Текст книги "Современный зарубежный детектив-16. Компиляция. Книги 1-20 (СИ)"

Автор книги: авторов Коллектив

Соавторы: Ю Несбё,Алиса Валдес-Родригес,Адам Холл,Штефан Людвиг,Ли Чжонгван,Эш Бишоп,Саммер Холланд,Терри Дири
сообщить о нарушении

Текущая страница: 125 (всего у книги 337 страниц)

Глава 13

Ален Ренар.

Он отложил маркер и несколько мгновений смотрел на доску невидящими глазами. А потом обернулся и сказал, обращаясь только к Алис:

– Этот доктор Ренар некоторое время был моим психиатром. Давно. Когда я был еще подростком. Он вел меня несколько лет. Все это почти стерлось из памяти. Тогда все решала Жанна, я в этом не разбирался, ну и был еще несовершеннолетним. Она много к кому меня водила, но ей казалось, что нет никакого результата. Потом нашла Ренара. Говорит, кто-то порекомендовал, она точно не помнит, откуда он взялся, но я думаю, что он это сам подстроил, я не верю в случайность. Многообещающий специалист, своя методика.

Казалось, Марк забыл, что в кабинете сидят еще Кристин и Себастьян, которые были не в курсе его истории. Алис понимала, чувствовала, что он сейчас рассказывает ей. И только ей.

– Я пытаюсь теперь восстановить хоть как-то, что со мной было… Вроде бы Жанна считала, что после Ренара мне стало лучше. Сам я плохо помню. Я рассказывал, что тогда все происходило как в тумане. И вот эти сеансы – прямо как провалы. Я не могу вспомнить ни его лицо, ни голос, смутно помню только силуэт. Он был высоким и худым. Кажется. Но все остальное – просто как слепое пятно. Человек-тень. Постоянно ускользающее дежавю.

Марк вздохнул, потер переносицу, как будто пытаясь сосредоточиться, поймать какую-то мысль.

– Возможно, Ренар применял гипнотерапию или что-то в этом роде, – продолжил он, снова глянув на доску. – Не хотел, чтобы я его запоминал. Помню только, что у него была ручка – золотой паркер. Иногда он что-то писал мне на бумаге, показывал рисунки. Он любил такие маленькие схемы-картинки, условные знаки. Палочки, черточки… поэтому и почерк врезался в память, наверное. И еще тишина. Потом это тоже исчезло из памяти, но сейчас как будто все сложилось в одну картину, – я понял, в чем дело. Тишина. Вот почему Жанна считала, что от сеансов есть толк. Рядом с ним у меня как будто пропадал вечный шум в ушах, я ощущал себя нормальным. Потому что он не звучал, понимаешь? Он не звучал, и поэтому тоже я не мог его запомнить. Не мог вспомнить, мне не за что было зацепиться.

Алис заметила, как Себастьян и Кристин переглянулись, но промолчали.

– Он как-то… делал это специально? – спросила она.

– Не думаю. Просто особенность. Хотя… чем более психопатичен человек, тем он глуше звучит, не знаю, как объяснить. Проще, без полутонов, оттенков. Многие считают, что маньяки интересны, загадочны, но на самом деле наоборот. Они примитивны. Пусты. Ни глубины, ни сложности, никакого разнообразия эмоций. Поэтому, наверное, там и нечему звучать. Но Ренар… Нет, это было другое. Оглушительная тишина, отсутствие звука.

«Банальность зла», – вдруг подумала Алис.

Марк отошел к своему столу, присел на него, скрестив руки на груди, и тяжело выдохнул.

– Но так или иначе, я смог как-то оправиться после той истории в клубе. Даже поступил в университет. А потом началось что-то странное. Я думал, что от учебы и напряжения. Новые знакомства, общение, занятия. Всего стало слишком много. И это чужое звучание… Мать говорит, что я ходил к Ренару почти каждую неделю. Потом два раза в неделю. Я помню только… да, ощущение тишины. Как будто только с ним я наконец выключался, успокаивался. Но при этом меня как будто разрывало изнутри, не знаю, как это описать. Такая тишина, глухая, словно тебя положили в гроб. А потом, после, все кажется адски громким, и я сам как будто… еще мучительнее взрывался.

Марк помолчал. Алис вспомнила свой университет. И тех, кто были не такие, как она. Тех, кто таких, как она, даже не замечал, считая пылью под ногами. Тусовки, клубы, дорогие машины – все они жили какой-то своей, недоступной и непонятной жизнью. Марк наверняка принадлежал к такому кругу. Мальчик из богатой и влиятельной семьи. Да, когда-то Алис, может быть, злилась на этих привилегированных детей, которым не надо было трудиться, терпеть, голодать, экономить, выгрызать свое место под солнцем. Но теперь она вдруг подумала, насколько тяжело вся эта шумная, беззаботная жизнь могла даваться таким, как Марк. Тем, кому тоже приходилось изображать нормальность. Тем, кто, несмотря на все привилегии, тоже блуждал по лабиринту в своей голове, прислушиваясь к тяжелым шагам Минотавра.

– Это было похоже на маятник, – продолжил Марк, по-прежнему обращаясь только к ней. – Мозг словно работает на самых больших оборотах, все чувства обостряются, эйфория, ощущение всемогущества, а потом как будто падение в пропасть, бессилие, дереализация. И каждый раз амплитуда все больше, все острее. Ощущение мутного зеркала стало сильнее, я вообще практически не помню то время. Что со мной было, как я пытался учиться, жить, притворяться нормальным. И случился срыв. Я рассказывал. Тогда все сложилось как-то неудачно, весь год вообще вышел… адским. Сначала та история в клубе. Потом, когда я худо-бедно начал приходить в себя, всплыла информация о сумасшествии деда. Мать шла на выборы, нашу семью трясли журналисты. Ну и как вишенка на торте – развод родителей. Меня забрали в больницу прямо из университета. Кажется, на том этапе Ренар еще появлялся. Надо уточнить, из какой конкретно клиники меня забрал Жан. Не исключено, что из той, где работал Ренар. А дальше… дальше он как будто исчез из моей жизни. После общения со Штойбером и того санатория в горах. Такого неожиданного… не исцеления, но облегчения, выхода из тупика, все резко стало по-другому. Потому что я попал в DSU. У меня появился другой врач, и неожиданно начали помогать таблетки.

Марк на мгновение прикрыл глаза.

– Потому что прекратились те сеансы, – со злой горечью выдохнула Алис. – И он перестал тебя травить опасными для тебя препаратами.

Дыхание перехватило. Ее переполняла ярость. Ярость и боль – за Марка, за то, что чудовище с ним сделало. Минотавр в маске спасителя, который должен был вывести мальчика из лабиринта, а на самом деле завел его во тьму, чтобы там сожрать.

– Да. После истории с таблетками Одри я почти уверен, что Ренар назначал мне вовсе не те препараты, которые могли помочь. А наоборот. И знаешь, что мне мать только что рассказала? Что он держал с ней связь все это время. Очень ненавязчиво! Понимаешь, он умеет так с людьми: оставаться в тени, оставаться слепым пятном. Если бы я не спросил, Жанна бы и не вспомнила, она просто не придавала этому никакого значения. А Ренар узнавал у нее новости про меня, держал руку на пульсе. И главное, оказывается, это была его идея – отправить меня сюда. Его, а не Жана! Он подтолкнул мать к этому, а она уже поговорила и с Жаном, и со мной…

Марк горько усмехнулся и покачал головой. Алис взглянула на Кристин и Себастьяна – они выглядели ошарашенными. Повисла пауза.

– Я… – вдруг начал Себастьян и поднялся, – я подумал… можно же его найти? Раз мы знаем имя? Раз он даже звонил иногда мадам Морелль? То теперь все просто и… я тогда пробью сейчас. Прямо сейчас!

Не дожидаясь ответа, он понесся к двери, и в этот момент у Алис тинькнул телефон. Она быстро взглянула на экран: сообщение из лаборатории!

– Что там? – Марк поднял голову, словно очнувшись.

– Из лаборатории. Они идентифицировали табак, найденный на фате. Это смесь, в которую входит настоящий перик – очень редкий сорт. Причем смесь с его достаточно большим содержанием. Как я понимаю, она… особенная.

– Если особенная, значит, где попало ее не купишь. Я выясню, кто такое продает. – Кристин тоже встала. – Наверняка таких лавок не так уж много.

Марк рассеянно кивнул:

– Я запрошу все нужные ордера.

Дверь за Кристин закрылась. А он продолжал сидеть на краю стола, скрестив руки на груди и глядя в пол. Алис замерла на мгновение. Ей мучительно хотелось подойти и обнять его. Прижать к себе. Сказать, что она… что ее всю разрывает от гнева, боли и обиды за него. Что это так похоже, так знакомо, так отзывается в ней. Что если бы она могла оказаться там и тогда, то, не раздумывая ни секунды, бросилась бы в этот лабиринт, чтобы спасти мальчика от чудовища.

Но Алис не могла быть там и тогда. И Марк не мог быть – с ней, там и тогда, в ее лабиринте. Тогда они были детьми, и им никто не помог. Они встретились каждый со своим Минотавром. И вышли оттуда такими, какими стали сейчас.

Алис прекрасно понимала, что с ним происходит. У нее не было никакого дара, никакой способности слышать так, как он, но она это чувствовала.

Ты звучишь как черная дыра и апокалипсис.

Кажется, Себастьян и Кристин ушли так быстро не только потому, что появились новые детали в расследовании и им было чем заняться.

И Алис не выдержала. Ей было все равно, что их могли увидеть. Было наплевать и на все сказанное до этого, на ту трещину, которая вдруг возникла между ними. Она знала, что Марк поймет, примет этот жест, примет ее сочувствие и не посчитает оскорбительной жалостью, потому что она чувствовала вместе с ним, ей было больно вместе с ним. Потому что, наверное, только они двое сейчас могли понять друг друга.

Алис шагнула к нему, обняла крепко-крепко, прижалась к его груди, взглянула ему в глаза. И он тут же обнял ее в ответ.

– Марк…

– Все сходится, понимаешь? – пробормотал он сквозь зубы. – Черт подери, это же было очевидно! Все это время! Он просто… Твою же мать! Я теперь вижу всю картину целиком и не могу поверить, что был таким идиотом!

– Ты не мог знать! – не выдержала Алис. – Это как… тень, которую никогда не видно! Ты же сам говорил, что он не звучал. Не за что было зацепиться! И он просто сводил тебя с ума! Планомерно, уверенно… С самого начала! Он же… мне говорил психолог тогда, давно, я помню, что… психотерапевт должен быть для клиента зеркалом. Он должен отражать тебя, но отражать правильно, убирать все искажения, которыми тебя травмировали в детстве. А тут наоборот, понимаешь? Он искажал, он просто…

– Знал обо мне все, да. Мои страхи, мысли, желания, он знал, что делать, куда нажимать, он все продумал, он меня фактически уродовал для своих целей. Как компрачикосы[121]… вырастить себе уродца, чтобы… – Марк выругался сквозь зубы. – Он знал про деда, мой главный страх, мы с ним это прорабатывали! И про то, что…

– Марк. – Алис погладила его по спине.

– Цирк с человеком-минотавром, прекрасно! – выдохнул он зло. – Чудовище на потеху публике! Укротитель гребаный!

Все это было так созвучно. Компрачикосы. Алис думала потом так о своем монстре. Наверное, нет преступления страшнее, чем взять невинную душу, доверчивого ребенка, не способного себя защитить, и сознательно ломать его в угоду своим прихотям. Отравлять своими больными фантазиями. Перекраивать по своему вкусу. Не дать вырасти таким, каким он мог бы быть.

– Мы его поймаем. И он за все ответит.

Марк на мгновение уткнулся носом ей в волосы, а потом быстро поцеловал ее и отпустил. И Алис почувствовала, что не только он словно набрался сил, но и ей самой стало легче.

Коротко выдохнув, Марк подошел к доске.

– Погоди-ка, – сказал он уже совсем другим тоном. Это снова был инспектор Деккер, занятый расследованием. – Если все так… получается, возможно, именно он забрал настоящие записки Дюмортье. Узнал о нем, заинтересовавшись историей моей семьи, болезнью деда. – Марк схватил маркер и прочертил линию от листка с именем Ренара к старой фотографии Ле Моля, которую нашел Себастьян. – Именно это и послужило толчком? Или все началось еще раньше?

– Он узнал о твоих… способностях и понял, что с этим можно что-то сделать, – тихо заметила Алис. – Начал копать. Обнаружил историю с Дюмортье. Вышел на Ле Моля и как-то уговорил его отдать записки? Наверняка настоящий архив хранился у него.

Марк хмыкнул.

– А Ле Моль увидел достойного продолжателя дела Дюмортье? Или… просто решил отомстить? Моей семье? – Он взял папку с досье Дюмортье, быстро проглядел бумаги. – Все же эта загадочная смерть, и дед в коме не так уж далеко от трупа. Но никаких следов взаимодействия, как я понял. Себастьян попытался что-то нарыть, но информации крайне мало. Два этих обстоятельства никто не связал. Или связал, но решили не притягивать за уши. Думаю, между ними явно была не пара метров. Жаль, что не померили, конечно. А может, и этот самый Ле Моль поспособствовал, чтобы Ксавье сюда не приплели… Я спросил у Жанны, но она деталей не знает, только что дед сбежал из больницы, нашли его уже в коме, из нее он так и не вышел и через некоторое время умер.

– А как он убежал из клиники?

Марк вздохнул.

– Никто не знает. Тоже странная история. Хм… а ведь так и не удалось выяснить подробностей. Или никто их и не выяснял. Что, если здесь снова не обошлось без Дюмортье, который… лишился своей игрушки?

– Хотел продолжить эксперимент?

– Вполне может быть. – Марк полез в карман за сигаретами, но, взглянув на гроб и манекен, убрал пачку. – Нет, я не верю в то, что рассказывала безумная Форестье. И Лоран. Вся эта мистика, чтоб ее… Но в это явно верили Дюмортье и Ле Моль. Что бы там ни произошло на самом деле, Ле Моль мог подозревать Ксавье в убийстве Дюмортье.

Алис задумчиво покусала губу.

– А исчезновение самого Ле Моля… оно ведь тоже загадочное. Что, если как-то связано с Ренаром?

– Умница!

Умница.

Как он произнес это ночью. На ухо, в тот самый момент, когда… Алис вспыхнула против воли и тут же отогнала воспоминание. Не сейчас. Сейчас были вещи поважнее, чем ее личные переживания.

– Но тут мы можем пока только гадать…

– Уверена, что это тоже разъяснится. Если Ренар наконец даст показания.

Раздался неуверенный стук в дверь.

– Входи! – позвал Марк.

В кабинет просунулся Себастьян.

– Я нашел. Адрес, телефон. Адрес в Брюсселе. Квартира на его имя. Работа… Он давно не практикует. Я позвонил… Ну, где он раньше числился. Там сказали, что он ушел… как это назвать… в общем, в науку. Но я посмотрел, он давно ничего не публиковал.

– Пробей еще номер счета. – Марк прошелся от доски к столу и обратно. – Узнаем, на что он живет.

– Шеф? – В кабинет вошла Кристин. – Я тут тоже пробила. Короче, табачных лавок, где есть эта смесь, и правда немного. Всего три, и все в Брюсселе. Онлайн-магазины еще пробью на всякий случай, но я склоняюсь к мысли, что он покупал лично, по крайней мере поначалу. Все-таки там надо пробовать, найти свой сорт. В любом случае нужен ордер, иначе нам никто имя клиента не сообщит.

– И мне тоже! – встрял Себастьян. – Ордер. Два.

Марк усмехнулся.

– Отличная работа. Сейчас позвоню судье. – Он достал телефон. – Янссенс, займитесь пока следами крови на пиле. Потом отвезем все на почту.

– Сделаю, – кивнула Алис.

* * *

Она упаковала ватную палочку в специальный пакет. Вздохнула. Под ручку пилы действительно натекло немного крови, как она и предполагала. Теперь надо собрать остальные образцы и… не думать о том, что Марк сказал ей в кабинете. Пока не думать. Но мысли постоянно возвращались к этим его словам.

Ты хочешь, чтобы я тебя задушил во время секса?

Это не укладывалось в голове. Словно она наткнулась на взгляд чудовища из тьмы. Показавшегося на мгновение и тут же исчезнувшего.

Алис пыталась отодвинуть, спрятать то, что отозвалось на эти слова в ней самой – так же мгновенно. Потому что это тоже не укладывалось в голове.

Не думать об этом. Не думать о двух детях, которые попали каждый в свой лабиринт и вышли из него вот такими. Поломанными. Измененными. Какие-то раны постоянно будут болеть, какие-то шрамы останутся навсегда. Жить не так, как все, а так, как можешь, после всего, что с тобой было, – тоже нормально. Но дело было в другом: насколько их с Марком поломанность была совместима. У их тяги друг к другу, у этого их удивительного созвучия и понимания была и обратная сторона. Потому что они совпадали во всем. И во тьме тоже. И никто, никто бы не мог сказать, что в них обоих все-таки победит – тяга к жизни и свету или…

Нет, она не хотела об этом думать.

Она хотела думать о другом – о том, что она в это не верила. В монстра, которым он сам себя считал.

Марк так сказал, потому что был убежден, что способен на… это. Он сомневался в том, что может удержаться, не перейти эту черту, отделяющую просто травмированного человека от чудовища. Та история с девушкой из клуба… Марк словно всю жизнь жил в тени этого эпизода. Алис пыталась представить, как это было, что он должен был чувствовать, когда все случилось. Плачущая девушка, следы от его пальцев на ее шее, он сам – ничего не понимающий, не способный вспомнить, что произошло. Ведь ему было всего семнадцать лет. Почти еще подросток. Мальчик с и без того расшатанной психикой. Его это напугало? Ужаснуло до глубины души? Заставило навсегда поверить, что в нем живет монстр?

Алис взглянула на зубцы пилы, на засохшие частички крови, уже упакованные в пакет для лаборатории. Обыденность чудовищного. Которая тоже с трудом укладывалась в голове. Насколько нужно бояться тьмы в себе, чтобы решить, будто способен это сделать? Тропинка из капель крови, протянувшаяся через все эти годы, путь монстра, набирающего силу: от девушки в красных туфлях до… вот этого.

До монстра, которого в нем как раз и хотел видеть Ренар.

Черт! Что, если?..

Алис вскочила, осененная догадкой, но тут дверь распахнулась.

– Ты готова?

Марк прислонился к дверному косяку. Огромный и мрачный. Нет, как будто после той вспышки ярости в кабинете на него накатила усталость. И грусть? Опустошенность. А еще – отстраненность. Словно он взял себя в руки, справился с минутной слабостью, когда прижимал Алис к себе, когда принял ее сочувствие. И она снова остро почувствовала наметившуюся между ними трещину.

– Да, все готово. – Она взяла подготовленные образцы. – Кровь… в общем, есть неплохие шансы, что смогут выделить ДНК. Я упаковала еще волосы Одри, которые сняла с ее одежды. От Пати у меня ничего нет, но мы можем…

– Понятно. – Марк сунул в рот незажженную сигарету. – Я позвоню Мелати, да, она сдаст ДНК. А пока поехали.

Алис закусила губу. Она понимала, что теперь, когда они останутся наедине, нужно заговорить. Что надо ответить ему на тот заданный вопрос. Что это не должно так и остаться висеть в воздухе между ними. Трещина не должна разрастаться, надо хотя бы попробовать ее залатать. И при этом она разрывалась между страхом, сочувствием и желанием на него наорать. Крикнуть, что он не имеет права теперь вот так от нее отгораживаться. Не имеет права не брать протянутую ему нить. Не имеет права!

На крыльце Марк закурил, глубоко затянулся. Выпустил дым, глядя прямо перед собой. Глаза у него казались непроницаемо черными.

Алис стояла рядом, смотрела на него, словно видела в первый раз. Какой он на самом деле – Марк Деккер? Какой он только с ней, а какой – настоящий?

Вот в чем было дело. Она не знала. Как и не знала до конца про себя. Какой была она, Алис Янссенс? Настоящая? Разумная и правильная девочка, никогда не делающая глупостей? Или та, другая…

Она снова увидела это на мгновение: девушка в красных туфлях бежит от чудовища по темному лесу и ждет, ждет и хочет, чтобы монстр ее догнал.

…задушил во время секса.

Если разумная девочка Алис могла бы протянуть Марку нить спасения, позвать к любви и жизни, то вот эта… она не просто останется с ним во тьме. Она толкнет его к смерти.

Так чего в них обоих окажется больше: света или тьмы? И стоит ли это проверять? И удастся ли так и не проверить…

Они сели в машину. Марк затушил сигарету в выдвижной пепельнице и стартовал с места резко, как в первые дни их знакомства, так что Алис бросило на пристегнутый ремень безопасности.

Вот так, значит. Без прелюдий? Что ж.

– Это был Ренар, – сказала она. – Это он подослал ту девушку из клуба, я уверена. Он знал про твой страх, знал про деда и выбрал именно то, что сработает. Хотел, чтобы ты чувствовал себя монстром. Он придумал это, чтобы ты поверил, что пытался ее задушить. И если ты после этого думаешь, что и со мной…

Она ожидала какой-то реакции, но Марк лишь покачал головой.

– Это неважно, Алис. Ренар или нет. Да, скорее всего, он. Теперь я во всем вижу его. Но дело совсем не в этом, понимаешь?

– Не понимаю! – бросила она резко, чувствуя, что снова начинает злиться. Как будто Марк не хотел ей помочь, хотя она пыталась, честно пыталась хоть как-то начать об этом говорить. – Почему? Если ты всю жизнь думал, что ты способен… что ты монстр…

– Нет, черт подери!

Марк резко дернул машину в сторону, ударил по тормозам и остановился у тротуара. Повернулся к Алис.

– Не в этом дело. Не в Ренаре. Да, он… использовал эту тему, потому что знал, как меня это волнует, потому что я сам рассказывал ему. Про деда, про свои страхи. Да, он внушал мне эту мысль, он хотел вылепить из меня чудовище. Но дело в другом. Чудовище нельзя создать без предпосылок. Насадить человеку в голову идею, которая в нем не отзовется. Не прорастет. Ему… Ренар видел, что есть, на что опереться в реальности. Видел благодатную почву.

Марк замолчал, коротко выдохнул, не глядя на нее.

– То есть… ты действительно хочешь именно этого? Задушить меня? – спокойно спросила Алис.

Марк не ответил, все так же глядя в сторону. И она молчала тоже. Пока наконец он не нарушил тишину.

– Ренар знал… как-то понял, что… В общем, помнишь, я тебе рассказывал, что было в Париже? Туфля в луже крови. Красная, на шпильке. Или красная от крови. Я тогда не стал тебе говорить, не хотел испугать… Я не могу это объяснить, но красные туфли – это какое-то мое личное проклятье. Не знаю почему, но они меня словно преследуют. Понимаешь, в чем беда: я со своими блэкаутами никогда не знаю, что случилось на самом деле, а что мне привиделось в бреду. Так было в истории с клубом: мне казалось, что на той девушке, на Сандрин, были красные туфли. Лицо ее не помню, имя помню только потому, что мать его упоминала, когда улаживала это дело. А туфли – помню. Потом в Париже… тоже красная туфля. Потом… потом у меня был блэкаут уже здесь, как раз когда исчезла Одри. И как будто я тоже очнулся в лесу с красной туфлей в руке. Еще у меня был с собой пистолет. И в нем не хватало нескольких патронов. Я стрелял? Зачем? В кого? Потом эта туфля, кажется, исчезла. Во всяком случае, когда я дошел до дома, то в руках ее уже не оказалось. Она вообще была или мне привиделась? И если не привиделась, то была ли это туфля Одри? Была ли у нее вообще такая обувь? Я не знаю. Мне это снится по ночам, повторяется в кошмарах. Красные туфли – это не только кровь, опасность. Они как будто означают, что я – убийца. Хуже. Изворотливое чудовище, монстр, которого никто не может поймать. Я сам не могу его поймать. Как будто этот красный цвет что-то со мной делает. Этот образ девушки в красных туфлях. Как будто я… перестаю быть собой? Как будто если я увижу его, то сразу превращусь в зверя, побегу на этот зов и… Пойми, Алис, я сам не знаю. Это слишком сложно объяснить.

Алис сжала руку в кулак. Сердце заколотилось быстро-быстро. Красные туфли. Вивьен. Ее рассказ, что кто-то нашел туфлю в лесу. На шпильке. «Кто ходит в лес на шпильках?» – кажется, так она тогда сказала. Рассказать Марку? Нет, не сейчас. Алис была уверена, что это тоже часть игры, которую вел Ренар. Сделать красные туфли его личным триггером, закрепить этот образ. Может быть, даже применяя гипноз. Подослав Сандрин в красных туфлях тогда к нему, почти еще подростку. А после напоминать об этом постоянно. Акцентировать внимание. И даже уже здесь, в этом городке, рассказать сплетнице Вивьен про подозрительную находку, точно зная, что это дойдет до Марка.

Ох. Боже. Боже… Она горько усмехнулась про себя. И даже здесь они с Марком совпали – красные туфли как личный триггер. Нет, нельзя. Марк истолкует все превратно. Нельзя добавлять это сейчас, ни про Вивьен, ни про себя, когда и так…

– Даже если это зерно посадил Ренар, оно давно проросло, понимаешь? Пустило корни, я не могу его вырвать, как бы ни хотел. Это уже часть меня. И нет, я не хочу… я… От одной мысли, что я сделаю тебе больно, причиню вред, мне просто… – Марк снова помолчал, глядя в сторону. – Но я боюсь, что не смогу остановиться. В сексе, да.

Алис тоже помолчала. Он вздохнул:

– Меня всегда это странно возбуждало. И одновременно пугало. Но тут…

Она не ответила. Думать о том, как он занимался сексом… с другими. Нет. Сейчас она не хотела это представлять. Ей и без того было отчаянно горько.

– Ну… – Алис собралась с духом, пытаясь говорить ровно и разумно. – Это же просто сексуальные предпочтения и…

– Это не «просто»! Не просто взрослые игры! С другими – возможно, да, но с тобой… у меня вообще сносит крышу, понимаешь? Ты слишком отзываешься. Во мне все отзывается. Как отражение в зеркалах, поставленных напротив друг друга. Бесконечно. Это как транс, как… потерять себя. Это экстаз менады[122], которая… – Марк на секунду закрыл глаза. – Я вообще не хочу об этом думать. Меня унесло даже вчера ночью, понимаешь? Я просто этого не ожидал. Не думал! Что даже при таком контроле… Я настоящий – это не то, что тебе стоит видеть. Я, черт побери, сам боюсь это увидеть!

Он стукнул по рулю и отвернулся.

– Так вот в чем дело… – начала Алис и замолчала. Ужаснувшись вдруг – но совсем не его словам, а самой себе. – Да… теперь я понимаю.

– Умница, – с какой-то странной горечью хмыкнул Марк и, глянув в зеркало заднего вида, вывернул руль, снова выезжая на дорогу.

* * *

Он ждал ее на ступенях почты, с трудом удерживаясь от того, чтобы не садануть кулаком в стену.

Твою же мать, ну как так вышло, что его отчаянная попытка удержать Алис, быть тем, кто ей нужен, – привела вот к этому? К этой отчужденности, к недоверию, к страху, к этому «теперь я понимаю», сказанному тоном отличницы, которая непременно примет правильное решение. Как так получилось, что, взяв у Ариадны ее нить, он забрел куда-то в непроглядную темноту. И к тому же завел туда и ее.

Oh, Ariadne, I was coming, but I failed you in this labyrinth of my past… [123]

Марк снова закурил, глубоко затянулся, выдохнул горечь дыма и собственную стоящую в горле комом горечь.

В этом все дело. Два поломанных человека не могут спасти друг друга. При всем невыносимом физическом влечении и родстве душ они с Алис оба все равно состояли из разбитых осколков, и собрать их воедино, уложить так, чтобы не раниться об острые углы, было невозможно.

Звучание в унисон.

Но что такое это звучание? То, что было только в его голове. Этот его проклятый дар – что это, как не искажения больного мозга, под которые он так радостно подгонял действительность? История Винсента не научила его ничему.

Марк поддался собственной слабости да еще и втянул Алис, убедив себя, что чувствует ее как никто другой, знает, что ей действительно нужно, и именно поэтому может дать то, что она так хочет. Поддался искушению, рухнул в эту сладкую и такую желанную близость, игнорируя все разумные доводы, – а ведь именно разум подсказывал ему, что не стоит сюда лезть. Не стоит ничего предлагать травмированной девушке, которой нужен совсем другой мужчина. Нежный и понимающий. Он поддался соблазну и начал играть с Алис, играть в совсем другого Марка Деккера, того, идеального, которого все всегда хотели видеть, и сам поверил, что может быть всегда только таким. Сам неожиданно открыл в себе нежность, заботу и желание близости. А теперь? Сколько еще он сможет притворяться, что в его влечении есть только это? Особенно сейчас, когда он ясно видел, какой рядом с ним становилась Алис, как она сама словно бы толкала его, звала туда, в самую тьму.

Он же с самого начала чувствовал, знал, что так и будет, и обманывал сам себя, убеждал в том, что отношения, которых Алис так хотела, близость, доверие и нежность защитят и его от тьмы. Помогут удержаться. Помогут остановить зверя. А вышло наоборот. Он сам, своими руками сорвал тот предохранитель, который работал у него с другими. Именно с ней, с Алис, этого нельзя было делать: подходить так близко, заглядывать так глубоко. Так вслушиваться, так привязываться. Дело было вовсе не в похоти и возбуждении, как он себя убеждал, не в сексуальных предпочтениях и играх. Дело было в этом принятии, в этом звучании в унисон на всех уровнях.

Ну, по крайней мерее, нежный и понимающий Марк Деккер помог ей преодолеть страх, принять собственную сексуальность и показать, что в сексе нет ничего ужасного.

«Что ж, молодец. Наверное, тебе зачтется, – усмехнулся он про себя. – Может, в этом и заключалась твоя роль. Ты же хотел спасти эту девочку? Это оказалось так просто сделать. Прикрыть ее собой, отогреть и успокоить, защитить эту искорку от дождя и снега, дать ей разгореться в настоящее пламя. Теперь она свободна, она победила своих монстров благодаря тебе. И может жить дальше. Все кончится само собой: и это расследование, и ее командировка, и то, что между вами было. Ее ждет будущее – нормальное, счастливое, другая жизнь с другим мужчиной и…»

Марк задохнулся от мгновенно вспыхнувшей перед глазами картины: весенняя улица в Брюсселе, Алис, с улыбкой смотрящая на кого-то, кто держит ее за руку…

Он выругался и с яростью саданул в стену кулаком.

От боли потемнело в глазах, но это была нормальная тьма. Он все еще был собой, он держал себя в руках. Он…

Пусть решает сама. Может, нежный и понимающий Марк Деккер и поступил бы как благородный герой, подтолкнул бы эту девочку в другую жизнь. Сам бы сказал ей, чтобы она уходила. Что свою миссию он выполнил. Сам бы начал отгораживаться от нее.

Но у него – монстра – не было ни сил, ни желания играть в благородство. Пусть он отчетливо понимал, как близка грань, после которой все неизбежно должно будет прекратиться, но не был готов поступиться даже теми крохами, которые еще мог себе позволить. Черт подери, почему «даже»? Это звучание в унисон – оно никуда не делось. Оно было тут, оно продолжалось, и Марк не собирался от него отказываться.

Пусть Алис сама решит уйти. Если сможет! Если найдет в себе силы! Он не будет ей это предлагать, не будет ее подталкивать. Не будет говорить разумных слов и вести себя как святой. Он будет… и дальше греться у огня, которому сам же и помог разгореться. Пусть конец близок, но пока это длится, он возьмет то, что есть, то, что еще может взять. Столько, сколько сможет. Потому что, мать твою, он не был только «хорошим Марком», он был вот таким, да, таким, какой есть!

Телефон завибрировал в кармане как нельзя кстати. На экране высветилось «Шмитт».

– Босс, у меня есть новый адрес, помимо брюссельского! На него доставляли ту самую табачную смесь для клиента Ренара. Еще одна квартира. Тут в деревушке недалеко от нас.

– Черт, я так и думал! Следовало ожидать, что у него есть какая-то база рядом.

– Похоже на то! Себастьян пока на связи с Брюсселем. В общем, в той квартире Ренар появляется раз в пару месяцев, по словам консьержки. Сейчас там никого, как и следовало ожидать. Вскрывать ребята не стали, но сняли отпечатки с дверной ручки и с почтового ящика, вдруг совпадет. Наблюдение тоже пока оставили. Сейчас пришлю новый адрес. Мы же туда поедем?