Текст книги "Современный зарубежный детектив-16. Компиляция. Книги 1-20 (СИ)"
Автор книги: авторов Коллектив
Соавторы: Ю Несбё,Алиса Валдес-Родригес,Адам Холл,Штефан Людвиг,Ли Чжонгван,Эш Бишоп,Саммер Холланд,Терри Дири
сообщить о нарушении
Текущая страница: 240 (всего у книги 337 страниц)
16
Обратный отсчет
В ноябре мне позвонили с номера с кодом Нью-Йорка. Мужчина по имени Майкл сказал, что он работает в CNN и готовит программу о загадках медицины.
– Мне очень понравилась ваша радиопередача. Может быть, вам будет интересно поработать вместе с нами? – сказал он.
Сначала я хотел категорически отказаться, но чем дольше разговаривал с Майклом, тем больше проникался симпатией к нему. Он сказал, что еще учится на медицинском факультете, но устроился на CNN, чтобы стать медицинским телерепортером. Он упомянул книгу Сусанны Кахалан «Горящий мозг», в которой она рассказывает, как редкая форма энцефалита сделала ее неадекватной, агрессивной и оторванной от реальности.
– Ваши попытки поставить Винсу диагноз во многом похожи на эту историю. Странности в поведении, непонятная болезнь в тюрьме, общее недоверие к нему – все это печально, но это необходимо рассказать людям, – продолжил он.
– Будем надеяться на счастливую развязку, – ответил я, прежде чем проинформировать о ходатайстве о помиловании.
Сначала я колебался. Но затем подумал, что рассказ о деле Винса по общенациональному телевидению может заставить людей во власти принять правильное решение. Через несколько дней я прилетел в Нью-Йорк, встретился с Майклом и его коллегами и записал интервью в студии CNN.
Это было немного сюрреалистично. Порой мне казалось, что перед камерой я играю роль самого себя – непредвзятого врача, который считает бедственное положение Винса вопиющей несправедливостью. Я не хотел, чтобы история Винса стала очередным эпизодом драматического представления, чтобы кому-то показалось, что я привлекаю внимание к собственной персоне.
Но после бесплатного путешествия в Нью-Йорк и обеда в дорогом ресторане не усомниться в моих мотивах было трудновато.
– Отлично, Бенджамин, – сказала продюсер Моника откуда-то из темноты. – Давайте попробуем еще раз. Что вы думаете об этом умопомрачительном совпадении с одной и той же фамилией у вас и у убийцы?
Это было совсем непохоже на работу с Сарой. И дело было не только в гриме, камерах и софитах. Дело было в вопросах, которые Моника не задавала.
Почему это так важно для вас?
Чего вы надеетесь достичь с делом Винса?
Как дело Винса может сказаться на тенденции к массовому лишению свободы?
Вокруг сновали гримеры, занимаясь моим лицом и прической. Я думал, что сказала бы Дейдре, увидев меня здесь.
«Это никакой не медицинский детектив! – так и подмывало меня закричать между дублями. – Больной человек умирает в тюрьме. Это вопрос милосердия. Это вопрос сути наших идеалов. Это вопрос основ гуманности нашего общества».
Но на самом деле после четвертого дубля я всего лишь спросил, все ли нормально получилось.
– Вы отлично справились, – сказала Моника.
После съемочного дня я предложил сотрудникам CNN составить мне компанию в посещении крупнейшего в мире медицинского центра для больных Хантингтоном, которым руководит доктор Тони Лечич. Он располагался буквально в пяти минутах ходьбы от студии, и я был уверен, что они заинтересуются.
Все вежливо отказались.
Но я не остался в одиночестве. Повидаться со мной приехал мой близкий друг Джейми из Мэна, так что мы встретились с ним у штаб-квартиры CNN и отправились в путь сквозь противный ледяной ветер. По дороге я рассказал, что познакомился с доктором Лечичем на конференции по проблемам болезни Хантингтона, был впечатлен его душевным отношением к неизлечимо больным людям и договорился об экскурсии по интернату, в котором живут более пятидесяти пациентов.
Из окон интерната доктора Лечича открывались чудесные виды на Центральный парк, а снаружи он был больше похож на музей, чем на жилище людей с особыми потребностями. Но, оказавшись внутри, нам сразу стало ясно, что картин мы не увидим.
Вокруг были пациенты. Кто-то неуверенно перемещался с ходунками, кто-то на инвалидных креслах. Кто-то громко разговаривал, кого-то кормили с ложечки в постели. Некоторые были ходячими, некоторые были под действием успокоительных. Однако все без исключения оживлялись, когда с ними заговаривал доктор Лечич.
Доктор Лечич рассказал, что пожилой мужчина со слегка искривленным ртом был блестящим математиком, а теперь упорно старается сохранить свою самостоятельность и гуляет по коридорам. Мужчина, с отсутствующим видом смотрящий в окно, много лет держал книжный магазин в Верхнем Вестсайде и иногда по памяти цитирует фрагменты из «Генриха V». Лежачая пациентка лет пятидесяти с небольшим некогда была педиатром. Мы с трудом разбирали ее речь, а доктор Лечич понимал каждое слово и хвалил ее заслуги перед медициной, поглаживая по голове.
Доктор Лечич светился преданностью и любовью к своим пациентам. Они обожали его, и было очевидно, что он создал для каждого из них особенный дом, где можно достойно прожить остаток дней.
При этом обстановку нельзя было назвать тихой и спокойной: гомон голосов, шарканье ног, падающая на пол еда, недоуменные взгляды пациентов. Посещение подобных мест производит гнетущее впечатление на большинство людей.
Так произошло и с Джейми.
– Здесь всегда так? – спросил он.
– День на день не приходится. Никогда не знаешь, чего здесь ждать, – с улыбкой ответил доктор Лечич.
Через час наступила пора прощаться. Я поблагодарил доктора Лечича за знакомство с его миром. Идя вместе с ним к выходу, мы прошли мимо группы медсестер, заступавших на ночное дежурство.
На улице уже стемнело. Холодный осенний ветер пробирал до костей. Я застегнул куртку, надел шапку и шарф и засунул руки в карманы. Джейми стоял в оцепенении, на его глазах были слезы.
– Какая жестокая болезнь. Я и не знал, – сказал он.
Я кивнул и тоже прослезился. Под одной крышей собралось так много трагедий, что осмыслить это было нелегко. Винс медленно угасал на моих глазах вот уже несколько лет, и финал его истории был очевиден. Он будет похож на то, что мы только что видели.
Слезы на моих глазах навернулись еще из-за мыслей о поразительно беззаветной работе доктора Лечича и его коллег. Мне довелось увидеть один из величайших примеров врачевания. Доктор Лечич отказался от доходной частной практики, чтобы оказывать помощь одному из самых тяжелых контингентов больных.
Насколько бы все было иначе, если бы Винс оказался в интернате доктора Лечича, а не в вирджинской тюрьме. Если бы ему вовремя поставили диагноз, если бы он жил в больничной палате под опекой заботливых врачей, а не в голых бетонных стенах своей камеры.
Может быть, таким местом для Винса станет Бротон, подумалось мне. Но прежде всего нужно вытащить его из тюрьмы.
Сюжет CNN должен был выйти в эфир только через несколько месяцев, и до этого Дон, Джери и я находились в коконе тишины остаток 2016-го и большую часть 2017 года.
Мы знали, что обычно губернаторы тянут с помилованиями до конца срока полномочий. Помилования, даже условные, бывают политически рискованными, особенно в случаях насильственных преступлений. Дон и Джери считали, что начинать публично давить на губернатора еще рано.
– Но почему? Винс может умереть в любую минуту. Угасающему человеку каждый день важен, – возмущался я в начале года.
– Если только нет признаков того, что он умрет в ближайшие полгода, активная общественная кампания может привести к обратным результатам, – объяснила Джери. – Нужно, чтобы губернатор подошел к делу Винса вдумчиво и принял правильное решение, не опасаясь негативного пиара.
– Какого еще пиара? Вроде того, который получил Макдоннелл? – взвился я.
Спустя десять дней после отставки бывшему губернатору Вирджинии были предъявлены обвинения в коррупции[250]. Он и его жена получили от спонсора подарки на сумму 130 000 долларов, в том числе золотые часы Rolex. Макдоннелла приговорили к двум годам тюрьмы, и я мечтал, чтобы он оказался в одной камере с Винсом. Но Макдоннелл так и не провел в тюрьме ни дня. Верховный суд отменил его приговор.
– Я понимаю, что это раздражает, Бенджамин, – согласилась Дон.
– Да еще как! Винс сидит за решеткой уже тринадцать лет. А этого губернатора осудили на два с половиной года и оправдали, – не унимался я.
– Приходится набраться терпения. Штат обязан провести свою юридическую экспертизу, – ответила Джери.
Я знал, что власти штата сообщили, что рассматривают дело Винса, а перед тем, как губернатор примет решение, свое расследование должен провести Совет по помилованиям. Все это занимает время.
Однако знать, как все устроено не значит соглашаться с этим. Я уже начинал беспокоиться, не опоздали ли мы.
Ожидание решения по ходатайству о помиловании быстро стало невыносимым. Губернатор Маколифф мог в один момент, едва ли не одним движением руки полностью изменить ход жизни Винса. И моей тоже. Меня злило, что он не сделал это сразу же. Мне не давало спать сознание того, что ждать придется недели, месяцы или почти целый год. Я часами старался разгадать, как губернатор относится к болезни, смертному приговору и тюремному заключению.
Стресс давал о себе знать. Я был рассеян, нетерпелив с детьми и не уделял должного внимания Дейдре.
– Ты должен заняться собой, пока не выгорел, – заметила Дейдре в испанском ресторанчике, куда мы зашли отдохнуть после трудной недели. – Ты уже пол-ужина сидишь в своем телефоне.
В промежутках между блюдами я читал интервью с губернатором, пытаясь уловить, как он отнесется к нашему ходатайству. Я отложил телефон и демонстративно выключил его.
Но этого оказалось недостаточно.
– Мне нужен мой прежний Бенджамин, – продолжила Дейдре. – Тот, который обращал на меня внимание. Сейчас я даже не знаю, на каком месте в списке твоих приоритетов. И потом, я боюсь за тебя. Ты сам себя загнал.
Она была права. Как преподаватель я всегда советовал студентам остерегаться выгорания – самой серьезной угрозы здоровью врача. Постоянный стресс от ответственности за жизнь пациентов, бесконечные рецепты, вопросы больных и изматывающий график дежурств способны нанести серьезный урон психическому здоровью врача. Ему может стать трудно возвращаться к обычной жизни в качестве супруга и родителя. Он не может позволить себе думать о чем-то другом, кроме своей работы, иначе станет в собственных глазах бездушным эгоистом.
– Прости, что отвлекался. Просто чувствую себя таким беспомощным, – признался я Дейдре.
– Вовсе нет. Ты делаешь для этого человека все, что в твоих силах, – не согласилась Дейдре.
Порой мне так не казалось. Я думал, что могу всего лишь приезжать к Винсу по выходным. И поэтому делал это как можно чаще.
Странным образом эти месяцы ожидания складывались для Винса удачно. Я нервничал, а он был относительно спокоен. За исключением редких дистанционных консультаций доступа к психиатру у него по-прежнему не было, но зато его дважды возили к неврологу в Ричмонд. Винс ежедневно получал СИОЗС, а знание того, что на воле его делом занимается целая команда юристов и врачей давало ему надежду, которую я старался укреплять в каждый свой приезд. Я поставил ему задачу думать о жизни после тюрьмы и старался убедить в том, что он будет полезен людям. Говорил, что буду привозить к нему в Бротон студентов-медиков, и он будет рассказывать им о своей болезни. Напоминал, что там он сможет принимать посетителей в любое время, а не по графику начальника тюрьмы.
Мне нравилось мечтать вместе с Винсом о дне освобождения. Я организую его перевозку медицинским транспортом из Вирджинии в Северную Каролину. По пути мы заедем в Эшвилл, чтобы перекусить в его любимой пиццерии. Потом мы приедем в Бротон, где Винса встретят его новые врачи и он спокойно войдет в свой новый дом.
Меня удивляло, что временами Винс казался более стойким, чем я. Тюремная жизнь заставляет многих заключенных испытывать состояние выученной беспомощности, которое является следствием психологической травмы. Подобно жертвам абьюзивных отношений, заключенные часто не чувствуют себя хозяевами собственных судеб и погружаются в глубокую летаргическую депрессию.
Но не Винс. Несмотря на все перенесенные болезненные удары, он сохранил желание жить и приносить пользу людям. На каждом свидании я вдохновлялся инстинктивным стремлением Винса бороться за свою жизнь. У него бывали периоды депрессии и даже суицидальные мысли, но каждый раз он отбивался от них и обращался за помощью к администрации тюрьмы, социальному работнику или ко мне. Он говорил мне, что хочет жить и прожить достаточно долго, чтобы снова получить возможность как-то помогать людям.
Если кто-то и чувствовал беспомощность в эти месяцы, то я сам. И когда при общении в тюрьме Винс спрашивал, как у меня дела, мне казалось абсурдным рассказывать о своих проблемах. Много ли значат мои заботы по сравнению с его положением? Действительно ли ему так важны мой стресс или домашние дела?
Но Винсу так не казалось. Когда я откровенно рассказывал ему о своих проблемах, он проявлял участие. Винс велел мне как минимум час в день проводить на улице с Каем и Леей – свежий воздух и природа сближают людей. Он сказал мне, что Дейдре нуждается в поддержке и ей нужны не красивые жесты, а повседневная забота: «Сварите кофе и принесите ей».
Было несколько странно консультироваться по проблемам семейной жизни с разведенным мужчиной, отбывающим пожизненный срок. Но я с благодарностью принимал советы Винса. Это помогало мне понять, каким он был врачом – неординарным и заинтересованным помогать пациентам в любых жизненных аспектах.
Такая смена ролей была полезна нам обоим. Ненадолго Винс становился моим врачом и консультантом, а я превращался в человека, нуждающегося в помощи.
Привозить Винсу подарки мне не разрешили, но можно было посылать ему книги по почте. В том году мы отправили Винсу «Просто помиловать» Брайана Стивенсона [Бомбора, М., 2023], «Команду соперников» Дорис Кернс Гудвин и «Несломленный» Лауры Хилленбранд. Из-за резкого ухудшения мелкой моторики Винс почти не мог писать, но читал и удерживал в памяти информацию. Мои посещения стали похожи на тюремный кружок любителей чтения – каждый рассказывал о своей реакции на недавно прочитанное.
Дейдре прислала Винсу книгу о йоге. «Позы принимать я не могу, но мне понравилась вся эта… как ее?» Он замер с открытым ртом, словно силясь вытолкнуть из него нужное слово. «Вся эта философия», – закончил он фразу и попросил прислать еще что-нибудь о духовности.
Приехав домой, я отправил ему отрывки из философского трактата Альберта Швейцера «Благоговение перед жизнью»[251], подчеркнув самые важные места. Винс прочитал его, и, когда я приехал снова, мы поговорили о том, что значат идеи Швейцера для нас, врачей.
– Это значит относиться с уважением ко всем живым существам. К животным. К больным. К таким, как я, – рассудил Винс.
– Думаю, доктор Швейцер говорит, что все мы в одинаковой мере стремимся жить, у всех есть воля к жизни, – ответил я. – Это-то и делает нас людьми: признание своей погрешимости и наличия общей для всех цели – жить.
– Вот почему я стал врачом, – заметил Винс.
– Да. Наш врачебный долг состоит в том, чтобы помогать тем, кому плохо, – согласился я.
При этих словах Винс прослезился.
– Я был так счастлив, когда мог помочь моим пациентам в Кэйн-Крик. Это было все, чего я хотел от этой жизни. Если бы я только мог заняться этим снова, делал бы это, не прося ни о чем взамен.
– Они знают это. Они точно знают, – заверил я его.
Летом 2017 года самым важным посетителем Винса была Труди – сотрудница Совета по вопросам помилования, которой было поручено обследовать его в рамках юридической экспертизы. Предыдущей осенью она уже посещала его, но теперь ситуация изменилась. Труди завершала подготовку заключения о состоянии здоровья Винса и недавно побеседовала с детективом Мартином, который продолжал утверждать, что он симулирует.
Винс подготовился к приезду Труди. Он собрался с силами, чтобы четко говорить и уверенно ходить. Надел свой парадный оранжевый комбинезон. Он понимал, что это, возможно, самая важная встреча в его жизни: Труди должна будет оценить его нынешнее состояние и ответить на главный вопрос: действительно ли он настолько болен, что заслуживает помилования?
Казалось нелепым задаваться таким вопросом в отношении человека, которому трудно ходить, говорить, глотать и думать, но, по мнению Винса, встреча прошла хорошо. К тому же Джери получила обнадеживающую обратную связь из секретариата губернатора.
– Мы уже на финишной прямой. Все уверены, что губернатор поступит правильно и вытащит вас отсюда, – рассказал я Винсу на одном из свиданий.
Винс поблагодарил меня. Но я начал замечать нечто странное. Он очень редко задавал уточняющие вопросы. Не спрашивал ни о Труди, ни о губернаторе, ни о том, как будет складываться его жизнь в Бротоне. На его месте я бы интересовался всем этим. Создавалось впечатление, что он не видит себя вне своей тюремной камеры, во внешнем мире и в будущем. Он мог жить только настоящим и всматриваться в прошлое.
Схожим образом и его письма обычно занимали не больше абзаца и касались какой-то одной незамысловатой мысли. Для меня это было признаком того, что вследствие болезни ему стало труднее мыслить сложными понятиями.
При этом Винс неизменно ценил мой энтузиазм. Иногда это был подлинный энтузиазм, а иногда я преувеличивал его, чтобы подбодрить Винса. Или надеялся на лучшее ради себя самого? Чтобы доказать, что мы трудились не впустую?
Во время наших свиданий мне постоянно казалось, что я получаю от Винса больше, чем даю ему. Наше совместное времяпрепровождение приглушало мое постоянное чувство вины за то, что я делаю для него недостаточно. Я взял на себя ответственность за вызволение его из тюрьмы и, наверное, впервые в жизни понял, что значит быть по-настоящему бессильным.
Возвращаясь со свиданий с Винсом, я иногда представлял свой мир в виде разделенного экрана. С одной стороны была моя обычная жизнь: утренние приемы пациентов в клинике, дневные занятия со студентами, вечерний футбол с Каем, сказки на ночь для Леи, отдых с Дейдре за бокалом вина на заднем крыльце дома.
На другой стороне была повседневная жизнь Винса, как он ее описывал: мигающий неоновый свет в камере в шесть утра; ковыляния в столовую на прием безвкусной пищи; многочасовое лежание на холодном бетонном полу под крики заключенных и лязг стальных дверей. И все это на фоне понимания, что с каждым днем ему становится хуже: шаги замедляются, паузы между словами удлиняются, есть и глотать становится все труднее.
У Винса было много навязчивых идей. Но я понял, что одна есть и у меня тоже: освободить его и положить конец мучениям, которые он испытывает на протяжении многих лет. Я знал, что неудача с этим лишит меня покоя до конца жизни. Этого не мог понять никто – ни Дейдре, ни мои близкие. Потерять Винса было бы еще хуже, чем потерять пациента – это означало бы потерю друга.
Думать о том, как он медленно угасает в тюрьме, было невыносимо. Мой мысленный взор не желал видеть эти бесцельные ежедневные страдания, тем более что моя жизнь по сравнению с этим была просто безмятежной.
И я продолжал работать. Звонить, писать, приезжать в тюрьму к Винсу. Когда мы были вместе, разделенный экран превращался в единый кадр. Просто два Гилмера вместе – оба надеются, оба в коконе тишины.
6 июля 2017 года был казнен Уильям Морва. В 21:15 ему сделали смертельную инъекцию. От последних слов перед казнью он наотрез отказался.
Тюрьму, в которой содержался Морва, пикетировали десятки протестующих. Отложить казнь призвала ООН. За несколько недель до казни о помиловании Морва ходатайствовали двадцать четыре члена законодательного собрания штата. Сохранить ему жизнь просила даже дочь убитого им помощника шерифа.
Какое-то время казалось, что это вполне возможно. Еще в начале лета губернатор Маколифф заявлял, что эта проблема не дает ему спать по ночам. Но в конечном итоге казнь состоялась.
Губернатор Маколифф опубликовал заявление:
Лично я против смертной казни[252]. Однако я поклялся чтить законы этого штата, вне зависимости от моего личного отношения к ним, если они применяются объективно и беспристрастно. Вследствие этого, после подробного анализа и раздумий, положенных при рассмотрении просьб о смягчении меры наказания, я принял решение отклонить ходатайство мистера Морва. Я молился и продолжу молиться за родных и близких жертв этих ужасных преступлений и за всех тех, чью жизнь они затронули.
Дон была потрясена:
– Ничто из этого на него не повлияло. Все обращения, все внимание прессы, все призывы проявить простую порядочность и гуманность. Губернатор не верит в смертную казнь и все равно отправил Уильяма на смерть.
Дон не виделась с Уильямом Морва четыре года. Он был убежден, что она и другие адвокаты против него, и отказывался встречаться с людьми, которые пытались спасти его жизнь. Он оставался в плену своих бредовых представлений. Но Дон так и не опустила руки и не оставила надежду на то, что губернатор поступит правильно и проявит снисхождение к психически больному человеку.
– Сочувствую твоей утрате, – сказал я ей, как будто умер кто-то из ее близких.
Я понял, что именно произошло. Самоотверженной борьбе за жизнь Уильяма Морва она отдала огромное количество времени и сил. С подобной беззаветной преданностью делу обычно отстаивают интересы самых близких людей.
– Так не должно быть, – продолжала она, борясь со слезами. – Государство не должно убивать своих граждан.
Я согласился. Как врач я считаю, что каждый человек имеет право на достойную смерть согласно его собственному волеизъявлению. Разговаривая по телефону с Дон, я невольно вспомнил о похожем случае в моей практике.
У меня был пациент с боковым амиотрофическим склерозом, и спустя всего несколько месяцев после постановки диагноза его состояние ухудшилось до критического. Он был прикован к постели и не мог самостоятельно дышать и говорить. С острой пневмонией его госпитализировали в больницу Миссии Спасения в Эшвилле. Было понятно, что ему остается недолго.
Этот пациент был еще относительно молод – ему не было и шестидесяти. Вскоре после постановки диагноза, он сказал мне, что хочет умереть в своей постели в окружении жены, дочери и собаки. Несмотря на то что сейчас он находился на аппарате ИВЛ в стерильной палате отделения интенсивной терапии и уже не мог говорить, он дал понять, что его желание неизменно.
Я счел своим долгом выполнить его пожелание. За два дня до Рождества, невзирая на возражения врача реанимации, мы привезли его домой на машине «Скорой помощи» с аппаратом ИВЛ. Мне помогала наша практикантка Лорен. По крутым горным дорогам мы добрались до его дома и уложили в постель, умудрившись не оступиться и не отключить ИВЛ. Говорить больной не мог, но его взгляд просветлел, когда пес запрыгнул к нему в кровать и облизал лицо.
Следующие шесть часов я не забуду никогда. Это была одна из самых задушевных вечеринок в моей жизни. В комнате тихо играла его любимая музыка. Родные и друзья плакали и смеялись, обменивались воспоминаниями, пили вино и провозглашали тосты в его честь. Когда приехал пастор, все поспешили спрятать бокалы и помолились вместе с ним.
Спустя несколько часов время подошло. У этой вечеринки могло быть только одно окончание, которое мы спланировали заранее. Я дал пациенту успокоительное и обезболивающее, а потом отключил жизнеобеспечение. Это было то, чего он хотел: пять минут, чтобы вольно поулыбаться, сказать прощальные слова и поцеловать жену. Он был рад провести эти последние мгновения в окружении своих самых близких людей.
И тем не менее, наблюдая это прекрасное зрелище, я не смог не вспомнить о Винсе и представить себе, каким будет его уход, если у нас не получится вытащить его вовремя. Образ Винса, распростертого на полу камеры, давящегося собственными выделениями, одиноко и безответно взывающего в темноту, когда вокруг нет никого, кто сказал бы, что он был любим и его жизнь была не напрасна… Это не давало мне покоя.
Так же было и с Уильямом Морва.
Разговор с Дон напомнил мне о фундаментальном различии между тем, как относятся к смерти врачи и представители закона. В медицине мы в какой-то мере контролируем жизнь и смерть. Врачи могут попробовать один антибиотик и, если он не подойдет, подобрать другой. Для стабилизации давления мы можем вводить жидкости и давать норадреналин. Мы можем определить, что человек умирает, и облегчить ему последние минуты жизни.
Дон и Джери всегда находились немного поодаль, и результаты их трудов зависели от присяжных, судей или губернаторов. Они могли влиять на участь своих клиентов лишь в определенных пределах, потому что у них не было успокоительных или аппаратов ИВЛ. Все, что у них было, это слова.
Слова, которые могут подействовать.
Слова, которые могут подвести.
В большинстве своем ходатайства о помиловании рассматриваются в последние шесть месяцев срока полномочий губернатора, и счет у нас шел на дни. Тем летом мы поняли, что губернатор Маколифф подумывает об участии в президентских выборах 2020 года. Мы были как на иголках и гадали, как это может повлиять на его решение. Станет ли возможность участия в президентской гонке стимулом проявить милосердие или, напротив, заставит его быть консервативнее?
Весь год мы пребывали в неопределенности. Но теперь, после смерти Морва, у нас появились первые признаки того, к чему склоняется губернатор.
И ничего хорошего в этом не было.
Сюжет CNN вышел в эфир в конце августа 2017 года. Как я и опасалася, на выходе получился сенсационный медицинский детектив.
Вместо деликатного исследования особенностей болезни Хантингтона или печального рассказа об уязвимости человеческого мозга телеканал углубился в самые отталкивающие детали убийства. Вместо беспристрастного повествования о трагических событиях того вечера продюсеры программы сняли претенциозные инсценировки и показали увеличенные фрагменты шокирующих фотографий с места преступления. Программа в целом смотрелась как фильм ужасов. Безвкусный, пафосный и бессодержательный.
Даже то, что у Винса болезнь Хантингтона, появилось в сюжете только под самый конец. И несмотря на то, что в передаче показали, как Стив Бюи, наши юристы и я сам объясняли, что этот диагноз во многом объясняет случившееся, заканчивалась она утверждениями детектива Мартина о том, что Винс злонамеренный убийца и симулянт, который должен оставаться в тюрьме. Последнее слово осталось за ним.
Я был возмущен. Я чувствовал себя обманутым. А самое главное, я негодовал из-за Винса. Уже несколько лет мы знали, что детектив Мартин ошибся. Что ошиблись все, кто изображал Винса убийцей-социопатом, который обманывал всех вокруг, чтобы замести следы. А теперь детектив Мартин выступает по общенациональному телевидению и повторяет эти обвинения.
Я написал в CNN короткое гневное письмо, чтобы высказать мое сожаление по поводу их версии этой истории. Этот сюжет не качнет маятник в сторону справедливости, написал я. Это не имеет ничего общего с правозащитой. Они не потрудились сосредоточиться на том, что действительно важно.
Мне вежливо ответили, что сохраняли нейтральную позицию.
После этого началась самая настоящая гонка.
Мы молчали в ожидании сюжета CNN, который вышел боком. Поэтому в оставшиеся месяцы наши юристы решили сфокусироваться не столько на медийной активности, сколько на политическом давлении. Если нам нужно повлиять на решение губернатора, следует заручиться поддержкой других влиятельных политиков.
Я – простой сельский врач. У меня нет налаженных связей с лоббистами, политиками или влиятельными юристами, тем более в Вирджинии. Но через неделю после нашего семейного визита к Винсу в преддверии Дня благодарения я съездил на денек к моему приятелю Джею. Он больше десяти лет занимался адвокатской практикой, а потом удалился в свой коттедж на склоне Желтой горы, чтобы написать роман и посвятить себя делу защиты земельных и водных ресурсов. Джей из тех людей, кто знаком со всеми. Он играл в уличный баскетбол с Майклом Джорданом, выступал в Капитолии на тему федеральной земельной политики, ужинал с губернатором Северной Каролины и, кстати, помог мне с написанием эссе для поступления на медицинский факультет.
Поэтому, когда я сказал Джею, что пытаюсь подступиться к губернатору Северной Каролины, то без особого удивления услышал в ответ, что генеральный прокурор штата – его друг детства.
«Хороший парень. Наверное, сможет нам помочь», – сказал он.
Джей связал меня со своим другом, который рекомендовал меня главному юридическому советнику губернатора Уильяму Маккинни. Мой план состоял в том, чтобы позвонить ему до Рождества и объяснить, что нам нужно: официальное письмо губернатора Купера, в котором он заверит губернатора Маколиффа в том, что примет Винса Гилмера в Северной Каролине, где для него уже подобрано закрытое медицинское учреждение – больница Бротон.
Главному юристу губернатора Северной Каролины я дозванивался, стоя посреди кухни в халате, с кулинарным шприцем в одной руке и сотовым телефоном в другой. Перед семейным обедом в День благодарения на кухне царил хаос. Мы ждали к себе родителей Дейдре, а я забыл замариновать индейку, случайно заварил кофе без кофеина вместо обычного, сжег оладьи и полностью провалил все попытки заставить детей убраться в их комнатах перед приездом гостей.
Поэтому мне более чем хватало хлопот, когда в кармане халата зажужжал сотовый.
– Доктор Гилмер? Это Уильям Маккинни, – представились на другом конце провода.
Следующие двадцать минут я обрисовывал ситуацию и наше предложение. Старался быть кратким и любезным. А еще старался держаться подальше от лающего пса и не дать подгореть запеканке из батата.
– Разумеется, нам понадобится собственная юридическая экспертиза, а я должен буду побеседовать с адвокатом доктора Гилмера, – сказал Маккинни, когда я закончил. – Но, думаю, губернатор прислушается.
Он немного помолчал.
– Как часто вы с ним видитесь?
– Раз в пару месяцев, – ответил я. – Собственно, мы были у него на прошлой неделе. Всей семьей ездим к Винсу в ноябре, чтобы отпраздновать День благодарения вместе. Это стало традицией.
Я мысленно вернулся к прошлой неделе: вот Кай снова обыграл Винса в Uno, вот Лея дарит Винсу его портрет, который сама нарисовала, вот Дейдре прощается с Винсом, взяв его за руку. Все мы были в приподнятом настроении.
– В следующем году я уйду в отставку, вот тогда и соберемся все вместе на большущую индейку, – сказал Маккинни.
На кухню влетела Дейдре и с ужасом воззрилась на этот бардак. За считаные секунды она ликвидировала большую часть беспорядка: выключила воду, отправила индейку в духовку и пресекла созданный мной хаос.
– Сейчас праздники, но я буду на связи, – пообещал Маккинни.
