тоже лег – и задумался над вопросом посетителя:
«Почему вы это терпите?»
Норберт Хайнлайн терпеть не мог насилия. Еще в детстве он избегал школьных потасовок, а с тех пор телесные стычки вызывали у него лишь отвращение. Даже если б он захотел, вряд ли был бы способен на такое – при росте метр восемьдесят четыре он весил меньше семидесяти кило, был не только худощав, но и почти лишен мышечной массы: вес его сосредоточивался лишь в округлостях на бедрах.
Будучи человеком толерантным, Хайнлайн признавал за каждым право на собственное мнение и находил вполне естественным стремление отстаивать личные интересы. Но всему есть предел, дно, – одно лишь приближение к угрозе насилием было для него равносильно капитуляции человеческого разума. Подходя к шестидесяти, Хайнлайн научился распознавать тот момент, когда слова перестают действовать, и тогда он отступал, не вдаваясь в споры.
Вопрос мужчины с родимым пятном предполагал, что он сдался. Но сам Хайнлайн рассматривал это иначе. Никлас Роттман был, без сомнения, грубым и неприятным типом, но имел действующий договор аренды. Тут ничего нельзя было поделать, оставалось лишь принять ситуацию и постараться к ней приспособиться. На разум Роттмана рассчитывать не приходилось, этого человека можно было только избегать. Кто-то счел бы это трусостью, малодушием или же стремлением избежать конфликта. Но для Хайнлайна главным было защитить Марвина.
Он вздохнул и уставился в потолок. Прислушался к скрипу досок, журчанию старых труб и завыванию телевизора. И в который раз подумал: «Если б только в доме не было такой слышимости…» Но с этим приходилось жить.
Раздался лай.
Да. И это тоже придется перетерпеть.
Глава 6– Я немного опоздал, – выдохнул Хайнлайн, переводя дыхание. Толкнув боком стеклянную дверь, он внес в пансион пластиковый ящик.
Кеферберг, стоявший за обшитой деревом стойкой регистрации, едва поднял глаза, но тут же вновь погрузился в папку со счетами. Хайнлайн водрузил доставку рядом с пальмой в кадке, утопающей в пухлом ковре. В ящике позвякивали полдюжины баночек с айвовым желе, гречишным медом и вареньем из зеленых помидоров. Хайнлайн, кряхтя, распрямился и в преувеличенно театральном жесте потер себе копчик.
– За масло сделаю тебе особую цену, – выдохнул он. – У него срок годности только до выходных.
– Эспрессо? – осведомился Кеферберг, не отрывая взгляда от своей папки.
– Нет, – отклонил предложение Хайнлайн, кивнув в сторону своей лавки, едва видной за стеклянной дверью. – Паштет еще в духовке, я немного ошибся с приготовлением теста; нужно спешить. И Марвина не хочется надолго оставлять одного.
Кеферберг что-то проворчал – нечто смутно напоминающее согласие. Он был на несколько лет старше Хайнлайна – сухощавый, всегда безупречно одетый господин в белоснежной рубашке, сером шерстяном безрукавном свитере и коричневом галстуке, все еще носивший позолоченные запонки на манжетах и очки на тонкой цепочке, небрежно перекинутой за шею.
– Счет, как всегда, в конверте, – сказал Хайнлайн, указав на ящик. – Хотя салями подорожала, оставим все же прежнюю цену.
– Но если тебе поставка обходится дороже, – заметил Кеферберг, – ты должен и надбавку передавать дальше, Норберт.
– Мы договаривались, Иоганн. Договоры надо соблюдать.
Кеферберг поправил очки на переносице.
– Сборы за мусор, – произнес он, глубоко вдохнув и захлопнув папку, – опять выросли.
За его спиной тикали маятниковые часы. На стенах висели старинные фотографии города в тяжелых рамах. Дверь в зал с утренним буфетом была слегка приоткрыта. На длинном, белой скатертью покрытом столе выстроились в ряд тарелки с сыром и колбасой, мисочки с вареньем и тщательно расставленные корзины с фруктами. Запах свежесваренного кофе и теплых булочек струился наружу и вплетался в аромат накрахмаленного белья, одеколона и роз, расставленных в хрустальных вазах по всему холлу.
Скрипели ступени. Мужчина с родимым пятном спускался по изогнутой лестнице, ведущей к комнатам для гостей. На нем был, как обычно, тот же слегка помятый костюм, неизменно дополняемый ремешковым портмоне на запястье. Поздоровавшись с Хайнлайном, он был почтительно препровожден Кефербергом в буфетный зал. Тот уверил его, что всегда к его услугам, и, закрыв за ним дверь, оставил гостя в покое завтракать.
– Он последний, – вздохнул Кеферберг. – Пожилая супружеская пара из Тюбингена покинула нас вчера. На следующие выходные было три брони, но две уже отменили. Из-за счета… – Он указал на ящик, кашлянул и большим пальцем ослабил ворот рубашки. – За последние три поставки мы так и не рассчитались, я знаю…
– Это не к спеху, не беспокойся, – мягко перебил его Хайнлайн. – Мне известно, что у тебя трудное время, Иоганн. Здесь нужна выносливость, ты ведь сам знаешь. – Он ободряюще кивнул Кефербергу на прощание. – Настоящее качество всегда вознаграждается.
* * *
– У вас найдется минутка?
– Разумеется, – отозвался Хайнлайн, как раз убирая посуду и направляясь к стойке, чтобы приготовить второй эспрессо. Мужчина с родимым пятном сидел на своем обычном месте – за столиком у правого окна – и жестом пригласил его занять стул напротив.
– Паштет сегодня был особенно изыскан, – сказал он, когда Хайнлайн присел. – А филе косули… в чем вы его мариновали? Неужто в джине?
– Не совсем, – улыбнулся Хайнлайн. – В женевере.
– Ах, конечно же! – отозвался гость, с особым нажимом выкатив р, которое задержалось во рту чуть дольше обычного. – Женеверрр! – Покачал своей увесистой головой. – Какой я, однако, глупец…
– Ну что вы, это было…
– Адам Морлок.
– Простите? – Хайнлайн заморгал, сбитый с толку, а затем заметил протянутую к нему руку. – Хайнлайн, – ответил он, пожимая ее. – Норберт Хайнлайн.
– Я знаю, – кивнул тот, кто представился как Адам Морлок. Его ладонь была столь велика, что рука Хайнлайна словно исчезла под его крупными пальцами. – Очень приятно, господин Хайнлайн.
За витриной машины тягуче пробирались сквозь вечернюю пробку. У стоянки такси курили водители, привалившись к капотам своих автомобилей; у стойки возле закусочной галдящие подростки бросались друг в друга картошкой фри.
– Я должен извиниться за вчерашнее, – сказал господин Морлок. – Если я позволил себе лишнее…
– Что вы! – возмущенно запротестовал Хайнлайн.
– Мне не следовало задавать вам тот вопрос.
Снаружи резко взвизгнул клаксон: такси резко затормозило за желтым фургоном «Фольксваген» с распахнутыми задними дверями, припаркованным во втором ряду. Госпожа Лакберг, хозяйка соседней копировальной лавки, выгружала из машины ящики и затаскивала их внутрь.
– Я вмешался в ваши личные дела, господин Хайнлайн, – произнес Морлок. Он извлек из кожаного портмоне несколько банкнот, аккуратно подсунул их под солонку, с кряхтением поднялся и пригладил пиджак поверх своего внушительного живота. – Обычно я так не поступаю. Разве что…
Он взглянул на Хайнлайна проницательными глазами небесного оттенка. Тот вопросительно поднял голову:
– Да?
– Разве что, – повторил мужчина с родимым пятном, Адам Морлок, – меня об этом попросят.
