Текст книги "Современный зарубежный детектив-16. Компиляция. Книги 1-20 (СИ)"
Автор книги: авторов Коллектив
Соавторы: Ю Несбё,Алиса Валдес-Родригес,Адам Холл,Штефан Людвиг,Ли Чжонгван,Эш Бишоп,Саммер Холланд,Терри Дири
сообщить о нарушении
Текущая страница: 241 (всего у книги 337 страниц)
– Хороших праздников, – ответил я.
За следующую пару недель я произнес эти слова великое множество раз. Не только в адрес моих родных, но еще и в адрес всех, кто в моем понимании мог помочь – законодателей, судей, президентов университетов. Отчаяние сделало меня беззастенчивым и бесстрашным. Время истекало.
За неделю до Рождества Маккинни позвонил мне, чтобы сообщить, что губернатору Куперу нужно дополнительное время на обдумывание. Я счел это обоснованной и осторожной реакцией. Вероятно, он решил, что, поскольку полномочия Маколиффа истекают через несколько недель, он вообще не станет принимать решение по нашему ходатайству и оставит это следующему губернатору, доктору Ральфу Нортхэму. Он предлагал нам набраться терпения и ждать. Может быть, ему известно что-то, чего не знаем мы?
Отчасти я понимал, что он прав, и даже надеялся на это. Доктор Нортхэм – врач-невролог по образованию, и это может способствовать успеху нашего дела.
Но чисто эмоционально ожидание измотало меня. Я хотел ясности. Я держался за надежду на то, что в один прекрасный день мне неожиданно позвонит Дон или Джери и объявит долгожданную новость: Винс свободен, его тюремный кошмар наконец-то позади, мы победили.
Но к Рождеству известий от губернатора Маколиффа все еще не было.
17
Исцелять преступность
Мы ждали. Минули Рождество и Новый год. Ничего.
Мы обменялись подарками. Дейдре получила от меня подарочный сертификат на массаж, Лея – велосипед, а Кай – новый футбольный мяч. В подарок Винсу я мог послать только книги, но написал ему длинное воодушевляющее письмо: велел сохранять бодрость духа в ожидании скорого решения. На Рождество он прислал нам свою традиционную поздравительную открытку. На сей раз он старательно изобразил пузатого Санта-Клауса на крыше и, как обычно, написал: «Гилмерам с любовью от Винса».
Были и вечеринки. На рождественских посиделках клиники я, как всегда, выпил две маргариты, пока шел обмен символическими подарками. Все было совершенно нормально. Нелепо было подумать, что всего пять лет назад я со страхом и надеждой ждал письма от Винса. Правда, сейчас я примерно с этими же чувствами ждал известий от губернатора.
Мы находили разумные объяснения. До ухода с поста губернатора Маколиффа еще естается какое-то время. Возможно, он подходит к этому решению с осторожностью, подробно изучая наше ходатайство и выводы своих сотрудников.
Декабрь перешел в январь. Праздники уступили место долгим будним дням. Стояли холода, но яркое солнце пыталось реанимировать увядшую траву. До нас опять дошли слухи, что губернатор Маколифф серьезно рассматривает возможность участия в следующих президентских выборах. Нам говорили, что он наслаждается последними днями на посту и уже оказал радушный прием сотрудникам своего преемника Ральфа Нортхэма. Мы гадали – хороший это знак или плохой?
Мы прочитали, что губернатор Маколифф помиловал мужчину, отбывавшего 23 года за вооруженное ограбление[253]. Затем он даровал свободу женщине, отбывавшей тридцать лет за статью о наркотиках. Мы подсчитали количество помилований, которые он предоставил за время пребывания на этом посту – 227, больше чем любой другой губернатор в истории штата.
Мы провели в напряжении всю первую неделю января. Затем вторую.
Порой ожидание навевает задумчивость. Пытаясь отделаться от волнений из-за отсутствия новостей от губернатора, я невольно вспоминал о том, с чего начиналась вся эта история.
28 июня 2004 года Винс Гилмер убил своего отца. А я, Бенджамин Гилмер, тогда работал в Габоне. Мы были на разных континентах, но я обнаружил новую точку пересечения наших жизней.
Согласно моим дневниковым записям, в день гибели Долтона Гилмера моя группа выехала в деревню Бифун в рамках оказания помощи населению окрестностей Ламбарене. После долгой поездки на грузовике по видавшим виды дорогам мы остановились у хижин, между которыми бродили куры и собаки. В центре стоял домик, обшитый ржавыми листами железа и старой фанеры. Сквозь щели в стенах и потолке пробивался дымок изнутри. На деревянном кресле у дома сидела женщина в цветастой рубашке и фартуке. Она запрокинула голову, а молодая девушка расчесывала ее густые черные волосы. Ее окружала свита детишек, рядом восседал пожилой мужчина. Все взгляды были устремлены на нее. Было совершенно понятно, кто здесь начальник.
Мы вылезли из грузовика, и наша главная медсестра Мама Софи поздоровалась с женщиной. Я тоже улыбнулся ей. Ответной улыбкой меня не удостоили.
– Кто это, жена вождя? – спросил я у Мамы Софи.
Она рассмеялась.
– Нет, Бенджамин. Перед вами вождь этой деревни, собственной персоной.
Я мобилизовал знания французского и засвидетельствовал почтение. На мне был медицинский костюм, покрытый дорожной пылью и пропитавшийся потом. Вождь ответила мне тем же и поблагодарила за работу, которую мы собирались сделать.
Затем она сделала нечто удивительное. Встала со своего кресла и жестом велела мне садиться.
– Садитесь, доктор! – сказала она по-французски.
Для начала я помедлил. Я не знал, что диктуют местные обычаи – не лучше ли отказаться в знак почтительности и уважения к ее власти? Социальные нормы в Габоне бывают очень путаными.
Но ее взгляд был таким искренним и приветливым, что я решил принять ее приглашение в буквальном смысле. Я подошел и скромно присел на ее трон.
Она улыбнулась и притронулась к моему плечу.
– Сегодня главным будет этот американский врач, – сказала она вновь на французском.
Неважно, что я был всего лишь студентом третьего курса медицинского факультета. Весь день, пока мы с Мамой Софи лечили детишек от малярии, шистосомоза и недоедания, я думал о том, что сказала вождь. Она напомнила мне о том, что я обязан не только лечить ее людей, но еще и быть их лидером и заступником, пусть даже только временно. Она поверила мне, потому что понимала, что мы пришли служить и сострадать ее народу.
За без малого пятнадцать лет учебы никто не воодушевил меня так же, как эта женщина. Она посмотрела мне в глаза и попросила меня, чужеземца, помочь ее людям, как если бы они были моими соотечественниками.
Не поэтому ли я захотел стать семейным врачом? Чтобы лечить не только отдельно взятых людей, но и их семьи, их деревни? Чтобы менять жизнь к лучшему в более широком смысле, работая ради блага семей и процветания местного населения?
В тот день в Бифуне я пришел к новому пониманию того, что Альберт Швейцер подразумевал под благоговением перед жизнью. Раньше я считал эту фразу своего рода философским анахронизмом. Я знал, что это попытка Швейцера сформулировать основу этической теории и что он пришел к этой мысли после опасного столкновения с бегемотом на реке Огуэ. Вот что он пишет в своей автобиографии:
Как деятельное существо[254], человек вступает в духовные отношения к миру, проживая свою жизнь не для себя, но вместе со всей жизнью, которая его окружает, чувствуя себя единым целым с нею, соучаствуя в ней и помогая ей, насколько он может. Он ощущает подобное содействие жизни, ее спасению и сохранению как глубочайшее счастье, к которому он может оказаться причастен[255].
Но я не cовсем понимал, что имел в виду Швейцер, пока не оказался в нескольких милях от реки Огуэ. То, что всегда казалось простым и очевидным, представилось мне глубоким и дерзновенным. Уловить суть этой простой идеи мог бы и ребенок. Но как нравственное убеждение, которым человек руководствуется ежедневно, она обладает невероятной силой. Возможно, это главное дело человеческой жизни.
Все эти мысли проносились в моем сознании, когда я рассеянно занимался своими повседневными делами, с минуты на минуту ожидая объявления о решении губернатора. Я думал об Альберте Швейцере, идущем к своим пациентам мимо кур и бродячих собак; о Винсе Гилмере, выпускающем мышей в поле у окраины Кэйн-Крик; о пасторах, соборующих умирающих прихожан. Я вспоминал, как в окружении близких моего пациента извлек из его гортани дыхательную трубку.
Я вспоминал людей, о которых рассказывал Винс. Тех узников из тюрьмы. Юношу, которому по ночам слышались голоса. Мужчину среднего возраста, который говорил о своем воображаемом друге как о реальном человеке. Пожилого человека с жестокой деменцией, который даже не сознавал, что сидит в тюрьме.
Что значит благоговение перед жизнью для таких людей? Для Винса? Есть ли в этом хоть что-то, перед чем благоговеть?
Казалось бы, ничего. Но как раз об этом и говорит Швейцер: истинное благоговение подразумевает сострадание к отчаявшимся, обездоленным, отверженным. Оно охватывает больных и здоровых, бедных и богатых, свободных и лишенных свободы, наркоманов и воров, убийц и их жертв. Благоговение перед жизнью абсолютно.
Вот почему это так трудно и так необходимо.
Швейцер обрел благоговение перед жизнью в Экваториальной Африке, а Винс – в Аппалачах. Я обретал его в этих же местах, но еще и в убогих залах свиданий тюрем Уолленс-Ридж и Мэрион. Мы, трое врачей, обрели путь к благоговению через исцеление других людей. И я понял, что моя жизнь обретает смысл, когда я иду по ней рука об руку со своими пациентами.
Мне пришла в голову мысль, зачатки которой крепли уже несколько месяцев. С той самой ночи перед резиденцией губернатора я постоянно задавался вопросом о том, почему правосудие и медицина обычно настолько далеки друг от друга, настолько обособлены как в политике, так и в личной жизни людей. Ведь неоспоримо, что они переплетаются как две змеи кадуцея, извечного символа медицины. И тем не менее эти два вида деятельности обычно изолированы друг от друга.
Возможно, эта проблема решается на первый взгляд просто.
Не нужно бороться с преступностью. Понятно, что ее нельзя устранить, как раковую опухоль.
Нам нужно лечить ее.
Исцелять преступность. Это кажется наивным упрощенчеством. Как будто врачи всего мира могут выйти на улицы со своими стетоскопами, поставить диагнозы и вылечить все недуги общества. Кажется, что это могла бы сказать Лея, которая порой называла тюремную жизнь Винса «перерывом».
Но чем дольше я размышлял на эту тему во время праздников, тем более сложной она выглядела. Исцеление преступности – это и идея, и совокупность действий. Оно потребует широкомасштабных перемен в нашем отношении к медицине, преступности и социальной реабилитации, совершенно иных подходов к общественному здравоохранению и поддержке малоимущих. Нам нужно будет пересмотреть американскую идею всеобщего равенства возможностей, потому что это не так. А значит, нужно будет присмотреться к этому миру свежим и незамутненным взглядом ребенка.
В ходе моей работы с Винсом я осознал, что мы принципиально неверно подходим к лечению наших психически больных сограждан. По численности заключенных Соединенные Штаты далеко превосходят большинство других государств. На нашу страну приходится целых 25 процентов мирового тюремного контингента. И, по данным Бюро статистики в области правосудия[256], более трети (37 процентов, если быть точным) этих людей имеют в анамнезе психические заболевания.
Для описания причин этого может понадобиться целая книга. На самом деле она очень скоро выйдет в свет: моя хорошая знакомая Кристина Монтросс в данный момент заканчивает работу над углубленным исследованием психических заболеваний в тюрьмах под названием Waiting for an Echo. Кристина – психиатр, преподавательница и поэтесса, много писавшая о том, как человека подводит его разум. Поэтому в начале 2018 года я попросил ее помочь мне разобраться в системной подоплеке ситуации Винса.
«Попросту говоря, это бардак, а не пенитенциарная система», – сказала она мне в телефонном разговоре.
Кристина объяснила, что высокая численность заключенных в сочетании с упадком инфраструктуры государственной психиатрической помощи привели к тому, что большинство психически больных нашей страны оказываются в местах лишения свободы. Сплошь и рядом больные, которые раньше лечились и восстанавливались в психиатрических клиниках, становятся добычей системы уголовного правосудия и отправляются в тюрьмы, где карают, а не исцеляют.
Затем Кристина привела шокировавшую меня цифру: в тюрьмах нашей страны в десять раз больше людей с серьезными психическими заболеваниями, чем в психиатрических больницах.
«Разумеется, большинство психически больных людей не совершают преступлений, – сказала она. – А те, кто совершает, имеют мало возможностей для социальной реабилитации, поскольку в заключении лишены действенной врачебной помощи. Это реактивный, а не проактивный подход».
Мы, врачи, стараемся действовать на упреждение, чтобы не допустить развития тяжелых форм заболеваний. Мы стараемся выявить тревожность прежде, чем она перерастет в глубокую депрессию, лечим гипертонию, чтобы она не привела к инсульту, или советуем изменить образ жизни, чтобы ожирение не вызвало диабет.
Однако, как объяснила Кристина, разрушение инфраструктуры психиатрии привело к тому, что большинство наших сограждан из групп риска не получают никакой специализированной помощи до тех пор, пока не оказываются за решеткой из-за совершенного преступления или особенностей поведения.
Но неужели мы хотим восстанавливать психическое здоровье именно там, в местах лишения свободы? Опыт общения с Винсом показал, что в большинстве штатов нет полноценных программ лечения психически больных заключенных. В большинстве тюрем нет штатных психиатров. Некому заниматься выявлением и устранением причин, по которым человек мог оказаться в заключении. Иными словами, в местах лишения свободы больных не диагностируют и не лечат, подвергая заключенных рискам насилия, усугубления психических заболеваний и повышения уровня рецидивизма.
Как-то раз Винс сказал мне: «Если ты психически нездоров, здесь тебе становится только хуже. Рано или поздно тебя накроет психический ад».
Чем больше я размышлял об этом, тем больше убеждался, что кризисная ситуация с психиатрической помощью в тюрьмах нашей страны обнажает вопрос о главной функции тюрем. Это исправление или исключительно наказание? Вопреки любым утверждениям об обратном, пенитенциарная система отнюдь не ориентирована на лечение несоразмерно большого количества психически больных заключенных. Американский тюремно-промышленный комплекс практически полностью сфокусирован на изоляции и наказании.
Я читал книги ученых и общественных деятелей, которые настаивали на реформе ущербной пенитенциарной системы. Это чтение убедило меня в том, что как врач я обязан внести свой вклад в дело борьбы за справедливость для психически больных заключенных.
В то же время я осознал, что отчасти виноват и сам. За сорок лет жизни я не озаботился вопросом о том, почему в тюрьмах нашей страны так много психически больных людей. Я не задумывался о том, насколько тесно переплетены медицина и уголовное правосудие. Я не принимал в расчет степень уязвимости человеческого мозга перед стрессами, психотравмами и современной жизнью в целом. Да, в работе с пациентами я старался разобраться в глубинных причинах проблем с нервной системой, а не только устранить симптомы. Но я не осмеливался заглядывать в темные глубины моего сознания, пока Винс не провел меня по своим.
Разумеется, я всегда считал свою работу моральным долгом, который я взял на себя в ответ на удручающие политические и экономические реалии. Я видел собственными глазами, что социально незащищенные сельские общины нашей страны остаются без внимания властей и общественного здравоохранения.
Примерно в то же время, когда мы подали ходатайство о помиловании, я временно замещал врача в близлежащей сельской местности. В этом качестве я ассистировал при последних родах в округе Эйвери. Буквально через пару недель родильное отделение местной больницы закрыли. В ней родились четверо моих кузенов и умер мой дядя. За следующие два года вследствие коммерциализации медицины в Северной Каролине закрылись еще четыре родильных отделения сельских больниц.
Я много раз убеждался, что медицинский бизнес и качественная врачебная помощь несовместимы. А как насчет медицины и уголовного правосудия? Эта идея ускользала от моего внимания. Несколько моих пациентов в свое время отбыли тюремные сроки, но прием длился всего пятнадцать минут, за которые было бы слишком трудно обсудить с ними их травмирующий опыт. Было гораздо удобнее просто выписать антидепрессант, чем задуматься о том, почему моему пациенту вообще понадобилось это лекарство.
Я всегда сознавал, что обязан охранять здоровье моих подопечных – местных жителей. Но не всегда видел картину в целом, и в конечном итоге потребовались странные совпадения между жизнью Винса и моей собственной, чтобы я уяснил себе простую вещь: моих подопечных гораздо больше. Это не только жители Кэйн-Крик, Аппалачей или американской сельской глубинки. Как врач и как человек я несу ответственность еще и за психически больных заключенных всех тюрем нашей страны. И за жителей той деревушки в Габоне тоже.
Но, если бы я не пришел работать в клинику Винса и не носил фамилию Гилмер, то, скорее всего, никогда не увидел бы изнутри тюрьмы Уолленс-Ридж и Мэрион. Черт возьми, да я вообще не обращал на них внимания, хотя много лет ездил мимо по автотрассе I-81.
Так и задумано. Большинство тюрем нашей страны созданы быть незаметными. Их построили в сельской глуши, чтобы было проще предавать забвению упрятанных туда людей. С распространением приватизации мест лишения свободы этот тренд лишь усилился. Никто не хочет, чтобы общество узнало о том, как зарабатывают на эксплуатации заключенных.
Не зная мест лишения свободы, очень легко не замечать людей, которые в них находятся. Очень легко не задумываться о том, насколько повсеместное социальное и расовое неравенство влияет на отправление правосудия в этой стране. Очень легко оставить без внимания молодого человека, севшего на десять лет из-за зависимости, разрушавшей его мозг с детских лет. На женщину, утопившую своего младенца в муках тяжелой послеродовой депрессии и очнувшуюся в тюремной камере. На закомплексованного ребенка, который примкнул к уличной банде ради чувства защищенности и общности, и невольно стал соучастником убийства.
Я не утверждаю, что каждое преступление является следствием невыявленного психического заболевания, и равным образом, что Винс Гилмер убил отца исключительно из-за болезни Хантингтона или травмирующего детского опыта. Но было бы абсурдным отрицать, что психические заболевания являются одним из факторов роста количества заключенных в нашей стране.
В рамках существующего подхода к душевнобольным мы недостаточно упорно ищем целительные решения. При взгляде на окружающий мир сквозь призму благоговения перед жизнью можно с должным уважением относиться к тому, что ошибкам мышления подвержены все без исключения. Во многих странах так уже делают. Как напомнила мне доктор Монтросс, в Норвегии и Швеции считают приоритетом возвращение заключенных к жизни в обществе. В норвежской тюрьме Холден, где содержатся самые опасные преступники, уровень рецидивизма в два раза ниже, чем у нас в среднем по стране (20 и 40 процентов соответственно). Это достигнуто благодаря когнитивной психотерапии, наставничеству и сохранению связей заключенных с обществом.
Подобные тюрьмы призваны минимизировать страдания и ограничить количество заключенных. Напротив, пенитенциарная система Соединенных Штатов нацелена на заполнение камер. Чтобы оправдывать свое непрерывное расширение, она нуждается в постоянном притоке контингента и зиждется на погоне за прибылью и одержимости наказанием как возмездием. Мы до сих пор не сделали своей конечной целью исцеление и не желаем признавать, что массовые посадки означают кризис здравоохранения, а наша пенитенциарная система дискриминационна по своей сути.
Мы еще очень далеки от этого.
Исцеление преступности подразумевает не просто радикальную реформу пенитенциарной системы. Для этого понадобится упразднить пенитенциарную систему в привычном нам понимании. Мы обязаны делать нашу работу лучше.
Общество потеряло из виду людей, находящихся в местах лишения свободы. Как следствие, мы потеряли из поля зрения основополагающие ценности нашей страны: уважение к личности, ответственность за ближнего и приоритет гуманности.
Мы потеряли из виду благоговение перед жизнью.
Чтобы исцелить преступность, нам в первую очередь нужно исцелиться самим.
13 января 2018 года, в последний день пребывания Маколиффа в должности губернатора, я зашел в интернет в надежде обнаружить информацию из его офиса. Но увидел только обычные новости. Баскетбольная команда Charlotte Hornets обыграла Utah Jazz. Адвоката президента Трампа подозревают в даче взятки. Рано утром на Гавайях разразилась паника из-за ошибочного сигнала воздушной тревоги.
Ничего о Винсе. Ничего о губернаторе Маколиффе. Срок его полномочий закончился.
Возможно, ответ на наше ходатайство потерялся в сумятице переходного периода. Возможно, губернатор Маколифф перепасовал эту проблему своему преемнику на этом посту.
Я позвонил Дон и Джери. Они были настроены оптимистично.
– В данном случае отсутствие новостей может быть хорошей новостью, – сказала Дон. – Иногда губернатор не хочет брать на себя ответственность за помилование, но и быть виноватым ему тоже не хочется. Поэтому он просто переводит стрелки на следующего губернатора.
– Если губернатор Маколифф решил отклонить наше ходатайство, мы бы уже знали об этом, – заметила Джери.
– То есть отсутствие ответа нас устраивает? – спросил я.
– Может быть, это и к лучшему. Губернатор Нортхэм невролог по профессии, – заключила Дон.
Мы сделали несколько звонков, но в разгар процесса передачи дел в офисе царил хаос.
Оставив несколько взволнованных сообщений, мы смирились с ожиданием.
Затем, на третьей неделе января, мне позвонила Джери. Я усаживался в машину – мы с коллегами возвращались после собеседований со студентами-медиками из Чапел-Хилл.
– Винс получил письмо, – сказала Джери.
Я замер на месте. В холодном небе с пронзительным криком пронеслась стая гусей. Я провожал птиц взглядом, пока стая не исчезла из виду.
– Отказ, – отчеканила Джери.
Два дня спустя я сидел напротив Винса в зале свиданий тюрьмы Мэрион.
– Расскажите мне, о чем говорилось в этом письме, – попросил я.
Я разглядывал герб штата Вирджиния на стене. Сейчас было нетрудно представить себе Винса в виде попранного тела, распростертого у ног женщины с копьем.
Винс сказал, что в письме его просто уведомили о том, что ходатайство о помиловании отклонено. Никаких извинений. Никаких объяснений. Никаких ободряющих слов.
– Когда вы получили его?
– С неделю назад. После завтрака. Единственное, что пришло на той неделе.
Дон и Джери сказали, что власти поступили с удивительным бездушием. Обычно новость сообщают адвокатам, чтобы они имели возможность заранее переговорить с клиентом и подготовить его к успешному или неуспешному результату. Ведь адвокат и существует для того, чтобы служить посредником между клиентом и судебной системой.
Но штат направил отказ в помиловании непосредственно Винсу, не уведомив об этом нас. Мы не имели возможности подготовить Винса, к тому же я пообещал ему, что отказа не будет. Мы узнали обо всем только после него самого и сразу же обеспокоились его эмоциональным состоянием. Поэтому я и примчался в Мэрион субботним утром: мне нужно было убедиться, что Винс в порядке и не погрузился в депрессию.
Однако Винс не выглядел особенно расстроенным. Он смирился с этим поражением, но не пал духом.
– Как у вас настроение? – спросил я.
– Нормальное. Губернатор прислал мне отказ, – повторил Винс печально.
– Это неправильно, – сказал я срывающимся голосом, – это подло, это неэтично, это…
– Так уж вышло, – положил конец моим изъявлениям Винс.
Он был ожидаемо огорчен. Но в любом случае он держал удар лучше, чем я. Глядя на Винса, я пришел к грустному выводу – он предвидел это.
Человек, пробывший за решеткой так долго, приучается подавлять надежды в момент их появления. Он подготавливается к беспомощности и рассчитывает на худшее. А если у него дегенеративное заболевание, он смиряется с тем, что каждый новый день будет хуже предыдущего.
– Мы вытащим вас отсюда. Попробуем еще раз, – продолжил я. – На самом деле это к лучшему. Новый губернатор – невролог по профессии. Он знает, что такое болезнь Хантингтона и понимает, что человеческий мозг может предать. Он знает, что это значит…
Мы подготовим новое ходатайство о помиловании. На этот раз мы дополнительно заручимся поддержкой экспертов по болезни Хантингтона, других авторитетных юристов и жителей Кэйн-Крик. Привлечем внимание широкой общественности, проведем агрессивную PR-кампанию. Попробуем надавить непосредственно на губернатора. Я обращусь к доктору Нортхэму как врач и напомню, что мы оба давали клятву Гиппократа. Лично приеду к нему, если понадобится.
Мне казалось, что я стараюсь подбодрить и обнадежить Винса. Но чем дольше я говорил, тем яснее понимал, что в действительности проговариваю это, чтобы воодушевиться самому. По правде говоря, я был раздавлен. Чувствовал себя конченым человеком, который все эти годы пичкал Винса несбыточными надеждами. Как и все мы.
Я как будто отмежевывался, не желая чувствовать эту боль. Его боль. Внешне я старался держать себя в руках и служить Винсу опорой, но внутренне меня трясло. В голове постоянно вертелся один и тот же вопрос: «Сколько же нужно врачей, юристов и бешеных денег, чтобы свершилось милосердие?»
Сейчас Винс мог бы быть в Бротоне, осваиваться в клинике, получать необходимые лекарства и психиатрическую помощь. Я так верил, что власти признают несправедливость его участи и что годы нашего упорного труда окупятся с избытком.
Но в реальности я опять сидел напротив Винса в зале свиданий тюрьмы Мэрион. Можно считать, что за последние пять лет ничего не изменилось. Ровным счетом ничего, кроме увольнения штатного психиатра этой тюрьмы. Образ заботливого доктора Энгликера медленно, но верно стирался из памяти его бывших пациентов.
Было легко представить, но трудно постичь, что будет дальше. Двое мужчин за одним и тем же столом. Свидания по два часа каждое. Я буду выходить из зала свиданий свободным человеком. А Винс будет ковылять к массивным металлическим дверям, оборачиваться и махать рукой, пока его не заставят двигаться в сторону камеры.
Это несправедливо. Это аморально.
– Мы вытащим вас отсюда, – повторил я. И снова мой голос дрогнул. Не только от огорчения и злости, но еще и потому, что я был не слишком уверен, что это у нас получится.
– Не расстраивайтесь, пожалуйста, – обнадежил меня Винс. – Все нормально. Вы сделали это. Вы поверили в меня. Это был подарок, который я и не мечтал получить. Вы помогли мне разобраться в себе, хотя я и не слишком рад тому, что узнал. Даже если я никогда отсюда не выйду, у меня есть новый друг, даже брат. Я знаю: вы, Дон и Джери сделали все, что смогли.
– Разве? Мне кажется…
А если бы я сделал еще один звонок? А если бы мы прервали молчание раньше? А если бы я переговорил с губернатором один на один? А если бы я лучше проконтролировал продюсеров из CNN?
Эти вопросы вертелись в моем сознании. Мы молча сидели в зале свидании, раны, причиненные письмом губернатора, все еще кровоточили.
– Моя мать, – сказал вдруг Винс и покачал головой. – Не надо бы ей… Не надо бы ей все время ездить сюда.
– Я могу ей помогать. Она любит вас, Винс. Она хочет приезжать сюда. Как и все мы, – сказал я.
– Мне так стыдно, – не слыша продолжил Винс.
– За что?
– За то… за то, что впустую потратил ваше время, – сказал он, потупив взгляд.
Это меня сломало. Я наклонился к Винсу как можно ближе, положив локти на колени. Но увидел всего лишь тень. Лицо Винса было абсолютно безжизненным, если не считать безотчетного подергивания левой щеки. Его уныние неожиданно навеяло мне воспоминание о том, как в далеком детстве я сидел в полном одиночестве и тосковал по отцу, который переехал в Чикаго.
Винс встал и обнял меня, а я разрыдался у него на груди как ребенок. Один из надзирателей настороженно взглянул в мою сторону. Такого рода сцены они не любят.
– Хватит уже, – сказал надзиратель.
Я отступил назад и заметил, что Винс изменился. Его глаза снова светились. Я увидел в Винсе врача, которого знали его пациенты. Врача, единственным желанием которого было исцелять людей. И прямо сейчас он исцелял меня.
– Вы меня никак не подвели. Я ужасно благодарен.
– Я не позволю вам умереть в этих стенах, – отозвался я.
В последующие недели и месяцы мне пришлось нелегко. Я был зол и растерян. Я чувствовал ответственность за печальную участь психически больных заключенных и горячее желание высказаться в их защиту, но не понимал, как добиться хоть каких-то перемен.
Следующее ходатайство о помиловании можно было подать только через два года. Каким будет наш следующий ход?
И лично мой?
Вскоре после решения губернатора я, Дон и Джери провели телефонное совещание. К тому времени мы уже привыкли работать в основном посредством телефонных разговоров и электронной переписки в промежутках между футбольными тренировками, кормлением грудью, готовкой и яслями. Но теперь на нас легло новое бремя, и это было слышно даже по телефону. Время накладывало свой отпечаток. В голосах Дон и Джери слышалась усталость от родительских забот и боль боевых ранений, полученных в нашей битве. По моему голосу тоже было понятно, что я тоже очень устал.
– Как там Винс? Мне ужасно стыдно, что я так и не добралась до Мэриона после всего этого, – сказала Дон.
– Он в норме, с учетом ситуации, – ответил я.
– Надо же им было так ошарашить человека. Как обухом по голове, – произнесла Джери, повысив голос.
– Так что дальше делаем? – поинтересовался я.
– Попытаемся еще раз. Продолжим наши попытки, – отозвалась Дон.
– Без обид, но я думаю, вам обеим стоит соскочить, – заметил я. – У вас дети, мужья, работа. Да и великодушию ваших фирм есть предел.
– Это вообще о чем? – оборвала меня Джери тоном опытного адвоката, допрашивающего свидетеля в зале суда.
– Это еще не конец, – твердо сказала Дон.
– Это следующая глава, – закончила Джери.
Я настраивался на торжественный финал, но история продолжалась. Это-то меня и беспокоило: не отсутствие счастливой развязки у истории Винса, а то, что она может длиться бесконечно. Болезнь прогрессировала. В любой момент Винс мог скончаться в тюрьме или совершить самоубийство. А нам предстояло ждать два года, а потом, скорее всего, еще парочку, пока губернатор Нортхэм будет разбираться в деле.
Уже несколько лет я относился к происходящему как к последовательно развивающемуся сюжету пьесы. В первом акте мы с Винсом узнаем о существовании друг друга и знакомимся, во втором мы узнаем, что с ним не так, а в третьем, согласно моей задумке, мы должны были освободить его.
