Текст книги "Современный зарубежный детектив-16. Компиляция. Книги 1-20 (СИ)"

Автор книги: авторов Коллектив

Третье блюдо

Дорогая Лупита,

пишу тебе в спешке. Время уже начало девятого, скоро я открою магазин, а перед этим мне нужно достать из духовки паштет. Сегодня я угощаю свою клиентуру террином из белых грибов с трюфелями, который, в отличие от pâte en croûte [282] , готовится без тестяной оболочки. На первый взгляд кажется, что так будет проще, но на самом деле все наоборот! Хорошая корочка не только радует глаз, она и дополняет вкусовое удовольствие, гармонирует с фаршем (ты же помнишь, так называют саму начинку) и – признаюсь честно – может скрыть мелкие изъяны не слишком удачного фарша. В террине же такое невозможно: его подают в маленьких горшочках, и здесь приходится полностью сосредоточиться на главном.

Я отказался от мясорубки и порубил телятину ножом, а грибы не только промыл, но и нарезал вручную кубиками. Это требует уйму труда, Лупита, малейшая небрежность тут же наказывается – особенно в вопросах приправ: ведь тосканская сырокопченая ветчина, которой выстилают горшочки, выделяет немалое количество соли. Так как мясо само по себе довольно постное, есть еще риск, что террин получится слегка суховатым. Видишь, сколько всего приходится учитывать…

Хороший паштет, дорогая Лупита, – это больше чем просто еда. Он требует изощренности и высокого ремесла – не только пекаря, повара и мясника, но также скульптора и живописца. И, помимо мастерства, он требует прежде всего терпения.

Это долгий путь, но в конце концов труд и настойчивость всегда вознаграждаются. Лишь когда достаешь паштет из духовки, становится ясно, удался ли он. Нередко оказывается, что вся работа была напрасной. И ты, безусловно, познаешь горечь неудач, но когда споткнешься, вставай снова и иди дальше! Ошибки, по своей природе, совершаются непреднамеренно, и даже самый благородный человек не всегда может уберечь ближнего от беды. Это ужасно, но зачастую происходят вещи, которых мы совсем не хотим. И тогда, особенно тогда, нельзя терять мужества! Говорю тебе это по собственному опыту – опыту, который пришлось пережить мне прошлой ночью.

Иногда, дорогая Лупита, несчастье другого оборачивается для нас самой настоящей удачей.

Твой папа Норберт

P. S. Спасибо за фотографию, твой новый велосипед мне очень понравился!

P. P. S. Марвин, как всегда, передает тебе свой сердечный привет.

Хайнлайн убрал письмо в ящик под кассой. Его движения были несколько неуклюжими: похоже, он защемил позвонок. Над правой бровью красовался синяк; он, конечно, пытался заслониться предплечьями, но до этого госпожа Роттман успела нанести ему весьма меткий и тяжелый удар. Он прошел на кухню, достал противни с паштетами из духовки, расставил их на столе остывать и отправился в коридор, чтобы посмотреть, как там поживает Марвин.

Тот стоял на коленях внизу, в лестничном пролете, и упорно оттирал плитку, на которую упала госпожа Роттман. Хайнлайн молча наблюдал за ним некоторое время. Оправдает ли себя старание мальчика, должно было выясниться, когда плитка высохнет. Пока что, судя по ржаво-красной жижице, плескавшейся в ведре, дела шли недурно.

Хайнлайн взял ведро, чтобы набрать на кухне свежей воды. Проходя мимо двери в подвал, он инстинктивно сделал крюк, стараясь обойти ее как можно дальше. Конечно, холодильная камера осталась цела и невредима. Ни взломанных дверей, ни притаившихся в темноте призраков не было. Тем не менее Хайнлайн и на этот раз не решился заглянуть внутрь. Даже когда они волокли туда госпожу Роттман и Марвин споткнулся о ноги Адама Морлока, едва сумев выпрямиться под тяжестью тела женщины, Хайнлайн зажмурился и немедленно вышел. Марвин задержался чуть дольше; судя по доносившимся звукам, он, видимо, попытался уложить отца Хайнлайна в более или менее достойном положении.

После этого заклинила задвижка; лишь совместными усилиями им удалось захлопнуть двери. Перед тем как уйти, Марвин еще раз окинул испытующим взглядом короб с электрическим кабелем. За все это время они не обменялись ни единым словом.

Хайнлайн вылил содержимое ведра в раковину и открыл кран. Затем достал радионяню с полки и уже собирался швырнуть ее в мусорное ведро, но, в последний момент передумав, осторожно, почти с нежностью, провел рукой по корпусу и спрятал ее за банками с приправами. Если он и был всерьез зол на отца, то этот гнев давно угас, уступив место горькой, почти нежной печали. И еще одному чувству. Чувству, которое невозможно было отрицать. Облегчению.

Звонкая струя переливающегося через край ведра вырвала Хайнлайна из раздумий. Он закрыл кран, потер ноющую поясницу и облокотился на раковину.

Холодильная камера осталась нетронутой, однако с тех пор, как Хайнлайн в последний раз спускался в подвал, здесь что-то изменилось. Он, наверное, и не заметил бы этого, но в самый последний миг уловил, что чего-то здесь не хватает.

Чемодан на колесиках Адама Морлока был все еще там.

Но алюминиевые ящики исчезли.

Морлок был мертв. Марвин споткнулся о его закоченевшие ноги.

Нет, подумал Хайнлайн, никаких призраков не существует.

Он поднял ведро из раковины, чтобы отнести его Марвину.

А с другой стороны…

Как тогда объяснить, что Адам Морлок продолжал вести дела, будучи мертвым?

Когда наступил полдень, небо затянулось тучами – собиралась гроза. Марвин по-прежнему неустанно стоял на коленях в коридоре, тщательно оттирая плитку. С точки зрения простого смертного, все следы были давно уничтожены, но Марвин применял к делу иные, более суровые мерки, и когда Хайнлайн попросил его на мгновение отлучиться в зал, чтобы присмотреть за госпожой Дальмайер, неудовольствие, вызванное необходимостью прервать столь важную работу, отразилось на его лице с отчетливой ясностью. Пока он отправлялся на кухню, чтобы приготовить старой даме чашечку японского зеленого чая, Хайнлайн направился в подвал.

Делал он это с огромной неохотой, но настала пора достать из чемодана планшет: Хайнлайну требовались сведения о человеке с родинкой, который представился ему как Адам Морлок – имя столь же фальшивое, как и остальные в тех паспортах, с которыми он колесил по свету. Был ли он чехом, австрийцем, поляком, а может, и в самом деле мальтийским дипломатом или центральноафриканским спецатташе, установить было невозможно. Паспорта, которые Хайнлайн обнаружил за подкладкой, были подделаны безупречно – и даже теперь, рассматривая их вблизи, он не мог усомниться в их подлинности.

Как и в пистолете, который Хайнлайн снова достал из кожаной кобуры. Конечно, это мог быть и пистолет для стрельбы холостыми патронами, но у такого человека, как Адам Морлок, это было исключено. Однажды его окружили трое подростков с ножами, и он разогнал их одним лишь взглядом. Как он тогда выразился? «Оружие существует для того, чтобы его применяли…»

Нет, это оружие было настоящим. Хайнлайн поморщился, снова сунул пистолет в кобуру и спрятал его на дно чемодана, под рубашки Морлока. Он и не собирался когда-либо вновь прикасаться к пистолету. Ложное предположение, в котором вскоре ему суждено было разувериться.

Хайнлайн достал планшет, закрыл чемодан и снова придвинул его к кафельной стене. Вдруг раздался резкий треск, заставивший его со сдавленным вскриком обернуться, после чего он, оступившись, отшатнулся назад, больно ударившись о стеллаж, и лихорадочно огляделся. Но, разумеется, там никого не было. Ни покрытых инеем мертвецов с протянутыми руками, ни других привидений. Вероятно, треснула одна из старых свинцовых труб, или, быть может, крыса проскочила по шахте грузового лифта. Краска на изъеденных ржавчиной створках холодильной камеры отслаивалась, но дверь была закрыта, плотно закрыта. Мертвецы не бродят по белу свету, даже если ночное видение в коридоре показалось ему пугающе явственным – столь явственным, что Хайнлайн почти поверил, будто эта фигура уносила что-то из подвала… Ящики, быть может? Алюминиевые ящики?.. Вздор. Бред, на который Хайнлайн не имел права отвлекаться. Действительность и без того была достаточно страшна.

Например, дело с бедным господином Пайзелем. Его уже разыскивали – гораздо раньше, чем Хайнлайн на это рассчитывал, но теперь изменить этого было нельзя. Вопрос лишь в том, когда комиссар Шрёдер вновь появится – но на этот раз не как покупатель, а как полицейский, и тогда вряд ли можно будет надеяться на дружескую беседу об изюме, вымоченном в граппе. И дело было не только в том, что Хайнлайну претила сама мысль вновь прибегнуть ко лжи и прикинуться невинным, – главное заключалось в том, даст ли комиссар обмануть себя. «Рано или поздно, – сказал он, – каждый будет найден». Не исключено, что он соберет все следы до Ландвер-канала в Берлине; поверит ли он тогда в самоубийство – это уже другой вопрос…

Хайнлайн выключил свет и с планшетом в руке покинул подвал. На лестнице его встретил глухой рокот далекого грома; он запер дверь, проверив ее дважды (разумеется, дважды), и поднялся наверх в квартиру за пакетом с зарядным устройством. На обратном пути задержался на площадке перед квартирой Роттманов. Коврик у двери («ВЫТРИ СВОИ ПЯТКИ») лежал криво; Хайнлайн наклонился и поправил его. В спине что-то хрустнуло, и он, поморщившись, распрямился, опираясь на перила. Позвонок, видимо, серьезно заклинило – вероятно, тогда, когда он слишком далеко перегнулся через перила, тщетно пытаясь в последний миг удержать госпожу Роттман от падения.

Грохот становился все сильнее. За свинцовым стеклом двери в квартиру господина Умбаха на той стороне площадки мелькнула тень. Хайнлайн не обратил на это внимания, массируя копчик. Когда он, сгорбившись, начал спускаться по истертым ступеням в магазин, ему показалось, что он – человек гонимый и более того – пленник, заблудившийся в лабиринте, где он спотыкается вслепую в поисках выхода, все больше запутываясь и теряя ориентиры. Чем отчаяннее он стремится освободиться, тем глубже вязнет в сети лжи и обмана.

Все больше людей умирали (не говоря уже о собаке), и всякий раз, когда ему казалось, что он нащупал свет, в следующую минуту оказывался во тьме гуще прежней, в то время как холодильная камера неумолимо пополнялась.

– Но, госпожа Дальмайер! – воскликнул Хайнлайн. – В такую грозу вам никак нельзя выходить на улицу!

Когда он вошел в торговый зал, гроза уже началась. Молнии разрывали небо, а перед витриной бушевал настоящий потоп.

– Немного дождя мне не повредит, – объяснила фрау Дальмайер, которая уже закончила свою трапезу и расплатилась у Марвина. – Я хоть и стара, но не сахарная.

Хайнлайн предложил ей немного подождать и – разумеется, за счет заведения – предложил ей вторую чашку сенчи.

– Это очень любезно, но мне нужно к парикмахеру, – решительно объявила старушка. – Я этот визит не пропущу.

Хайнлайн прибегнул к своему обаянию, отточенному за десятилетия. Его замечание о том, что каждый локон ее сизых кудрей лежит идеально, вызвало у госпожи Дальмайер легкий румянец, но от своего решения она не отступила.

– Я никогда не пропускала назначенную встречу. Договоренности нужны для того, чтобы их выполнять.

«А проблемы существуют для того, чтобы их решать», – подумал Хайнлайн.

– Итак, меня ждут. – Госпожа Дальмайер взяла свою сумочку. – Люди должны уметь полагаться друг на друга, не так ли?

– Разумеется.

– Всегда должны. Даже если на улице немного неуютно.

Ее «немного» в глазах Хайнлайна было настоящим преуменьшением. Он попросил Марвина принести зонт из квартиры и настоял на том, чтобы проводить фрау Дальмайер.

Парикмахерская находилась всего в нескольких десятках метров. Хайнлайн подхватил старушку под руку и провел ее мимо магазина, за угол налево, по пешеходной дорожке к дому в духе югендштиля. Ему удалось защитить ее от хлесткого дождя с помощью зонта, тогда как сам он после нескольких шагов промок до нитки.

– Это было вовсе не обязательно, – поблагодарила его старушка, когда они достигли цели, – но было очень мило с вашей стороны. – Она улыбнулась, и в тот же миг Хайнлайн увидел ту красивую – нет, восхитительно красивую – девушку, какой она была полвека назад. – Я всегда знала, что вы обладаете не только безупречным вкусом, но и добротой, столь редкой в наши дни.

Хайнлайн дождался, пока за ее спиной не захлопнулась стеклянная дверь. Ветер рвал у него из рук зонт, в мокрых туфлях булькала вода. Он поспешил обратно, прижимаясь как можно ближе к фасаду дома в духе югендстиля, но спустя несколько шагов притормозил.

Магазин рядом с парикмахерской пустовал уже много лет. Теперь на окне, заклеенном пленкой, красовалась надпись «ОТКРЫТИЕ – ДЕЛИКАТЕСЫ БЕНЬЯМИНА – ИЗЫСКАННЫЕ БЛЮДА СО ВСЕГО СВЕТА».

Хайнлайн рассматривал стилизованный логотип – повар с усами, подмигивающий ему и вскидывающий большой палец. Справа, через затопленный перекресток, приближался трамвай, и, пока он размышлял, как соотнести этот рекламный лозунг («Качество у нас в крови») с реальностью, его обдало мутной волной, и он так и не пришел к окончательному выводу.

Трамвай исчез в клубящейся пене брызг, уносясь в сторону центра города, а Норберт Хайнлайн остался стоять, как тот самый мокрый пудель из пословицы. Он встретил это происшествие с почти стоической покорностью, ибо, как отметил он с редкой улыбкой сквозь слезы, более промокшим ему все равно уже не стать. Бросив последний, испытующий взгляд на витрину, двинулся дальше. Он больше не тратил усилий, чтобы обходить бесчисленные лужи.

Хайнлайн переоделся, высушил волосы феном и спустился к Марвину, который уже нетерпеливо дожидался его за кассовым аппаратом – и сразу же устремился в коридор, чтобы продолжить свою работу над плиткой.

Хайнлайн подключил полностью разряженный планшет к сети и, пока тот заряжался, запустил свой старенький ноутбук, чтобы через интернет разузнать о своем новом конкуренте. Согласно сайту, BENJAMINS FEINKOSTBOUTIQUE являлась дочерним предприятием крупной сети супермаркетов с более чем двадцатью филиалами по всей Германии. На фотографиях сияющие молодые продавцы в зеленых футболках с подходящими по цвету платками стояли за идеально освещенными витринами с деликатесами; часть ассортимента совпадала с тем, что продавал сам Хайнлайн. Это было ожидаемо – но не цены. Разумеется, крупные компании закупают совсем другими объемами, но как им удавалось предлагать банку бретонских сардин меньше чем за шесть евро, в то время как у Хайнлайна она (с осторожно рассчитанной наценкой) стоила восемь евро девяносто – почти на треть дороже?

С досадливым фырканьем он захлопнул крышку ноутбука и, отвернувшись, принялся протирать от пыли баночки с вареньем, выставленные в витринах.

Буря снаружи бушевала с неослабевающей яростью. По ступеням из порфира перед пансионом низвергался настоящий водопад, превращая площадь в пенящийся пруд. Продавец закусочной в отчаянии возился с одним из зонтов, как одинокий моряк в разбушевавшемся море, тщетно пытающийся свернуть изорванный парус тонущего судна.

Когда Хайнлайн собирался повернуться к стеллажу с итальянскими фруктовыми дистиллятами, дверь распахнулась настежь. Ветер ворвался в зал, обдав помещение ливнем, и в тот же миг – прежде чем стих звонок на двери – в проеме выросла могучая фигура: молодой человек с козлиной бородкой уже стянул с себя промокшую до нитки куртку и опустился на свое привычное место, углубившись в экран телефона. Куртка небрежно висела на спинке свободного стула, с нее капала вода на плетеное сиденье и столетний дубовый паркет.

Хайнлайн отложил щетку для пыли, приготовил капучино и с привычной грацией поставил его на мраморную стойку. Молодой человек не счел нужным поблагодарить его, а реплика Хайнлайна о погоде (при таком дожде и собака на улицу не выйдет) осталась без ответа.

Норберт, и без того пребывавший не в самом лучшем расположении духа, был задет. Лужа, что расплылась под серой дождевой курткой его гостя, лишь усилила это раздражение. Разумеется, желания клиентов имели безусловный приоритет, но и минимальный уровень вежливости в «Лавке деликатесов и спиртных напитков Хайнлайна» был вполне уместен.

– Сегодня у нас в продаже террина из белых грибов с трюфелями, – сказал он. – Подается с зернами граната и желе из лесных ягод, которое…

– Я не голоден.

Гость все же удостоил его коротким взглядом, прежде чем снова уставился в экран телефона. Капли дождя поблескивали в его светлых, почти по-военному коротко подстриженных волосах, воротник короткорукавного поло был мокрым насквозь. На крепком бицепсе виднелась блеклая, неумело выколотая татуировка, которая могла изображать тигриную голову или, быть может, увядшую розу. Хайнлайн был далек от того, чтобы судить о людях по их внешности, но водянистый взгляд из-под белесых бровей не внушал особой надежды на высокий интеллект.

Почему этот человек являлся сюда почти каждый день? Вряд ли ради неповторимой атмосферы заведения: хотя молочный кофе Хайнлайна, сваренный из итальянских зерен манарези, был, разумеется, безупречен, это все же не повод отправляться в магазин при таком ненастье.

Хайнлайн откашлялся.

– Позвольте задать вам один вопрос…

Молодой человек неохотно поднял голову. Но стоило Хайнлайну открыть рот, как тот вдруг заметил что-то снаружи и, нахмурившись, взглянул через витрину. Хайнлайн проследил за его взглядом и увидел госпожу Лакберг, которая под проливным дождем разгружала свой фургон. Хайнлайн тотчас поспешил ей на помощь.

После того как он перетаскал в ее магазин больше дюжины коробок, спина разболелась еще сильнее, чем прежде, да и сам он промок до нитки уже во второй раз за день.

– Спасибо, – сказала Бритта Лакберг, которая сама выглядела не лучше.

Хайнлайн отметил, как замечательно ей шли эти мокрые черные волосы, так же как и маленькая щербинка между передними зубами. Все в ней ему нравилось – даже ее ногти, выкрашенные в зеленый, – на его вкус, слегка вызывающие, зато идеально сочетающиеся с цветом ее глаз.

– Это было совсем необязательно, – сказала она, слегка подрагивая от холода. – Но очень мило.

Именно эти слова недавно произнесла старая госпожа Дальмайер. Она не только подтвердила его безупречный вкус, но и назвала его хорошим человеком. Вкус Хайнлайн утратил, но, быть может, право именовать себя хорошим человеком у него еще было…

Они стояли на площадке перед входной дверью копировального центра. Небольшой навес почти не защищал от дождя, который струился по его краю и стекал на бетонные ступени. Вечерний час пик уже начался – пенящиеся потоки воды бежали по обочинам, дождь барабанил по крышам машин, застывших в очереди перед светофором у дома в духе югендштиля. Когда молодая женщина скрестила руки на груди, Хайнлайн заметил мурашки на ее предплечьях.

– У вас нет, случайно, душа? – спросил он, указывая на ее магазин.

– У тебя.

– Прошу прощения?

– Ты хотел спросить, есть ли у меня душ? – Бритта Лакберг слизнула каплю с верхней губы. – Мы ведь на «ты», ты разве забыл?

– Конечно, нет, – пробормотал Хайнлайн, краснея и незаметно массируя поясницу.

– Нет.

– Эм… нет?

– Это ответ на твой вопрос: у меня нет душа. – Она указала большим пальцем через плечо. – Но у меня есть…

Следующее слово потонуло в раскатах грома. Хайнлайн по движению ее губ догадался, что речь шла о полотенце. Он на мгновение подумывал предложить молодой женщине воспользоваться его ванной, но сразу же отбросил эту мысль как неприличную – и вместо этого пригласил ее позже на чашку согревающего травяного чая.

– У меня есть восхитительный греческий горный чай, – сказал Хайнлайн, инстинктивно переходя на тот самый тон, с которым обычно обслуживал клиентов. – С примесью фенхеля, яблочной мяты и легким ароматом ванили, который…

Хайнлайн осекся, глаза его остановились на улице за плечом Бритты Лакберг. Он вытянул шею, уставившись сквозь серебристую завесу дождя, и шагнул из-под навеса. Водопад, хлынувший ему на голову с кромки крыши, он словно не заметил.

– Норберт? – позвала Бритта Лакберг за его спиной.

Его взгляд был прикован к цепочке машин. Слева от них загорелся зеленый. Прокричал клаксон, за ним другой, и лавина из металла покатилась вперед.

– Норберт?

Он очнулся, медленно повернувшись.

– Да?

– Всё в порядке?

– Да.

– Правда? – Молодая женщина произнесла это с тревогой. – Ты выглядишь так, будто увидел привидение…

– Я… мне нужно заняться клиентом, – пробормотал Хайнлайн и одеревенело зашагал в сторону своей лавки.

Клиент к тому времени уже испарился. Кроме банкнот, прижатых солонкой, он оставил на натертом до блеска дубовом паркете еще и лужицу. Другая – куда более обширная – быстро образовалась вокруг Норберта Хайнлайна, который стоял, понурив голову, среди своих прилавков и задумчиво уставившись в точку где-то за витриной с паштетами.

Межкомнатная дверь в коридор приоткрылась; Марвин, завершив свою работу, унес ведро на кухню. Хайнлайн, насквозь промокший и со всех кончиков капавший водой, едва удостоил это вниманием.

Ты выглядишь так, будто увидел привидение…

Хайнлайн несколько оправился, но его лицо все еще напоминало маринованный сыр с плесенью, которым он утром украсил гарнир к салату. Бритта Лакберг не так уж и ошиблась со своей догадкой, хотя при ближайшем рассмотрении это было вовсе не привидение – по крайней мере, не в прямом смысле слова: ведь призрак – мертвец. А смерть, в свою очередь, предполагает, что некто был когда-то жив, чего, однако, нельзя было сказать о машине – пусть даже и признанной во всем мире вершиной немецкого инженерного гения.

Номерного знака Хайнлайн не разглядел. Но голубая, цвета небесной лазури, краска и хромированный спойлер на крышке багажника не могли остаться незамеченными, и если б оставались хоть какие-то сомнения, размышлял он, ощущая щекочущее предвкушение в носу, то они рассеялись бы при виде коричневой кожаной подушки на задней полке «Мерседеса».

Чих Хайнлайна раздался по магазину – не такой уж громкий, как предшествовавший ему раскат грома, но вполне достаточный, чтобы заставить звякнуть блюдца возле эспрессо-машины.

Он поручил Марвину заняться всеми делами до конца дня. Вспомнив о планшете Морлока, собирался было попросить парня при случае взглянуть на него, но прежде чем успел открыть рот, выдал второй чих – и поспешил наверх, чтобы в очередной раз переодеться в сухую одежду. Когда он выходил из торгового зала, Марвин уже стоял на коленях с тряпкой, вытирая пол дощатого настила.

Хайнлайн принял горячий душ и переоделся. Сумерки медленно перетекли в ночь, и когда дождь, моросивший почти до полуночи, наконец прекратился, Норберт все еще стоял у распахнутого окна своей узкой комнаты, обдумывая, как бы уложить все это в голове.

До сих пор он исходил из того, что машину Морлока либо эвакуировали, либо угнали. Первый вариант теперь можно было смело исключить, но как насчет второго? Такая кража была отнюдь не простой задачей; насколько знал Хайнлайн, этим промышляли специализированные банды. Но разве не перегоняли они свою добычу сразу за границу? И разве такие роскошные автомобили – особенно если они окрашены в столь приметный цвет – не перекрашивались ли в первую очередь?

А может быть, существовала еще и третья версия?

Меж облаков робко показалась луна, на миг вырвавшись из мрака, и залила бледно-лиловым светом пустынную площадь у закусочной. Хайнлайн стоял, всматриваясь в зеркальные лужи, мерцавшие, как расплавленное серебро, в медленных росчерках дождевых капель, что еще срывались с ветвей промокших деревьев, и тщетно пытался воскресить в памяти тот дивный, неповторимый запах влажной травы, который некогда волновал его воображение. Водопад, катившийся прежде по широкой порфировой лестнице перед пансионом Кеферберга, теперь почти иссяк – его струи стихли, оставив лишь едва слышное журчание, как будто сама ночь раскрыла свою пасть.

Ни в одном из окон старого фахверкового дома не мерцал свет, только в одной-единственной комнате на первом этаже пульсировало бледно-голубоватое свечение телевизора, перед которым, вероятно, задремал Иоганн Кеферберг, откинув голову на спинку кресла, забывший на миг о всех своих заботах и долгой бессоннице.

Лоб Хайнлайна горел лихорадкой. Он был изнурен до предела, смертельно утомлен, измучен болью в спине, с заложенным носом и мыслями, которые неотступно кружили вокруг все более сжимающегося, словно схлопывающегося внутрь себя мира, – но о сне не могло быть и речи. И потому Норберт даже не стал утруждать себя тем, чтобы надеть свою полосатую пижаму, а прямо в нижнем белье повалился на кровать и принялся размышлять о третьей версии с машиной.

Итак, за тонированными стеклами он не разглядел водителя. Если «Мерседес» не был ни эвакуирован, ни угнан, оставался, по сути, только один последний вариант: это был владелец.

Но мертвецы не водят машин.

Или?..

Хайнлайн прислушивался к последнему удаляющемуся раскату грома и к убаюкивающему журчанию воды, стекавшей из неисправного водостока на подоконник, пока наконец глаза его не смежились.

Последняя мысль перед сном касалась исчезнувших ящиков с деньгами.

Очевидно, Адам Морлок каким-то образом все еще вел свои дела. Почему бы ему было не воспользоваться для этого своим «Мерседесом»?