Текст книги "Современный зарубежный детектив-16. Компиляция. Книги 1-20 (СИ)"

Автор книги: авторов Коллектив

Соавторы: Ю Несбё,Алиса Валдес-Родригес,Адам Холл,Штефан Людвиг,Ли Чжонгван,Эш Бишоп,Саммер Холланд,Терри Дири
сообщить о нарушении

Текущая страница: 250 (всего у книги 337 страниц)

Глава 26

– Мне очень жаль, – вздохнул господин Пайзель с искренним сожалением, тщательно соблюдая тон, уместный при оглашении смертного приговора. – Но я не вправе предоставить вам дополнительную отсрочку. Как бы мне ни хотелось вам помочь, увы – предписания есть предписания.

– Разумеется, – кивнул Хайнлайн. Таков был официальный вердикт: его скромное бытие вместе с лавкой приговорили к исчезновению.

По кухне летали клубы дыма. Глаза жгло. Это указывало на то, что запах сей был особо изощренным адским коктейлем – смесью раскаленного металла и плавленого пластика, симфонией гари.

– Когда, – Хайнлайн сглотнул, – когда, простите, вступает в силу эта… эта «мера»?

– Сию же минуту.

Марвин, сжавшись, стоял у своего шкафчика, поникнув головой. Вины его в случившемся не было. Впрочем, именно Хайнлайн поручил ему ремонтировать вентиляцию. В тот день, проверяя работу агрегата, они лишь на краткий миг пустили его на полную мощность – да и тогда этот железный исполин грохотал так, словно сопротивлялся самой идее дыхания.

Похвалив парня в самых возвышенных тонах, Хайнлайн перевел рычаг обратно на ту привычную малую ступень, которая позволяла утром безмятежно испекать паштет.

Поначалу все шло гладко. Показания приборов были безукоризненны. Пайзель уже убирал свое оборудование, когда глухой удар, как кулаком по бронзовому гонгу, потряс тишину. Из вентиляционных решеток повалил дым. Агрегат заскрипел, затрещал, взвизгнул – и замер, словно подавившись последним вдохом.

– Если позволите совет, – обронил Пайзель, заполняя очередную графу на своем планшете, – вам стоит подать иск о возмещении убытков. Честно говоря, я сильно сомневаюсь, что ремонт был проведен должным образом…

– Напротив. – Хайнлайн выпрямился, будто кто-то резко дернул за невидимую нить его достоинства. – Исполнитель был безупречно компетентен.

Несмотря на обрушившийся на него приговор, он подсознательно – и, быть может, рефлекторно – пытался защитить Марвина.

– Я не вправе предъявить ему ни малейшего упрека, – произнес Хайнлайн с показным жаром, так чтобы юноша услышал его.

– Полагаю, починка здесь уже невозможна, – мягко добавил Пайзель.

Даже человек далекий от механики – каким Хайнлайн всегда себя считал – мог понять: за стальными панелями сейчас тлел и осыпался в пепел банальный металлолом.

– Боюсь, придется задуматься о полной замене, – заключил Пайзель, взглянув на него из-под очков с той деликатной безжалостностью, какую умеют проявлять лишь истинные бюрократы. – Новая покупка неизбежна. Разумеется, это серьезная инвестиция, но… – Он с сожалением пожал плечами – мол, что тут поделаешь? – и вновь занялся своей папкой на зажиме.

В ушах Хайнлайна зазвенело. Сумма, о которой шла речь, была не просто внушительной – она была головокружительной. Пятизначные числа, не имеющие никакого отношения к его скромной реальности, замелькали у него перед глазами, словно шальные светлячки в лунном сумраке. Откуда же ему было достать столько денег?..

На миг мысли его вновь забрели в подвал, к холодным алюминиевым ящикам. Но лишь на миг – и он сразу же отогнал эту дерзость. Жизнь Хайнлайна была разбита и лежала в руинах. Столетняя традиция на его глазах клонилась к закату, но все же поколениями сохранялась совестливость порядочных коммерсантов. Покойник, да, обладал состоянием, однако это не наделяло Хайнлайна правом присвоить себе его наследие. Мертвые не передают завещаний в таких формах. Кроме того, происхождение этих денег оставалось туманным, скорее всего – противозаконным (или, по меньшей мере, сомнительным), и потому они попали под строжайший запрет. Один только помысел воспользоваться ими для собственных нужд был бы постыдным. Да и сама окраска этих денег – темная, грязная – не позволяла осквернить себя прикосновением к ним. Стыдно было бы. Стыдно…

– Закрытие все же мера временная, – пытался утешить его Пайзель с официальной вежливостью. – Месяц, два, не более. Возможно, за это время вы обновите плитку, газовые подводки… Вон, кстати, – он кивнул на плиты, – допустил сегодня небольшое снисхождение, но при следующем визите… Вы меня понимаете. – Он посмотрел на Хайнлайна многозначительным взглядом.

– Понимаю, – устало отозвался тот. – Понимаю. Предписания.

– Именно.

Дым продолжал клубиться, мягко поглощая очертания Марвина, который сгорбился у шкафчика, будто желая раствориться в этих сизых струях. Слова Хайнлайна не дали ему ни малейшей отрады; и было поистине невыносимо видеть юношу столь поникшим и несчастным.

Норберт Хайнлайн ощущал, как в груди у него медленно нарастает тяжесть. Он, сын своей породы, человек, воспитанный в убеждении, что просить – почти предательство, сейчас стоял перед необходимостью не только умолять, но и лгать. То обстоятельство, что этот человек был представителем властей, лишь усугубляло ситуацию; и все же Хайнлайн решился на ложь – ради Марвина, чтобы, по крайней мере, выторговать себе короткую отсрочку.

– Собственно говоря… я уже начал подыскивать замену, – начал он, словно примеряя маску на новое лицо. – Есть, так сказать, предложение. Монтаж мог бы быть завершен приблизительно через две недели.

– Это же замечательно, господин Хайнлайн!

– А как бы нам поступить… впрочем, период ведь обозримый… говорят, что установка новой системы не потребует остановки текущей работы… Как уже было мною отмечено, этот механик – мастер своего дела, специалист редкой компетентности, – добавил Норберт, не смея встретиться взглядом с Марвином.

– Верно, – согласился Пайзель, – при том условии, что старое устройство будет работать. Здесь же…

– А если… ну, допустим, временное решение? Восстановление хоть какой-то минимальной тяги? – спросил Хайнлайн ломким голосом. – Ваш покорный слуга знает толк в мастерстве.

Марвин едва заметно покачал головой.

– Боюсь, нет. – Пайзель провел рукой по волосам, приводя в порядок и без того безупречный глянцевый пробор. – Требуется действующий механизм. Это не обсуждается.

Хайнлайн слушал рассеянно, словно слова Пайзеля шли из-за стеклянной стены.

– Ваши клиенты должны быть в безопасности, – заключил Пайзель.

– Понимаю. Именно ради этого и прошу, – уверил Хайнлайн. – Речь идет не обо мне, а об интересах моих клиентов.

– Это, – отозвался Пайзель с легким нетерпением, – вне всякого сомнения. Однако речь идет о предписаниях, соблюдение которых, между прочим, важно не только для ваших клиентов, но и для всего общества в целом.

В клокочущем дыму Пайзель казался отголоском другой эпохи – вежливой, бюрократически строгой, но в глубине своей все же человечной.

– Смотрите на это как на инвестицию в будущее, – добавил он ободряюще. – Новейший стандарт, безупречная гигиена. Вы вновь приведете свой магазин в движение, а дальше уж… – он рассек воздух кулаком, – снова вперед!

Из портфеля Пайзеля раздался писк. Он положил свою папку на рабочий стол, достал мобильный телефон, неторопливо ввел код и прочитал текст на экране. Сообщив Хайнлайну, что его супруга интересуется, где он задержался, и что через четыре часа у нее вылет на Мальдивы, он спросил:

– Ах да, скажите, не осталось ли еще тех пралине, которые я недавно покупал для Веры?

– Разумеется, – ответил Хайнлайн, сам не замечая, как переходит на тот самый вежливый тон беседы, что так часто звучал у него в магазине. – Очевидно, бельгийские миндальные пралине пришлись вашей супруге по вкусу?

Пайзель утвердительно кивнул и доверительно-пониженным тоном присовокупил, что это угощение, вероятно, поможет немного улучшить ее настроение. Очевидно, в доме у них было неладно – для человека, который вот-вот отправлялся в отпуск, господин Пайзель не выглядел особенно счастливым.

Он спрятал очки в нагрудный карман рубашки и пожелал Хайнлайну удачи с ремонтом. Если работы действительно будут завершены в течение двух недель, Хайнлайну придется обратиться к другому инспектору, поскольку Пайзель вернется только через месяц. Дело еще не внесено в систему – впрочем, Пайзель исходил из того, что это лишь формальность, что нарушение будет устранено в срок и запрет таким образом утеряет силу.

– Собственно говоря, – сказал он, взглянув на часы, – я хотел сразу двинуться домой, но все же заеду ненадолго в управление и проинструктирую госпожу Новотни. – Протянул Хайнлайну визитную карточку. – Вот ее прямой номер. Я попрошу ее приехать для проверки и утверждения как можно скорее.

– Это, – рассеянно пробормотал Хайнлайн, – действительно очень любезно.

«Все кончено, – подумал он. – Все потеряно. Все».

Послышался хруст – искаженный старческий голос угрожал подать жалобу в дирекцию гостиницы, поскольку обслуживающий персонал загадил не только кровать, но и весь его проклятый банный халат.

– Мой отец, – пояснил Хайнлайн на вопросительный взгляд Пайзеля, указывая на радионяню. – Его состояние…

– Понимаю, – кивнул Пайзель с сочувствием и убрал свою дощечку с зажимом в портфель.

По пути к двери он задержал взгляд на рабочем столе и паштетах, уже нарезанных Хайнлайном к следующему дню.

– Ах, – улыбнулся он, – мне действительно будет не хватать ваших паштетов…

«Не так сильно, как мне», – подумал про себя Хайнлайн.

– Смесь из телятины и… – Пайзель наклонился, принюхиваясь к противням, – свежих сморчков, не так ли?

Хайнлайн, которому впервые в жизни было совершенно не до профессиональной болтовни, лишь молча кивнул. Господин Пайзель был и впрямь чрезвычайно приятный, доброжелательный человек, похожий на Хайнлайна не только внешне, но и по духу. Он не мог и помыслить, что только что вонзил Хайнлайну нож в самое сердце.

– Кроме того, морковная стружка. А это у нас… – Пайзель порылся в нагрудном кармане и нацепил очки, – кусочки паприки, верно?

– Красная свекла, – поправил его Хайнлайн.

– Могу ли я попробовать кусочек?

Он пожал плечами в знак согласия. Такой ход был прозрачен: Пайзель похвалит паштет и покинет магазин, уверенный в том, что смертельно раненный Хайнлайн хоть немного ободрился.

Пока Пайзель склонялся над паштетами, Хайнлайн смотрел через распахивающуюся дверь в торговый зал – с его темными панелями, старыми латунными ручками на ящиках и с любовно разложенными товарами в витринах за изогнутыми стеклами с затейливой гравировкой.

– Великолепно! – восхищался Пайзель за его спиной.

Хайнлайн принял это лишь краем уха. Этот магазин, мирок, в котором время будто застыло, стоял на грани краха. Впервые он ясно понял, почему так отчаянно сражался за него: дело было не только в наследии предков и не только в том, что он был счастлив в этом маленьком замкнутом микрокосме. Но главным было то, что за этими стенами Хайнлайн чувствовал себя в безопасности: они хоть и ветшали, но все же были достаточно плотны, чтобы защитить его от враждебного шумного мира за дверями.

Пока господин Пайзель расхваливал хрустящую консистенцию и привкус красного перца, Хайнлайн думал о Иоганне Кеферберге. Тот был прав: все это лишь иллюзия, дымка и жизнь самого Хайнлайна уже давно стояла на глиняных ногах, и было только логично предположить, что все готово разрушиться прямо сейчас, словно карточный домик, который…

– …вероятно, потому, что он прямо из холодильника, – раздалось у него за спиной.

Хайнлайн обернулся:

– Простите?

– Консистенция. – Пайзель указал вилкой на ломтик паштета, лежащий на его тарелке. – Ощущается каждый компонент. Вероятно, – повторил он, пережевывая, – потому что он прямо…

– …из холодильника?

– Именно, – с готовностью подтвердил Пайзель. – Из морозилки, верно? Необычно, но именно поэтому, – он поднял вилку, – изумительно!

У Хайнлайна сжалось сердце.

– Что касается внешней формы, то вы превзошли сами себя, – причмокнул господин Пайзель. – Вот эта живописная головка подсолнуха… – Он слизал крошку с уголка губ. – Неужели вы вдохновлялись Ван Гогом…

Его слова потонули в хлопке двери. Хайнлайн, стремительно выбежавший из магазина, прислонился к стене возле почтовых ящиков в подъезде, бледный как полотно. Видение умирающего Адама Морлока въелось в его память, и он тщетно пытался вытравить его из измученного сознания. Уперев руки в бедра, Хайнлайн согнулся, и его стошнило на старые плитки.

Глава 27

Дорогая Лупита!

Благодарю тебя за письмо, которое, как всегда, меня очень обрадовало – не говоря уже о фотографии. Я изумлен тем, как ты выросла!

Как прекрасно, что колодец наконец починили. Видишь ли, одними лишь усилиями и отвагой добиться многого, конечно, возможно, но ничто не достигается без терпения. Даже, казалось бы, в безвыходные минуты необходимо сохранять стойкую уверенность.

Совсем недавно, дорогая Лупита, я сам оказался в положении, которое без тени преувеличения мог бы назвать угрозой своей собственной жизни. Все выглядело безысходным, и я признаюсь тебе откровенно: я уже смирился с потерей всякой надежды. Что это было – случайность или рок? – не возьмусь судить. Но в самую последнюю секунду пришла неожиданная помощь.

Запомни, дорогая Лупита, часто приходится жертвовать собой ради других. Порой это происходит даже неосознанно, и суть жертвы от того ничуть не умаляется. Напротив: невольная жертва, принесенная без расчета, сияет особой чистотой, и принесена она была не столько ради меня, сколько ради Марвина. Так было и в моем случае. Я спасен не только для себя, но – в первую очередь – для Марвина, который, как всегда, передает тебе сердечный привет!

Твой папа Норберт

P. S. Известие о том, что крыша твоей школы грозит обрушиться, вызывает у меня, как ты можешь себе представить, глубокую тревогу. Прилагаю чек – и вношу, по мере своих скромных возможностей, посильный вклад.

Хайнлайн еще раз пробежался глазами по строчкам, аккуратно сложил письмо и вложил его в конверт. До сих пор он ни на секунду не сомкнул глаз, и теперь, когда за окном постепенно разгорался рассвет, пытаться уснуть было уже попросту бессмысленно.

Хайнлайн потянулся в кресле и потер затекшую шею. Прошедшая ночь была под стать тому узлу, что стягивал сейчас его затылок: клубок решений, принятых в форсированном порядке, и поступков, не терпящих отлагательств. Ноющие мышцы, однако, были отнюдь не последствием физических усилий вчерашнего вечера и были не столь уж значительны. Несчастный господин Пайзель, несмотря на свое крепкое телосложение, весил заметно меньше громоздкого Адама Морлока. Так что переместить его в подвал, погрузить в лифт, а затем доставить к заветной двери холодильной камеры оказалось делом весьма выполнимым.

Но душевная тяжесть… О, она перевесила бы и дюжину Морлоков.

В письме своей подопечной из Сомали Хайнлайн рассуждал о случайности и судьбе. И то и другое, безусловно, относилось к тому самому случаю. То, что из всех паштетов господин Пайзель выбрал именно тот, в котором таилась ядовитая смесь, – это было… как бы выразиться… каприз статистики, да, и маловероятная случайность. Но этим все не исчерпывалось. Слишком многое складывалось в слишком странном порядке.

Вспомнить хотя бы само появление этого паштета-подсолнуха, столь же прекрасного, сколь и зловещего.

Было ли то судьбой, что именно тогда, после недель творческого истощения, рука Хайнлайна сама потянулась к старому образцу, к спасительному шаблону, когда вдохновение ускользало? Почему именно этот кусок не был уничтожен, как планировалось, а остался в витрине? Уж не нарочно ли бедный господин Пайзель выбрал именно тот миг, когда работа была завершена?

Случайность? Провидение? Или, быть может, незримое покровительство какого-то хитроумного демиурга, собравшего эти совпадения, как ребенок собирает бусы?

Хайнлайн, уставший до мозга костей, склонялся к мысли: это было все разом. И даже больше. Какая-то злая музыка событий, в которой его роль оказалась незначительна, но неизбежна.

И не было ли это самой судьбой, что Хайнлайн так и не убрал из витрины и не уничтожил окончательно ту смертоносную, безупречно эстетическую жемчужину? Разумеется, это следовало бы сделать, но после шокирующих известий он, что вполне понятно, был занят совершенно другими вещами… Что это было – случайность, рок, провидение или сама судьба? Наверное, всего понемногу. «Во всяком случае, – подумал Хайнлайн, – это было явно больше, чем просто цепь несчастных совпадений».

По крайней мере, после долгих размышлений в одном ему пришлось себя упрекнуть: даже в этот роковой раз, несмотря на старание, несмотря на дотошность, итоговая работа не достигла визуального совершенства первообраза. Свежие, вполне съедобные паштеты, приготовленные этим утром, вышли, конечно, весьма аппетитными, но они все же не могли сравниться с игрой цветов и пропорциями эталона. Господин Пайзель попросту выбрал самый привлекательный кусок, и тем самым его художественный вкус сыграл с ним злую шутку.

Он был безнадежно обречен. Паническое бегство Хайнлайна в подъезд объяснялось довольно просто: он слишком хорошо знал, что с ним должно было вот-вот произойти и что ничто на свете не могло этого предотвратить. Агония Адама Морлока сотрясла его до костей, и еще одну подобную сцену он вряд ли смог бы вынести, не потеряв окончательно своего и без того расшатанного рассудка.

Как бы он тогда смог заботиться о Марвине? А его отец? Старик в соседней комнате, в своей скрипящей постели, все еще диктовал во сне письма своей секретарше – госпоже Купке, сбежавшей сорок лет назад в Западный Берлин, – уверенный, что обращается к директору мясокомбината.

Пайзель умер буквально за несколько минут. Но куда больше времени потребовалось парализованному Хайнлайну подняться с колен, где его руки, горло, желудок сотрясались в рвотных спазмах. Вынужденный очистить плитку от содержимого своего желудка, он провел некоторое время в торговом зале, вслушиваясь в полуобморочную немоту замершего дома. Лишь когда ему вспомнилось, что Марвин может появиться с минуты на минуту, он собрал все остатки мужества и, шатаясь на ватных ногах, побрел на кухню.

Из комнаты отца доносился скрип кроватных пружин. Старик ворчал, что так называемое калужское филе из телятины на поверку оказалось залежалым, стоило на четыре пфеннига дороже положенного и годилось разве что для собачьего корма – и его следовало бы с социалистическим приветом отправить обратно на мясокомбинат.

На улице темнота уже начала растворяться. Хайнлайн вслушивался в этот голос, глухой и острозубый, как ржавчина, и в тягучем течении рассвета перебирал в памяти каждый шаг минувшей ночи, надеясь, что не допустил ни одной оплошности, которая могла бы повлечь за собой новую беду.

Ошибок быть не должно, и, следовательно, новых проблем быть не может.

Глава 28

Он нашел беднягу Пайзеля скорченным под тем самым столом, за которым они с Марвином коротали зимние перерывы. Перед тем как рухнуть, тщедушный инспектор, словно обретя на краю гибели сверхчеловеческую силу, устроил в кухне форменный разгром: дверца шкафчика Марвина покосилась, ящики и полки зияли разинутыми пастями, сдерживавшие их шпонки торчали, как зубы из разбитой челюсти. Целое полотно осколков – баночки со специями, салатные миски, капризно расколовшиеся чашечки для эспрессо – вперемешку с потрохами опрокинутого мусорного ведра устилало плиточный пол.

И все же сквозь липкую пелену паники Хайнлайн ясно понимал: нужно мыслить наперед. Очередного визита в проклятое ледяное лоно – в хладную утробу его подвала – избежать не удастся. Но что же будет после?

То, что коллеги господина Пайзеля не будут замечать его отсутствие еще добрых четыре недели, оказалось утешительным обстоятельством. Еще приятней было ему осознавать, что о злополучной вентиляции Пайзель уже никому не успеет доложить. Однако оставался вопрос относительно его жены. С этой дамой Хайнлайн пересекался лишь мимоходом. Она помнилась ему коренастой, напористой, с голосом, от которого содрогалась стеклянная витрина.

Она, несомненно, уже дожидалась с нетерпением своего мужа. И, вне всякого сомнения, вскоре спохватится и отправится на его поиски.

И все же… Одна возможность оставалась.

Позже Норберт Хайнлайн поздравит себя с тем, что последовал мудрому совету Адама Морлока. Он действовал не сгоряча, но хладнокровно, проанализировав ситуацию до мельчайших подробностей. Лишь убедившись в целесообразности этой мысли, отправил Пайзеля сначала в холодильную камеру – но предварительно извлек из-под его локтя портфель, упрятав его в духовке, дабы не совершать лишнего захода в свой личный склеп.

Вернувшись в кухню, Хайнлайн застал Марвина за привычным делом – тот уже починил шкафчик и теперь аккуратно подметал фарфоровые осколки. Оба работали молча, пока вечерние сумерки медленно затягивали окна. Лишь когда напротив, словно разрезав мрак, вспыхнули неоновые буквы WURST & MORE, Хайнлайн нарушил молчание.

– Как думаешь, Марвин, можно спасти вентиляцию?

Он вытащил портфель из духовки, пока юноша задумчиво проходил взглядом по злополучным шахтам, тщательно взвешивая степень повреждения. Марвин внимательно следил за разговором с господином Пайзелем, и Хайнлайн был уверен в том, что парень прекрасно все понял.

– Временная конструкция тоже подойдет, Марвин.

Тот, не отрываясь взглядом от механизма, сообщил: вентиляторы не спасти, моторы сгорели дотла, нужна полная замена и новая проводка. Вскоре он уже проверял стальную утробу агрегата, вооружившись отверткой.

Тем временем Хайнлайн извлек из портфеля папку с зажимом, термос, футляр для очков, бумажник, мобильный телефон и пластиковую коробку канареечного цвета и по-хозяйски разложил все это на рабочем столе.

Марвин же не задал ни единого вопроса. Ни о хаосе, ни об исчезновении инспектора. Сам факт, что Хайнлайн сейчас скрупулезно потрошил чужую сумку, юноша воспринял как нечто должное.

В бумажнике Пайзеля оказались банковская карта, наличные, квитанции, бонусные купоны – все, что ему требовалось. Телефон, как и следовало ожидать, был заблокирован. Тем временем Марвин сообщил, что, на первый взгляд, система управления в порядке, за исключением одной прогоревшей пластины, которую придется заменить.

– Будет дорого стоить? – спросил Хайнлайн рассеянно, даже не глядя в сторону вентиляции.

– Десять евро, – ответил Марвин, склонившись к микросхемам.

– Это допустимая сумма, – пробормотал Хайнлайн, глядя в стеклянный холод экрана, где требовалось ввести код. К такой проблеме он был готов и надеялся заранее ее как-нибудь решить.

– Девять, – отозвался мальчик задумчиво.

Хайнлайн бросил на него взгляд.

– Ладно, девять, что уж там… – И вернулся глазами к экрану. – Все равно, что один евро прибавить, что убавить…

– Девять, – повторил Марвин.

Шесть цифр. Какими они могли быть?

– Девять, – повторил Марвин.

– Погоди минутку, – произнес Хайнлайн, сдерживая раздражение.

– Семь, – упрямо добавил юноша.

– Да, да… Я занят, Марвин. Понимаешь? У меня тут…

– Восемь. Четыре.

– Прошу тебя, хотя бы на мгновение…

Зажав злобно губы, Хайнлайн ткнул в экран шесть единиц. Устройство вздрогнуло и выдало: «Осталось две попытки».

Хайнлайн укорял себя за свою наивность. Забраться в телефон необходимо, другого выхода нет. Как он мог быть таким легкомысленным…

– Девять, – произнес Марвин.

…шестизначный пароль…

– Марвин, умоляю!

– Девять.

– Позволь же сосредоточиться!

Раздался металлический лязг. Марвин приблизился, вытирая о халат руки.

– Семь.

– Мне сейчас не до того, сколько стоят запчасти… – начал было Хайнлайн.

– Восемь. – Марвин поправил очки на носу, буравя хозяина взглядом, потом уставился в телефон. – Четыре.

– Ах! – Озарение. Глаза Хайнлайна расширились.

– Три девятки, затем семь, восемь, четыре, – уточнил Марвин и, не дожидаясь благодарности, достал крестовую отвертку из ящика с инструментами и принялся вновь прикручивать облицовку вытяжки.

Хайнлайн несколько секунд осмысливал услышанное, потом молча ввел код. Телефон послушно разблокировался.

На экране – шесть пропущенных звонков, все за последние полчаса. Все с одного и того же номера, а именно от супруги господина Пайзеля, которую тот записал под именем Розочка[273].

Хайнлайну претила мысль о том, чтобы вторгаться в чужое личное пространство и вынюхивать, чем живут и дышат другие, но иного выхода не оставалось. Из журналов звонков, немногословных и разрозненных, вытекало, что господин Пайзель с супругой вели лишь редкие беседы по телефону, предпочитая сухие, отрывистые текстовые послания. После долгих лет брака их сообщения сделались скупыми, как бухгалтерские справки, и сводились, как правило, к сжатым извинениям («заседание затянулось, задержусь на полчаса»), которым с другой стороны отвечали либо молчанием, либо кратким напоминанием («не забудь туалетную бумагу»). В последнее время тон этих сообщений стал резче, а упреки – колкими, доходящими до бытовых ультиматумов.

Господин Пайзель, отзывавшийся все реже и реже, раз в неделю получал от своей супруги напоминания («если ты будешь вечно молчать, легче не станет!»), которые, несомненно, являлись заключительными приговорами после сеансов у семейного психотерапевта. Из других сообщений («ну и оставайся в своем чертовом отеле») можно было заключить, что лечение приносило мало плодов, а тон переписки постепенно грубел («забирай, наконец, свои вещи!»), пока наконец не произошло примирение. Сообщение «принеси кольраби» было отправлено за два дня до того, как господин Пайзель купил своей Розочке бельгийские миндальные пралине.

Хайнлайн пролистывал страницу вниз. Ему показалось, что прошла целая вечность, хотя с тех пор, как господин Пайзель получил здесь, на кухне, то самое сообщение («не забудь захватить свою бритву»), миновало лишь всего каких-то сорок пять минут. И вновь Марвин проявил поразительный дар: несмотря на толстые линзы очков, он сквозь клубы дыма сумел разглядеть, как господин Пайзель вводил код, и – что еще удивительнее – мгновенно его запомнил.

Когда же ответа не последовало, сообщения становились все короче и громче. «Где ты?», потом вдогонку следующее «ГДЕ ТЫ?», а за ним – третье, исполненное мятежных знаков вопроса («??????»). Наконец она несколько раз звонила, последний раз – десять минут назад.

Хайнлайн колебался, палец его повис над экраном. Время поджимало. Пайзель опаздывал. Его отсутствие вскоре обросло бы вопросами. Вряд ли его супруга (вдова, поправил себя мысленно Хайнлайн, побледнев) немедленно обратилась бы в полицию, но если она знала, что в этот злополучный день он нанес свой последний визит перед отпуском именно в «Лавку деликатесов и спиртных напитков Хайнлайна», то, быть может, явилась бы сюда, чтобы разыскать его, – и вряд ли удовлетворилась бы одной лишь коробкой бельгийских миндальных пралине.

Хайнлайну пришла в голову мысль. Прошло две недели, но кто мог предугадать, на что способен Марвин? Он ведь присутствовал при том, как господин Пайзель расплачивался за пралине. А расплатился он именно…

– Э-э-э… Марвин?

Юноша обернулся к нему через плечо, не прерывая работы.

– Мне нужен пин-код, – сказал Хайнлайн, подняв банковскую карту Пайзеля.

– Семь, четыре, девять, два, – отозвался Марвин не моргнув глазом.

Хайнлайн перевел взгляд с карты на футляр для очков Пайзеля. Он надеялся выиграть хоть немного времени, но сколько ему оставалось? Немного, увы, очень немного… Если б только удалось заполучить удостоверение личности… Какой же, в сущности, странной оказалась эта ночь: шаг влево, шаг вправо – и карты рассыпались бы.

Телефон пронзительно пискнул. На экране – последнее предупреждение. Розочка написала: «ТЫ ОБ ЭТОМ ПОЖАЛЕЕШЬ!»

Хайнлайн тут же набрал лаконичный ответ и не раздумывая включил режим полета.