Текст книги "Современный зарубежный детектив-16. Компиляция. Книги 1-20 (СИ)"

Автор книги: авторов Коллектив

Когда Хайнлайн распахнул глаза, солнце стояло уже высоко в зените, изливая на землю свое обличающее сияние. С сердитым восклицанием он вскочил, торопливо оделся и поспешил вниз. На пути в кухню, бросив беглый взгляд через витрину, заметил на противоположной стороне площади какое-то небывалое оживление: любопытствующая толпа теснилась у трепещущей на утреннем ветерке ленты ограждения, что хлопала в такт колебаниям воздуха перед фасадом гостиницы Кеферберга. Взбудораженные полицейские мелькали меж патрульных машин, а у тротуара, точно хищный жук, стоял небольшой фургончик с красно-белой эмблемой местной телестудии – символ новой, жадной до сенсаций эпохи.

И вот на порфировой лестнице ему навстречу выступил комиссар Шрёдер, лицо которого, всегда склонное к добродушной строгости, ныне казалось отягощенным невысказанной тревогой. И, несмотря на всю серьезность минуты, этот невысокий полицейский не отказал себе в том, чтобы сперва осведомиться о самочувствии Хайнлайна, с неизменной своей вежливостью предложив ему вернуться в лавку, дабы побеседовать там.

Когда они наконец уселись за один из столиков у окна, опасение Хайнлайна обрело очертания кошмарной действительности и стало горькой, неумолимой правдой.

– Вы были хорошо знакомы? – спросил комиссар Шрёдер.

– Он… он был моим другом, – ответил Хайнлайн.

«Единственным», – мысленно добавил он, уставившись на узорчатые прожилки мраморной плиты.

– Что… – Его голос прервался. Он еще раз попытался заговорить: – Что случилось?

– Первый этаж, – объяснил комиссар, – залит водой. Сантиметров на десять, не меньше. Все краны в пансионе были открыты, вероятно, уже несколько дней назад. Когда вода хлынула на улицу, кто-то вызвал коммунальную службу, а та в свою очередь позвонила нам.

– Там текло не только это, – пробормотал Хайнлайн. – Его телевизор тоже.

Рыжеватые брови маленького полицейского удивленно приподнялись.

– Я видел, – пояснил Хайнлайн, указывая на потолок. – Из моего окна. Я еще подумал… странно как-то. Это было не похоже на него. Он… я имею в виду, он… сам…

– Самоубийство? – переспросил комиссар Шрёдер, слегка подавшись вперед. – Почему вы так думаете?

– В последнее время он… ну… выглядел подавленным.

– Объясните.

– У Иоганна были проблемы.

– Какие именно? – Голос комиссара по-прежнему звучал дружелюбно, почти ободряюще, но под этой вежливостью скрывался резкий и хищный следователь, не пропускающий ни малейшей детали.

– Дела у него шли из рук вон плохо, – пробормотал Хайнлайн, не отдавая себе отчета в том, что, взяв в руки солонку, машинально водит ногтем по отшлифованному ромбовидному узору на ее хрустальной грани. – У него были долги.

Снаружи хлопнула дверца полицейской машины, раздались скупые команды. На верхней ступеньке, чуть в стороне, стоял высокий мужчина в джинсах и кожаной куртке; он курил, держа сигарету в левой руке – правая оканчивалась обрубком, затянутым кожаной манжетой. Мужчина откинул со лба слипшиеся волосы, раздавил окурок каблуком и тут же прикурил новую.

– Значит… – Хайнлайн откашлялся, – значит, это не…

– Нет. Не самоубийство.

– А тогда что…

– Есть ли что-то еще, что я должен знать? – спросил комиссар Шрёдер.

Хайнлайн помедлил.

– Иоганн говорил… что связался не с теми людьми. Я не уверен, так ли он выразился, но…

– Не с теми людьми, – задумчиво повторил комиссар. – Да, это очень точная формулировка.

– Как это понимать? – Хайнлайн попытался распознать выражение на лице полицейского.

Подробности, разумеется, комиссар раскрыть не мог, но, судя по всему, это была расправа, устроенная представителями организованной преступности.

– Иоганн Кеферберг подвергся пыткам, – сообщил он Хайнлайну, лицо которого побелело. – И у него нашли крупную сумму наличными. Воду пустили нарочно, чтобы о преступлении сразу стало известно. Это была не только кара, но и предостережение, чтобы…

Внезапно раздалось ритмичное пиликанье. Комиссар Шрёдер извинился и, неуклюже порывшись в заднем кармане вельветовых брюк, извлек оттуда телефон.

– Нет, начальник, – перебил он спустя мгновение, едва скрывая раздражение. – Я не дремлю, а сижу напротив тебя.

Хайнлайн проследил за взглядом комиссара сквозь узорчатую решетку окна и в тот же миг различил на другой стороне улицы фигуру звонящего – именно того длинноволосого человека в потертой кожаной куртке, что стоял, освещенный косыми лучами утреннего солнца, на широкой каменной лестнице и, размахивая своим обрубленным предплечьем, словно дирижер без оркестра, задавал ритм той резкой металлической фразе, что с хрипом и насмешкой рвалась из смартфона в руке низкорослого полицейского.

– Есть ли новости из лаборатории? – спросил тот в телефон.

Хайнлайн вежливо отвернулся, но обрывки недовольного ответа все же донеслись до его слуха.

– Я так и думал… – Кивнув, комиссар Шрёдер прервал разговор, пообещав вернуться на место происшествия через несколько минут.

О тех нескольких минутах, что пронеслись, как порыв ледяного ветра, в памяти Норберта Хайнлайна остались лишь фрагменты. Когда комиссар с нарочито деловым выражением лица заговорил о причине своего визита двухдневной давности – о странном исчезновении господина Пайзеля, – Хайнлайн, точно заведенный автомат, отвечал дежурными фразами, ни одна из которых не проникала в глубину его собственного сознания. Даже когда он, спрятавшись за дверью лавки, наблюдал, как господин Шрёдер минует закусочную и направляется обратно к пансиону, мысли его вращались, словно сорвавшаяся с оси карусель, вокруг одного-единственного слова, тогда как звяканье дверного колокольчика в магазине звучало в его ушах как погребальный звон.

Одно-единственное слово – искаженное в его памяти, но все же явственно услышанное, двусложное, короткое, как удар плетью, – вонзилось в его нутро, словно железо в мягкую плоть. Оно принесло с собой осознание страшной истины.

Норберт Хайнлайн осознал, что на его совести еще одна человеческая жизнь.

Дорогая Лупита,

есть вещи между небом и землей, которые нам неподвластны. Вещи, которые УПРАВЛЯЮТ НАМИ, – вещи, на которые мы не имеем ни малейшего влияния. Помнишь ли ты, что я недавно тебе писал? «Делай всё с любовью без расчета… и тогда воздастся тебе с прибылью».

Это заблуждение, Лупита! Даже самый благородный из нас не застрахован от того, чтобы принести горе и страдания своим близким. Какой толк в том, чтобы быть хорошим человеком? Какой прок в том, чтобы помогать другим, если эта помощь невольно оборачивается смертью и гибелью?

Мы живем в разных мирах, Лупита. Говорят, что тот мир, в котором живу я – высокотехнологичный и рациональный, – якобы намного совершеннее твоего. ЯКОБЫ, заметь. А на деле я влачу свое существование в холодном, ориентированном лишь на постыдную выгоду мире. Где я не в силах довериться никому, где каждое слово, слетающее с уст, кажется нелепым и предательским, – кому мог бы я излить свои сомнения? Кто поверит мне, если я расскажу, что смерть, хотя и вплетена в ткань жизни, отнюдь не представляется мне окончательной? Что умершие, быть может, живут в нас, ходят рядом, дышат тем же воздухом, оставляя свои едва заметные следы? Что они способны вернуться в наш зыбкий мир, чтобы столкнуть нас лицом к лицу с прошлым, о котором мы тщетно мечтали забыть? Что они приходят, чтобы завершить дела, которые не успели завершить при жизни, – дела, что, словно обломки их неоконченного дыхания, остались лежать в пыльных углах бытия? Те самые ВЕЩИ, которые нам неподвластны и от которых мы тем не менее зависим? Зависим до такой степени, что другие люди погибают, хотя мы вовсе этого не желаем?

Меня бы подняли на смех, объявили бы безумцем (чем я, возможно, и…)

В этот миг в магазин вошел Марвин и направился прямиком к двери в кухню. Хайнлайн сунул письмо в ящик под кассой и окликнул его. Весть о смерти Иоганна Кеферберга юноша воспринял без всяких видимых эмоций.

– Сегодня магазин не работает, Марвин. Я потом приготовлю телячий паштет. Можешь взять выходной – ты его заслужил.

Не отвечая, Марвин направился к своему шкафчику и надел белый рабочий халат. Проверил перед зеркалом, ровно ли сидит кепка, поправил ручки в нагрудном кармашке, потом взял пульверизатор и тряпку и начал натирать дверцы холодильников. Хайнлайн пожал плечами, отвернулся и сел за один из приоконных столиков, сложил руки под подбородком и уставился в окно. Толпа зевак перед пансионом медленно расступалась, и к перекрестку неспешно подъехал катафалк.

«Ах, Иоганн… – подумал Хайнлайн. – Если б я только знал, что…»

Нет. Этого никто не мог знать. Равно так же, как Хайнлайн не мог предвидеть, что Иоганн Кеферберг не задремал перед мерцающим телевизором, а уже давно был мертв.

Я лишь хотел тебе помочь…

На самом же деле все обстояло ровно наоборот: Хайнлайн сам предал своего друга, сам отдал его на заклание – безмолвно, как предатель, которого уже невозможно оправдать. Безотчетное, почти животное отвращение Иоганна Кеферберга к деньгам оказалось более чем оправданным: оно исходило не из банального презрения к материальному, но из смутного предчувствия того, что эти бумажки несут в себе какую-то изначальную скверну. Когда Кеферберг сказал, что деньги грязны не только внешне, он, пусть и не ведая до конца всей правды, оказался ужасающе прав. Ведь эти купюры были не просто грязны. Они были фальшивыми.

Фальшивые деньги.

Случайно подслушанное слово, которое все объясняло.

Комиссар Шрёдер говорил о мести, о возмездии, об организованной преступности. Ничего из этого Хайнлайн тогда не понял. Лишь когда комиссар заговорил по телефону со своим коллегой, все кусочки мозаики встали на место. Иоганн связался не только не с теми людьми, он еще и свои долги пытался отдать фальшивками. За это его и наказали.

Его замучили. Подвергли пытке.

У Хайнлайна болезненно сжалось сердце. В воображении вспыхнули картины: ногти, вырванные клещами, колени, раздробленные молотком, и прочие леденящие душу зрелища, которыми обманутые мафиозные боссы осуществляли свое мщение, не только нанося своим жертвам травмы, но и отнимая у них последние крохи достоинства.

Катафалк медленно вывернул на перекресток и, словно тень, растворился в северной дали, оставив за собой лишь слабый след похоронной печали, растворившийся в пыли дороги. Хайнлайн с усилием сглотнул тяжелый, как свинец, комок в горле, пытаясь проглотить всю боль и немоту этого прощания.

Прощай, мой друг… Теперь я один. По крайней мере, ты не закончишь, как остальные, внизу, в холодильной камере. И все же твоя смерть на моей совести. Прости меня!

Сквозь оконные прутья солнечный свет проливался в магазин, вычерчивая на полу ромбовидную сетку. Минутная стрелка старинных часов над киоском с сосисками дернулась и прыгнула на целый час вперед. Ровно десять. Впервые за более чем столетнюю историю «Лавка деликатесов и спиртных напитков Хайнлайна» была закрыта. По крайней мере, этим долгом Хайнлайн был обязан своему старому другу.

Из кухни доносился шум воды; Марвин донес лейку до двери магазина, чтобы полить своего подопечного – молодой каштан.

– Можешь идти домой, – устало повторил Хайнлайн. – Я потом сам навещу госпожу Дальмайер. Она наверняка поймет.

Марвин напомнил Хайнлайну, что старушка не появлялась в магазине уже два дня и что, вероятно, ее не будет и сегодня. Болезнь тут ни при чем: напротив, он ее видел. Стоило только пройти за угол, чтобы лично в этом убедиться.

Так Хайнлайн и поступил. Он пошел туда, куда его влекли предчувствия, и, остановившись перед витриной гастрономической лавки Бенджамина, устроенной на первом этаже этого старинного дома в стиле югендстиля, убедился в правоте слов Марвина. Госпожа Дальмайер восседала за одним из тех безупречно освещенных кофейных столиков, что притягивали взгляды своей театральной постановочностью. Она выглядела не только здоровой, но и преисполненной редкостной бодрости духа: ее лицо сияло той умиротворенной радостью, что озаряет женщин лишь в часы долгожданного покоя, а улыбка на устах напоминала солнечный блик на хрустальном бокале. Женщина с восторженным видом склонилась над тарелкой, которую ловким жестом поднес ей молодой человек в зеленой футболке и соответствующего оттенка шейном платке, украшенный аккуратной бородкой, будто специально отточенной для того, чтобы придавать его облику оттенок элегантной небрежности. Очевидно, для своего второго завтрака она выбрала блюдо дня – Paté en croûte apricots, canards[284], окруженную домашним муссом из яблок и слив, как гласила табличка с деревянной рамкой под знаком усатого шеф-повара. Конечно, это произведение гастрономического искусства не могло сравниться с изысканными, тончайшими композициями Хайнлайна, но выглядело оно вполне достойно и стоило к тому же на треть дешевле, чем аналогичное блюдо из ассортимента его собственного магазина.

Судя по ее сияющим глазам, блюдо, несомненно, пришлось ей по вкусу – и хотя Хайнлайн не слышал ее слов, он без труда прочел их по ее ярко-красным накрашенным губам (ах, да вы просто ВОЛШЕБНИК!), тем самым словам, которыми она прежде выражала свой восторг перед его кулинарным мастерством. Молодой человек, несомненно, в кратчайшие сроки усвоил, как следует обращаться с госпожой Дальмайер, и, подобно тому как Хайнлайн годами воспроизводил этот ритуал, ответил ей, вероятно, таким же обаятельным комплиментом – о ее прическе, судя по девичьему хихиканью и смущенному движению руки к аккуратно уложенным голубовато-серым локонам.

Хайнлайн отвернулся и с тяжелым сердцем зашагал обратно, прекрасно понимая, что потерял не только своего последнего друга, но и последнюю постоянную клиентку. И все же он был не совсем одинок: обогнув угол, увидел не только Марвина у каштана, но и своего последнего жильца, молчаливого господина Умбаха, стоявшего у окна гостиной над магазином и поливавшего герань в горшках на подоконнике.

За исключением утраченного чувства вкуса, через несколько дней Норберт Хайнлайн – по крайней мере физически – окончательно оправился.

Закончив беглый, но точный анализ сложившейся ситуации (а для проницательного ума эта операция не заняла и минуты), он отреагировал на появление нового конкурента в манере осторожного стратега: сократил ассортимент свежих паштетов ровно наполовину, а тем самым и расход материалов. Это решение, принятое без колебаний, было продиктовано не только холодной деловой рассудочностью, но и тайной радостью, что удалось на время обмануть судьбу, ускользнуть из ее капканов, пусть и ценой добровольного сокращения собственного богатства. «Качество, – утверждали его конкуренты, – у нас в крови». Ну, в этом отношении Норберт Хайнлайн мог бы поспорить с любым человеком на свете. Тем не менее нельзя было не признать, что угроза переполнения нависла не только над холодильной камерой в подвале – обе морозильные камеры в задней части кухни также постепенно заполнялись его, безусловно, высокохудожественными, но невостребованными изделиями.

Вечером Хайнлайн еще долго не мог уснуть, тщетно пытаясь прогнать из помутневшего разума угрызения совести, страхи и сомнения. И если ему все же удавалось забыться сном, он засыпал с надеждой, что наутро проснется от дурного сна, чтобы очнуться в отрезвляющей реальности под резкий звон будильника.

Два дня спустя после их беседы комиссар Шрёдер вновь появился в магазине. Относительно убийства Иоганна Кеферберга он был немногословен, а вместо этого задавал вопросы о пропавшем господине Пайзеле.

Хайнлайн смутно припоминал их последнюю беседу, но его ответы, судя по всему, выглядели правдоподобными. Он не стал отрицать, что господин Пайзель действительно заходил в магазин незадолго до своего исчезновения. И даже в состоянии шока после известия об убийстве своего единственного друга оказался достаточно сообразителен, чтобы не поинтересоваться, откуда все-таки полиция получила эту информацию – от свидетеля ли, или из уст Розочки, той самой уважаемой госпожи Пайзель, – в сущности, это было второстепенным.

Пока меры предосторожности, принятые Хайнлайном, казались эффективными: следователи проверили движение средств по банковской карте господина Пайзеля и сигналы его мобильного телефона до Берлина, где след на данный момент терялся. Удастся ли вновь его обнаружить – через гостиницу или такси до Ландвер-канала, – предстояло еще узнать. Важно было одно: чтобы эта нить не оборвалась возле Хайнлайна, а вела от него прочь – что, похоже, и имело место быть, ибо комиссар Шрёдер не выказал и намека на подозрение, а, напротив, приобрел еще две порции трюфельного паштета из утиных печенок с персиками, чья структура и цветовая гамма, по его мнению (и вполне справедливо), напоминали картину Фриденсрайха Хундертвассера[285].

Учитывая все остальные проблемы, облегчение Хайнлайна оказалось недолгим. Во время своих мимолетных походов к холодильнику в подвале он лишь на миг с отвращением задерживал взгляд на двух ящиках с их смертоносным содержимым, проклиная день, когда вручил Адаму Морлоку ключи, – с той поры его до того мирная жизнь все более выходила из колеи и, казалось, грозила закончиться полным крахом.

Однако до того, чтобы без противления принять свою судьбу, Хайнлайн был еще весьма далек. Оставались и проблески света – например, разговоры с Бриттой Лакберг, к которой он привязывался все сильнее, так что все чаще приносил ей кусочек паштета En croûte Richelieu[286] или маленькую Bouchée à la Reine[287]. И пусть дневная выручка неуклонно падала, но все же находились случайные покупатели или госпожа Глински, что не только себя, но и коллег в банке снабжала изысканным песочным печеньем и экзотическим чаем. Даже молчаливый юноша с острой козлиной бородкой продолжал неуклонно заказывать свой кофе с молоком – и тем самым спасал почтенную лавку деликатесов и спиртных напитков Хайнлайна от полного запустения и осиротелости.

* * *

«Шесть человек – и одна собака – уже мертвы. Разве этого недостаточно? – подумал Хайнлайн, когда после закрытия магазина копался в одной из двух морозильных камер, пытаясь освободить место для оставшегося лососевого террина. – Неужели, – спрашивал он себя, – неужели можно – да разве я в своем уме! – рассчитывать на то, что все это наконец закончится?»

Мысль была понятная, хотя и, увы, похожая скорее на отчаянный крик, ибо среди плотно набитых в камеру пакетов замороженных продуктов проступило нечто, что Хайнлайн сперва не смог толком определить, ибо лишь при ближайшем рассмотрении различил в нем человеческий палец.

– Я сделал все что мог, Марвин. – Хайнлайн сидел на полу в узком пространстве между шкафчиком Марвина и стеллажом с чистящими средствами, сжав колени руками. – Правда, – всхлипнул он, – но я больше не в силах тебя защитить. У меня не осталось ни капли сил, прости меня.

Юноша молча смотрел на него сверху вниз.

– Вот, – Хайнлайн указал на отрезанный палец, валявшийся возле морозильной камеры. – Они… они нашли меня.

Иоганн Кеферберг пытался расплатиться по своим долгам фальшивыми деньгами – за это его убили. Его пытали (!), содрогнулся Хайнлайн, и не только в наказание, но, видимо, и для того, чтобы узнать, откуда взялись эти деньги. Возможно, Иоганн промолчал, но, вероятнее всего, нет. Бесспорным оставалось лишь одно: цепочка фальшивых денег была пущена в ход, и ее след вел, как извилистая тропа на затуманенном берегу, не так уж и далеко – всего лишь несколько шагов через площадь. Неудивительно, что эта цепочка оборвалась именно на его пороге, в лавке Норберта Хайнлайна, и теперь он, как подозреваемый виновник всей этой темной истории, должен будет отвечать перед судьей, чье имя звучало в его ушах с глухим эхом неизбежного приговора.

– Это предупреждение, – пробормотал Хайнлайн.

Примерно такое же, как и тот лошадиный череп, что он когда-то видел в фильме «Крестный отец». «Я сделаю ему предложение, от которого он не сможет отказаться…» Но на этот раз послание было иным. Ты – следующий.

– Ты должен исчезнуть, Марвин. – Хайнлайн испуганно оглянулся в сторону распашной двери в торговый зал. – Они… они скоро будут здесь.

Это была лишь догадка. Тот, кто присылает отрезанные пальцы, может позволить себе и подождать, пока жертва окончательно не сойдет с ума от ужаса. Ну а в случае Норберта Хайнлайна на это потребовалось бы всего несколько секунд.

– Уходи! – повторил он с отчаянием.

Марвин не двинулся с места. То, что Хайнлайн воспринял как предупреждение, даже угрозу, нисколько не впечатлило юношу – слегка изогнутый указательный палец с коротко остриженным ногтем, принадлежавший крепкому, явно ухоженному мужчине, аккуратно отсеченный сверхострым ножом, если судить по гладкой линии среза.

– Они идут за мной. Ты… – Голос Хайнлайна дрогнул. – Ты еще молод, у тебя все впереди! Беги! Возьми деньги из кассы. Их немного, но лучше так, чем совсем ничего. – Это было все, что он еще был способен вымолвить. – Эти чертовы ящики… Зачем я только… Что ты делаешь?

Юноша присел на корточки, поднял палец и швырнул его в мусорное ведро.

– Разве ты не понимаешь?! – вскричал Хайнлайн. – Ты в опасности! Ты должен…

Марвин жестом заставил его замолчать, развернулся на носках и вышел из кухни. Хайнлайн слушал удаляющиеся шаги, пока до него не донесся скрип створки двери в торговый зал, но вместо привычного дребезжания колокольчика послышался скрип двери, ведущей в подъезд. Через полминуты Марвин вернулся из подвала, распахнул дверь бедром, поставил на пол один из алюминиевых ящиков, достал из шкафчика монтировку и принялся взламывать запоры.

– Марвин! Ради всего святого, что ты творишь?

Щелкнул замок, крышка ящика откинулась. Как и другие, он был доверху набит пачками денег – грязных, затертых. Марвин вытащил двадцатиевровую купюру и посмотрел через нее на свет.

– Я… я всего лишь хотел помочь Иоганну… – простонал Хайнлайн.

Марвин вынул еще одну банкноту, разгладил ее на колене, поправил очки на переносице, вытянул руку и пристально вгляделся в купюру в свете неоновой лампы. Его худое лицо в резком свете выглядело еще бледнее, чем обычно.

– Выглядит чертовски правдоподобно, – пробормотал Хайнлайн. – Откуда мне было знать, что это…

– …ф-фальшивка?

– Да.

Марвин провел рукой перед лампой, наблюдая, как свет играет на замасленном бумажнике.

– Это не так, – произнес он. – Она настоящая.