Текст книги "Современный зарубежный детектив-16. Компиляция. Книги 1-20 (СИ)"

Автор книги: авторов Коллектив

Вскоре после того, как госпожа Роттман тяжелой походкой покинула лавку, дверь вновь отворилась, впустив первого за день покупателя. Молодой человек заказал минеральную воду, латте макиато и кусочек паштета, выбрал столик у окна, торопливо развернул газету, скрыв за ее шелестящим занавесом свое лицо.

Меж тем за распахнутой дверью кухни все еще слышался тот самый назойливый скребущий шорох. Хайнлайн исполнил свой долг добропорядочного хозяина – принес заказ, церемонно расставил посуду – и, поддавшись тревожному наитию, направился вглубь кухни выяснить источник этих звуков.

Лишь когда Хайнлайн сделал шаг в сторону, взгляд его упал на парня, припавшего к плиточному полу. В первый миг Норберт растерялся, не поняв происходящего. Во второй – разглядел в руке у юноши жесткую щетку, которой тот с сосредоточенным усердием натирал кафель. В третий – понял с болезненной ясностью, что именно очищал Марвин. Он наклонился и, бледнея, разглядел постепенно стиравшиеся до едва заметных полос черные следы – циркульные отпечатки подошв замшевых ботинок Адама Морлока, оставленные им здесь в предсмертных судорогах.

– Довольно, – проговорил Хайнлайн, ощущая сухость во рту. – Я сам этим займусь.

– Уже почти закончил, – запыхавшись, отозвался Марвин, не прерывая движения.

– Я сказал: оставь. Я сам.

Голова парня взметнулась, испуганный взгляд встретился с глазами хозяина. На лбу Марвина блестели капли пота. Хайнлайн бросил стремительный взгляд через кухонную дверцу в зал: клиент, коренастый человек с щетинистым подбородком и козлиной бородкой, по-прежнему сидел, погруженный в чтение, и, казалось, вовсе не услышал его резкого окрика.

Сдерживая себя, Хайнлайн выпрямился.

– Мы вот-вот закроемся, – деловито произнес он, обращаясь к Марвину. – Еще надо навести порядок в зале.

Марвин, подчинившись, поднялся, взял ведро и вылил воду в глубокую раковину. Хайнлайн, массируя переносицу большим и указательным пальцами, выдавил из себя:

– Прости. Я… слегка на взводе.

Это было правдой. Хайнлайн и впрямь был напряжен до предела. И все же так грубо наскочить на Марвина, своего молчаливого спасителя и незаменимого помощника, было непростительно. Тот ведь уберег его от смертельного удара током, оставаясь при этом неизменно преданным…

Юноша отнес ведро к стеллажу с чистящими средствами. Шкафчик его стоял распахнутым; взгляд Хайнлайна скользнул по висящим на вешалках халатам, задержался на тяжелом ящике с инструментами. Мысль, блеснувшая в сознании, подтолкнула его на идею.

– Завтра, когда будет время, глянь, пожалуйста, на вытяжку над плитой, – предложил Хайнлайн, указывая на хромированную громаду над газовыми конфорками. – Но не сейчас, – погасил он порыв рвущегося к работе юноши. – Завтра вполне сгодится.

В зале зазвенел колокольчик – последний посетитель покинул лавку. Когда Хайнлайн убирал со стола, его взгляд задержался на тарелке: паштет был съеден едва ли до половины. Разочарование было горьким, но даже этот уполовиненный кусок был предпочтительнее вовсе пустующих столиков.

– Каштан сегодня можно не поливать, – сказал он Марвину, когда они спустя некоторое время уселись на скамью перед магазином. – Похоже, дождь грядет.

Вечернее небо, затянутое густой синевой, уже собирало над зданием банка свои тучные влажные своды. Легкий ветерок, словно разрывая пленку душного воздуха, трепал зябко дрожащие зонтики у уличной закусочной.

– Ах, этот запах! – воскликнул Хайнлайн, театрально раздувая ноздри. – Ты только вслушайся: аромат влажной земли… Хотя, строго говоря, дождь сам по себе не имеет запаха. Но когда капли его попадают на высохшую почву, когда ветер вырывает из земли пряные молекулы масел и смол, тогда мы чувствуем это предвестие его дыхания, еще до того, как упадет первая капля…

Он извлек из кармана коробочку с сигарами, похлопал себя по другим карманам, безуспешно разыскивая зажигалку, и, сохраняя видимость занятости, убрал их обратно. Мизансцена была сыграна, повторять акт было бы излишним.

– Нам следует навестить госпожу Роттман, – продолжил он вполголоса, словно продолжая диалог с самим собой.

Марвин пригубил свой яблочный сок. Лучи заходящего солнца отражались в линзах его очков, вспыхивая огненными отблесками, будто сами стекла возгорелись изнутри.

– Вдруг ей потребуется помощь, – объяснил Хайнлайн, избегая называть по имени то, что очевидно витало в воздухе. – Она ведь с трудом передвигается, а теперь, когда…

Фразу он не успел окончить. Мысль о том, чтобы озвучить смерть Никласа Роттмана, казалась ему не только безвкусной, но и нечестивой — словно пытаться произнести нестерпимое вслух. Марвин же, в своей немногословной непроницаемости, не спешил нарушать молчание, да и сам не вздумал бы заводить разговор об этом, и Хайнлайн не собирался насильно врываться в эту тишину.

Что касалось мотива Марвина, то Хайнлайн мог лишь о нем догадываться. Но их связывало молчаливое соглашение, тайный пакт – будто то, о чем не говорят, не происходило вовсе.

Ветер усилился. Каштан зашумел листвой, зонты у закусочной панически затрепетали. Госпожа Лакберг, владелица копицентра по соседству, спешно заперла дверь, кивнула Хайнлайну на прощание и поспешила к оперному театру. Ей навстречу шествовали две женщины из муниципального контрольного ведомства.

– Пора бы тебе отправляться домой, – сказал Хайнлайн, поднимаясь. – Не хватало еще, чтобы ты промок.

Марвин молча отправился прочь. Норберт тем временем запер магазин и вернулся на кухню. Соскребая последние черные полосы с плитки, он краем глаза следил за тем, как за окнами проходят те самые женщины из контрольного ведомства. Первые крупные капли посыпались на тротуар, оставляя темные пятна на камне, разбивались о стекла припаркованных автомобилей. Почти все машины имели законные разрешения – парковочные талоны или карточки местных жителей.

Лишь под стеклоочистителем небесно-голубого «Мерседеса» дрожал на свежем ветру белесый клочок штрафной квитанции.

И этой ночью Хайнлайну вновь дурно спалось. Сон его был тяжел, мучителен, полон липких неуловимых видений, которые, однако, рассыпались при пробуждении, оставляя лишь глухой, грызущий осадок. И когда на рассвете он, весь в холодном поту, сползал со своего узкого ложа, в котором в последнее время каждая складка простыней казалась ему оковами, тело его отказывалось повиноваться, словно за ночь кости наполнились свинцом.

В кухне он действовал механически, точно в дурмане, выполняя давно отработанные движения. Когда же извлек из духовки форелевые паштеты – задуманные, по замыслу его уязвленного тщеславия, как миниатюрные отражения луковичных куполов русских соборов, – результат явился оскорбительно банальным: безликость их форм обескураживала.

Сквозь тишину раздалось резкое, как царапина по стеклу, хриплое шипение детской радионяни. Хайнлайн, встрепенувшись, поспешил наверх. В узком лестничном пролете его встретил отец – седой, иссохший, с лицом выцветшей гравюры, – твердо уверенный, будто направляется на партийный вечер вместе с покойным отцом Кеферберга и заместителем районного руководителя СНМ[272].

Хайнлайн бережливо сопроводил старика обратно в квартиру, помог облачиться в чистую пижаму, усадил его перед телевизором, где тот, удовлетворенно урча, погрузился в созерцание очередной программы.

Спускаясь обратно, Хайнлайн замешкался на пролете ниже и, поколебавшись, решился позвонить в дверь госпоже Роттман. Долго никакого ответа не было; лишь спустя несколько мучительных мгновений в глуши квартиры послышались шаркающие шаги. Дверь отворилась, и Хайнлайн, заранее зная, что его ждет, задержал дыхание, чтобы потом вновь осторожно задышать ртом и избежать первого удара вонючей волны.

На его дежурный вопрос о судьбе сына последовал резко отрицательный ответ. Его вежливое предложение быть полезным встретило холодный прищуренный взгляд, полный немого укора.

– Мы ведь соседи, госпожа Роттман. Если вам что-то понадобится…

– Сигареты, – отрезала она.

Он едва успел осведомиться о марке, как дверь с глухим щелчком затворилась перед его носом, оставив его наедине с эхом лестничного пролета. Спускаясь в магазин, Хайнлайн поймал себя на том, что в глубине его сознания сгустился неясный, замасленный комок мысли, который, пока он преодолевал последний пролет, переплавился в тревожное предчувствие.

Марвин уже сидел снаружи со своим стаканом яблочного сока. Хайнлайн опустился рядом, и слово наконец обрело форму.

– Люди должны помогать друг другу, – сказал он негромко, будто проверяя на вкус звучание этой банальности. – Госпожа Роттман беспокоится о своем… – Он откашлялся. – Так или иначе, она нуждается в поддержке, и мы обязаны ее оказать. Если, несмотря ни на что, она все-таки подаст заявление о пропаже…

Хайнлайн изрек это мимоходом, как бы между делом, однако Марвин поднял голову и посмотрел прямо на него. Сквозь стекла очков его глаза казались увеличенными до карикатурности, как будто сам смысл вопроса был вытравлен и оставил лишь гипертрофированный контур.

– Она одна, Марвин. Совсем одна в своей квартире. Никто не должен оставаться наедине со своими страхами. Если о ней позаботиться, если она почувствует живое участие, быть может, ее мысли сменят направление…

На противоположной стороне улицы с грохотом разгружался фургон. Мужчина в поварском кителе, с сигаретой, прилипшей к уголку рта, выгружал ящики с замороженными шницелями и фасованными сосисками для закусочной.

– Раньше все было иначе, – вздохнул Хайнлайн. – Люди помогали друг другу. А если возникала беда…

– Двадцать пять, – бросил Марвин, не меняя интонации.

– Ладно, как скажешь. Так вот…

– Евро, – уточнил парень и достал из нагрудного кармана свернутый вчетверо штрафной листок, указав им на синюю «S-класс».

– Верно, – проворчал Хайнлайн, отмечая взглядом промокший под стеклоочистителем штраф. – Опять город поднял тарифы… Мистера Морлока это, мягко говоря, не порадует.

День, как по расписанию, преподнес сцену с участием нестареющей госпожи Дальмайер. Та была в восторге, разглядев в его паштетах крошечные головки мавров в тюрбанах (восторженное «ВОСХИТИТЕЛЬНО!» пронзило его слух леденящим клекотом). Это сравнение кольнуло Хайнлайна в самую живую душу, но, как подобает добропорядочному лавочнику, он покорно сыграл свою роль, обронив дежурное «неужели вы становитесь все моложе?» и с неизменной галантностью проводил ее к выходу.

После чего отправился в подвал…

Там царил порядок: агрегат, вернувшийся к жизни, ровно и спокойно шумел. Хайнлайн уже собирался было гасить свет, как взгляд его зацепился за алюминиевые ящики. Внутри медленно, как туман, поднималось беспокойство: пора бы наконец узнать… И если уж кто-то должен это сделать, то лишь он сам. Марвин, и без того поневоле вовлеченный в трагедию, не должен был стать свидетелем новых таинств.

Старый отцовский ящик с инструментами, хранитель семейного железного хлама, оказался неподъемным. Пришлось разносить его содержимое по частям, совершая бесконечные подъемы и спуски от квартиры до подвала. Пила, затем болторез, всевозможные клещи, отвертки – все оказалось тщетным. В конце концов Хайнлайн схватил лом и, собрав последние силы, вогнал его под петлю ящика и подцепил шарниры.

С мерзким скрежетом металл поддался.

Хайнлайн простер руку к ящику. Разумеется, он отдавал себе отчет, что чувство это мнимо, и все же в тот самый миг, когда холодный алюминий разогнулся, ему показалось, будто из-за изолированных дверей в затылок ему уставился пристальный взгляд – взгляд Адама Морлока.

Последующие дни принесли Хайнлайну лишь тревожную суету вместо покоя. Ночи его стали беспокойным бдением: сон ускользал в тень уличного фонаря, оставляя его наедине с собственными страхами перед грядущим, с пьяными воплями от забегаловки через дорогу, с клокочущими припадками отца, состояние которого ухудшалось с пугающей скоростью.

Паштеты его, разумеется, продолжали похваливать. Сам же Хайнлайн был весьма недоволен. Сколь бы смело он ни экспериментировал, как бы ни стремился к изяществу формы – до уровня смертельно совершенного «Подсолнуха», увы, ни одно из изделий не дотягивало. Все получалось средне-добротно, прилично, даже затейливо, но… без той самой крылатой искры.

Тем временем мать Роттмана не давала ему передышки. Без тени стеснения она вцепилась в его великодушное предложение о помощи, не ограничиваясь лишь одной пачкой сигарет. Теперь к их числу добавились замороженные пиццы, бутылки красного вина, консервированные супы – и все это Хайнлайн покорно волочил из ближайшего продуктового магазина. Благодарности он, разумеется, не дождался. Напротив: госпожа Роттман непрестанно жаловалась – то на сквозняки, то на неработающий с неделю стационарный телефон или же на мироздание в целом. О том, чтобы возместить расходы, она и не помышляла. Хайнлайн, которому претила сама мысль о денежном торге, аккуратно заносил траты в потрепанный блокнот и откладывал такового рода разговор на неопределенный срок.

Одно лишь утешало: Марвину, его молчаливому джинну, наконец удалось починить вытяжку. Умелые руки парня избавили Хайнлайна от необходимости вызывать дорогого специалиста или, хуже того, приобретать новую установку.

Ирония заключалась в том, что формально он мог бы себе это позволить. Парадокс абсурда: его счета опустели, как вымытые стаканы, но если б ему взбрело в голову все же обновить аппаратуру – ему пришлось бы не просто отремонтировать кухню, но, вероятно, снести весь дом до основания и воздвигнуть на его месте новое жилище. Однако все это оставалось в теории.

На практике же – нет. Пересчитать деньги в алюминиевом ящике оказалось делом долгим. Сумма содержимого составляла почти двести восемьдесят тысяч евро. А ведь это только одна из двух идентичных калиброванных гробниц. С высокой степенью вероятности вторая содержала ту же сумму.

Впрочем, эти пачки не имели ни чести, ни имени. Сами банкноты, измятые, грязные, испещренные следами от потных пальцев, наводили на размышления об их сомнительном происхождении – и эти размышления не сулили ничего утешительного.

С формальной точки зрения их следовало бы передать соответствующим инстанциям. Такой путь был решительно исключен. Вовсе. И потому Хайнлайн оставил их лежать там, где они находились. Нетронутыми. Десятки тысяч пристально глядели на него своими зелеными зрачками, но рука его оставалась неподвижной.

А между тем основания для иного решения, казалось, существовали. Неподвижный «Мерседес» Адама Морлока все больше покрывался пылью и свежими штрафными квитанциями, будто корабль, оставленный на причале и обрастающий водорослями. И каждый из этих штрафов Хайнлайн исправно оплачивал – наличными, в городской казне.

Но терпение улицы было не бесконечно. Машина, припаркованная прямо у его лавки, слишком уж бросалась в глаза прохожим. Каждый новый миллиметр пыли усиливал эффект неумолимого «что-то тут не так».

«Проблемы существуют, чтобы их решать», – любил повторять бывший владелец автомобиля. Но на сей раз Хайнлайн не мог позволить себе ждать. «Мерседес» не испарится, как испарился или потонул Никлас Роттман, самоликвидировавшийся со странной, почти гротескной легкостью.

Решение лежало на поверхности, словно подброшенная монета, упавшая решкой вверх: пригнать автомобиль в безликую новостройку, на какую-нибудь заброшенную парковку среди бетонных блоков. Там он растворится в безвестности, став ничем среди сотен других.

Бумаги? Возможно, они запрятаны где-то в бардачке. В крайнем случае Хайнлайн готов был – ради порядка – закрыть глаза на определенные формальности.

Легкая задача. В теории.

Вот только чтобы завести автомобиль, потребуется ключ.

А ключ, как он отлично знал, хранился в кожаной борсетке цвета выдержанного рома. Борсетке, что покоилась в том самом месте, куда Хайнлайн никогда – ни при каких обстоятельствах – не хотел ступать вновь.

Хайнлайн отодвинул засов и приоткрыл правую створку тяжелой двери. Из приоткрытой щели вырвался клубящийся поток белого пара, и, прежде чем сделать шаг внутрь, он собрался духом, стараясь мысленно очертить контуры этого ледяного склепа.

Адам Морлок лежал справа, приблизительно на полпути к дальней стене. Никлас Роттман, которого Хайнлайн позже поспешно втащил в камеру, покоился слева, скорее всего, на одном уровне. Пес и мусорный мешок занимали свое место у задней стенки.

Кожаную борсетку он бросил туда же, позаботившись меньше всего о ее судьбе. Она, должно быть, и сейчас валялась где-то рядом с этим мешком. Три, четыре шага – и дело с концом. Если повезет, удастся завершить операцию за несколько секунд, не встречаясь взглядом с мертвецами, не касаясь их оледеневших тел…

Хайнлайн включил фонарик. Набрал в грудь воздуха, распахнул створку настежь – и, не поднимая глаз, прищурившись, втянул шею в плечи и вскоре скрылся в арктическом нутре камеры.

Рыхлый иней хрустел под подошвами, словно битое стекло. Рука почти сразу нашарила искомый предмет. Хайнлайн молниеносно развернулся, вырвался обратно в коридор и жадно вдохнул теплый, как парное молоко, воздух погреба, в котором обычно даже в разгар лета веяло прохладой и влагой.

Он вздохнул от облегчения: за исключением того, что на миг в конусном луче фонаря возник носок Морлока с торчащим сквозь дыру большим пальцем, воспоминаний, достойных ночных кошмаров, не прибавилось. Вид всего этого был мерзок, но терпим.

Сумка, обросшая толстой ледяной коркой, обожгла пальцы пронизывающим холодом. Потребовалось несколько отчаянных попыток, прежде чем раскрылась застежка, – и облегчение мигом уступило место ужасу.

Внутри оказался лишь кошелек. Сорок евро мелкими купюрами. Водительское удостоверение. Удостоверение личности. Какая-то квитанция с заправки. И дюжина парковочных билетов, оплаченных перед входом в его лавку и зачем-то сохраненных. Все это выглядело как мелкая издевка судьбы.

Впервые за все это время Хайнлайн почувствовал подступающее желание сдаться, прекратить игру. Силы покидали его. Мысль о том, чтобы вновь войти в этот ледяной мавзолей, вызвала конвульсию, переросшую в сдавленный всхлип.

Еще раз он этого не вытерпит.

Один-единственный звонок в полицию – и круг ада разом замкнется. Он даже знал, кому нужно позвонить: маленькому лысоватому главному инспектору, бывшему некогда его коллегой по гастрономическому цеху, чья визитка до сих пор покоилась в блокноте под кассовым аппаратом.

Хайнлайн томился желанием излить душу этому человеку – не только знатоку тончайших вкусов, но и человеку бывалому, проницательному, чье понимание, несомненно, отличалось бы редкой чуткостью и тем редким благородством, что возникает лишь в соединении пытливости ума и благожелательности. О, не будет пощады – ее и не нужно. Сам Хайнлайн считал свою вину заслуженной, и перспектива заключения манила его не как наказание, а как блаженный отдых. Тюремная койка представлялась ему не жесткой доской, но благословенным ложем, на котором он наконец сможет уснуть. Просто уснуть…

Но что будет с Марвином?

Сжав челюсти до боли в висках, он вспомнил строки, когда-то написанные для Лупиты: «Не поступай по своеволию, но соверши поступок ради тех, кого любишь».

Мысль о Марвине вернула ему хоть крошечный, но все же огонек решимости и силы.

Собрав волю в кулак, Хайнлайн вновь распахнул дверь, упрямо противостоя морозному дуновению, ударившему ему в лицо. В мерцающем круге фонаря и стены, и пол сверкали хрупкими кристаллами инея. Носок Морлока вновь выделялся в луче света, но теперь Хайнлайн заранее зажмурил глаза.

Присев, он нащупал окоченевшие брючины; его дыхание повисало в звенящем воздухе белыми облаками. Пальцы обнаружили твердую выпуклость в кармане. Попытка залезть внутрь ни к чему не привела: ткань, ставшая ломкой, не поддавалась. Оставалась грубая, но верная мера: он разорвал промерзший материал. И вскоре держал в своей онемевшей ладони два ключа. Не от голубого «Мерседеса», конечно, а, скорее всего, от входной двери и номера в пансионе Кеферберга. Не больше.

Каждое движение причиняло физическую боль. Пальцы не слушались – тщетно он пытался отогреть их; дыхание резало легкие, как стеклянная пыль. Хайнлайн судорожно согревал ладони подмышками, вслепую шарил дальше – и вдруг нащупал поверхность, шероховатую, будто наждачная бумага. Боясь увидеть больше, чем готов был вынести, он все же приоткрыл глаза. В свете фонаря блеснул костлявый подбородок Морлока. Хайнлайн сдавленно вскрикнул, отпрянул, но усилием воли сосредоточился на выпуклой груди покойника.

Внутренний карман пиджака. Последняя надежда.

Он подцепил лацкан, будто поднимал дощечку. Пиджачный материал потрескивал, как ломкий сухарь. Беспомощно подергивая ткань, Хайнлайн натужно боролся с оледеневшими швами, пока наконец пиджак не разошелся с отвратительным хрустом. Хайнлайн, потеряв равновесие, отлетел назад, рухнув в мешок с мусором. Казалось, что его кожа растворяется в кислоте.

У самых его ног сверкнул хромированным логотипом искомый черный брелок от «Мерседеса». Рядом поблескивало нечто знакомое – кусочек паштета, выпавший из мусорного мешка. Тот самый «Подсолнух» – словно инкрустированный алмазной пылью, еще прекрасней, чем осталось в памяти. Не раздумывая долго, Хайнлайн поднял ключ, сжав его в оледеневших пальцах, и, дрожа, сам поднялся, преисполненный внезапной гордости: очередная проблема решена – не случайностью, а решимостью и мужеством.

До выхода из камеры оставалось несколько шагов. Светлое пятно, проникавшее из открытой двери, манило его, подобно тропическому солнцу у входа в ледяную пещеру. Холод, цепкий и зубастый, вполз ему под кожу, въелся в кости, как терпкий яд, – и все же ему оставалось лишь следовать собственному следу, всего несколько шагов, сущий пустяк…

Но на ледяном, отполированном до стеклянного блеска полу он поскользнулся, сделал неловкий выпад, балансируя, как марионетка с перебитой нитью, и, шатаясь, все же удержался на ногах. Страх – тот старый бессловесный страх, что, как и в случае с Адамом Морлоком, ему снова предстоит узреть тело, обратившееся в безмолвие, – не оправдался: Никлас Роттман, по-видимому, лежал правее, чем ожидалось.

Хайнлайну грезилось, как он обхватывает пальцами теплую чайную чашку в первый миг возвращения к жизни. Он повернулся к двери, чтобы закрыть ее, – и не сразу, но отметил нечто на ее внутренней стороне. Следы. Точнее, царапины. Свежие, острые, кровавые. Волокна утеплителя торчали из-под разодранного железа, словно гнойные вены. Поначалу Хайнлайн подумал о когтях животного, но затем увидел обломки человеческих ногтей.

И, вопреки собственному запрету, все же поднял фонарь.

Вот почему тело Роттмана оказалось не на том месте…

Никлас Роттман дополз до угла – справа от двери, – чтобы там, в тени металла, умереть. Он лежал, свернувшись в позе эмбриона, на полу, покрытом тонкой, мутной коркой льда, обхватив руками подогнутые колени. Веки его были опушены инеем, ресницы сверкали, как стеклянные иглы. Ворот мундира был поднят до подбородка, фуражка надвинута до ушей – он сделал все что мог, чтобы обмануть холод, спастись от его тугого, безжалостного объятия.

«Боже правый! Он был еще жив, – в ужасе подумал Хайнлайн. – Значит, удар током не был смертельным…»

Взгляд Роттмана был устремлен прямо на Хайнлайна – так, будто он ждал именно его. Под слоем белесого инея в его глазах читался укор. На щеке заледеневшей дорожкой пролегла слеза.

Из-под рук Роттмана выглядывал комок шерсти. Вероятно, вначале он отчаянно пытался освободиться – дергался, боролся, звал, – а потом, быть может, понял: отсюда уже не уйти. И тогда он прижал к себе мертвую собаку, стиснул ее в объятиях, как напуганный ребенок – изношенного плюшевого медвежонка, последнего спутника на краю темноты… Может быть, слабо надеялся Норберт Хайнлайн, это хоть немного утешило его. Хотя бы самую малость. Потому что в конце концов, пусть уже в предсмертной тишине, Никлас Роттман все же вновь обрел своего дорогого Бертрама.

* * *

В тот же вечер Хайнлайн погнал «Мерседес» в район новостроек. Мысли его вновь и вновь возвращались к Никласу Роттману – тому, кто умер смертью мучительной, лишенной и света, и смысла. Хайнлайн предпочитал не представлять себе, сколь долгим было это молчаливое страдание во тьме и холоде: Марвину того знать было не суждено, и слава богу. Достаточно было и того, что он сам теперь носил в памяти те события, вгрызающиеся в его совесть.

После некоторых разворотов и раздумий Хайнлайн нашел свободное место между безликими парковками, зажатыми между исполинскими жилыми блоками. Осторожный в мелочах, он доходил почти до суеверия: стараясь ничего не касаться, натянул перчатки, тщательно протер руль и, прежде чем выйти из машины, посвятил несколько минут беглому, но сосредоточенному осмотру. Ни под скрупулезно вычищенными ковриками, ни в карманах дверей, ни в бардачке – за исключением инструкции по эксплуатации да аккуратно вложенных документов – нельзя было обнаружить ничего подозрительного. Как выяснилось, автомобиль принадлежал вовсе не Морлоку, а некоему Удо Затопеку. В багажнике, разумеется, также была зияющая пустота. Следуя внезапному порыву, Хайнлайн ощупал кожаную подушку на заднем сиденье, но и это оказалось тщетно: никаких личных вещей, никакого признака обитателя. Морлок, как видно, был педантом.

Когда Хайнлайн выбрасывал ключ от машины в урну у входа в кино, он чувствовал себя преступником. Нет, он не был настолько легкомысленным оптимистом, чтобы вообразить проблему решенной. Но он действовал – и по меньшей мере выиграл время. Разумеется, рано или поздно автомобиль будет обнаружен. Однако оставалось неясным, был ли Адам Морлок вообще заявлен кем-либо как пропавший. А если и был, полиция, скорее всего, осведомится о нем в лавке Хайнлайна. И даже в этом случае оставалось весьма сомнительным, догадается ли кто-нибудь обыскать старую морозильную камеру в подвальных помещениях деликатесной и винной лавки Хайнлайна – только потому, что постоялец пансиона с противоположной стороны улицы время от времени наведывался сюда.

«Проблемы полезны, – любил говорить Адам Морлок, – они двигают нас вперед».

Быть может, в отношении эволюции человечества он и был прав. Но что касалось самого Норберта Хайнлайна, тот был бы не прочь сойти с этого поезда. Каждая решенная проблема порождала новую – как правило, еще более весомую. Все происходило так, словно он оказался заперт внутри некоего перпетуум мобиле, движущегося без цели и пощады.

Когда Хайнлайн возвращался в старый город на трамвае, он уже смутно предчувствовал: и на этот раз облегчение будет лишь временным. И был прав. Уже на следующий день его ожидала новая – и не просто досадная, но в этот раз по-настоящему роковая – неприятность.