Текст книги ""Фантастика 2025-151". Компиляция. Книг 1-33 (СИ)"

Автор книги: Максим Петров

Соавторы: Алим Тыналин,Юлия Меллер
сообщить о нарушении

Текущая страница: 339 (всего у книги 341 страниц)

Глава 19.

– Гриша!!! – заорала Дуня, выскочив во двор. – Гришка, звезду те в лоб для ума и скорости, на коня и меня с собой! Живо!

– Бегу! – раздалось из дома, но прежде чем боярышня ринулась обратно, послышался грохот, а потом окошко было выставлено вон и следом выскочил Григорий. – Я здесь боярышня! Сейчас коня седлаю…

– Бери любого осёдланного или охлябь*(без седла) поедем…

Боярышня не договорила, как в доме послышались возмущенные женские вопли, а потом из того же оконного проема выскочили Гришкины ребята. Правда, на их лицах было больше озорства, чем обеспокоенности, но на конюшню они метнулись стрелой. Дуня успела крикнуть им вдогонку:

– Велите возок с постелью приготовить и отправьте его к боярыне Горошковой. А мы с Гришей наперёд поедем!

– Боярышня, не удержу тебя спереди, – предупредил её воин, показывая, что его конь не оседлан.

– Сзади сяду, – отрезала Дуня, – дорогу знаешь?

– Я знаю! – быстро ответил выскочивший из дома сын Овиных. – И прости меня, Евдокия Вячеславна, но сидеть тебе позади свого холопа, заголив ноги, стыдно.

Дуня сердито зыркнула, но к бояричу подвели осёдланного коня, а он вскочил в седло и уже протягивал ей руку, чтобы усадить впереди себя.

Не теряя времени, она воспользовалась помощью, и они помчались вперёд. Григорий орал, чтобы расступились, а сын Овиных, крепко придерживая гостью, вцепившуюся в свой короб с лекарствами, ехал следом. Народ возмущался, но видя встревоженное лицо Гришки, а позади него пару, которая тоже была крайне сосредоточена, а не весела, расступался.

– Объясни, что ты сорвалась с места? – прямо в ухо Дуни, задал вопрос племянник Кошкиной.

– Евпраксию Елизаровну отравили…

– Да слышал я, – перебил её Захар. Дуня раздраженно дернула плечом, но продолжила:

– Она почувствовала это и начала лечение, а ей изо всех сил мешали, сочтя её поведение дурной блажью.

– Разве можно самому спастись от отравления?

– Самый верный способ – как можно скорее влить в себя огромное количество воды или молока, а потом всё изрыгнуть. Вода разбавит яд и уменьшит опасность, а если яд был в животе, то большая часть сразу изрыгнется, – быстро пояснила она основное.

– А молоко?

– Считается, что молоко не даёт расползтись яду по нашему телу, а дальше пальцы в рот – и всю гадость наружу.

– Не знал. А ты лекарское дело освоила?

– Да, у нас так принято.

Боярич удивленно поцокал языком и неожиданно спросил:

– И Матрёна Савишна лекарскими знаниями володеет?

– Не как лекарь, но достаточно для будущей матери и жены, чтобы уберечь свою семью от разных напастей.

Дуня отвечала не задумываясь, потому что мысли её бежали в другом направлении. Травить сейчас умели, так что обильного питья и рвоты будет мало. Жаль, что Кошкиной не дали сделать даже этой малости для облегчения ситуации, но зато очевидны симптомы. У боярыни пропала речь, иначе бы она объяснила, что делает и послала бы за своими подопечными. Уж ей ли не знать, что Дуня не один год училась у Катерины, а с собой взяла полный набор лекарств от всего на свете.

На первом месте в дороге всегда стоит угроза отравления. На широком списке защиты от отравы настояла лекарка, услышав, что предстоит поездка по княжьим делам. Сама она постоянно обновляла у себя настои по выведению ядов, потому что её пациентки дуры. Ну, это по словам Катерины.

Вторым же страшным случаем в дороге может стать нагноение ранки. Дуня этого не допустила бы и у неё было взято с собой всё, что нужно для обработки свежей раны, но легко можно было встретить на постоялом дворе раненого воина.

На самых первых этапах заражения крови этот процесс ещё можно было остановить без хирургии при помощи Катерининых снадобий. Ну и конечно же, у Дуни был с собой полный набор для лечения от простуды: всё же выехали из Москвы в дождливую пору.

Дуня уже въезжала во двор Горошковых, когда её нагнал холоп боярыни и она задала вопрос:

– Разве Евпраксия Елизаровна собиралась заезжать ко стольким боярыням?

– Вроде бы нет, – удивился вопросу воин, – от Федоровичей думали домой вернуться, но боярыня поддалась на уговоры старой подруги… – воин замолчал, вспоминая подробности, – Евфимии!

– Это которая Горшкова? Подруга Борецкой?

– Да, от неё наша матушка вышла весёлой и полной сил.

– Вот как, – нахмурилась Дуня, поражаясь наивности охраны.

Евдокия приняла помощь от боярича, слезая с его коня. А он уже объяснил встревоженным людям Горошковых, зачем приехал и для чего привёз боярышню.

Боярышня же пыталась понять, в чьем доме подлили отраву Кошкиной, но логика тут была бессильна. На месте отравителей Дуня поступила бы хитрее, а тут действовали прямо в лоб. Значит, очень хотелось отравить, а ещё не было страха наказания. Обакумовым, Федоровичам и Горошковым выгодно дружить с Кошкиной, да и не выстоять им против мести мужа Евпраксии Елизаровны. Он их в порошок сотрет, а вот подруга из детства Евфимия Горшкова… Евпраксия вышла замуж и уехала, а Евфимия осталась с Марфой и до сих пор они вместе.

Холоп сказал, что от Евфимии Кошкина уехала веселой, но вдруг это не веселье было, а вызванное отравой возбуждение?

Это состояние продлилось недолго и быстро перешло то ли в удушение, то ли жжение в горле, а может, и в паралич речи. Во всяком случае Евпраксия Елизаровна догадалась, что её отравили, но скорее всего уже плохо управляла своим телом и опять-таки что-то у неё случилось с горлом.

– Не молода ли она для лекаря? – начал возмущаться хозяин дома, и Дуня поняла, что сейчас будут препирательства с целью переложить всю вину на неё.

Этот расклад был настолько прозрачен, что стало противно.

– Я доверенное лицо боярыни и московского князя! Не пустите меня к женке думного боярина Кошкина – ждите худа не только от Якова Захарьевича, но и от нашего князя.

– Покажи бумаги, что ты доверенное лицо боярыни, – заупрямился Горошков.

Дуня прямо посмотрела на боярина и чуть склонила голову, словно решая не пройтись ли ей по его трупу. Её желание считала дворня и подтянулась к хозяину, а Гришка так вообще уже чуть ли не рычал, не терпя сомнений по поводу его боярышни. Молодой Овин выступил вперед, желая высказаться, но тут выскочила боярыня Горошкова и отталкивая мужа, ринулась к Дуне:

– Евдокия, как хорошо, что ты здесь! – воскликнула она. – Авдотья давеча говорила, что Евпраксиюшка приехала с двумя ближними боярышнями.

Дуня быстро сообразила, что Авдотья – это сноха Кошкиной и обратилась к ней:

– Евпраксию Елизаровну отравили, в этом нет сомнения, и чем быстрее начать лечение, тем лучше!

– Мы уже позвали лекаря, – быстро закивав, сообщила хозяйка. – Иоган Шниц лучший!

– Иван Васильевич не доверяет иноземным лекарям, – нахмурив брови, ответила Евдокия. – Они замучили его отца, велев палить своё тело, якобы это избавит его от кашля.

Боярыня в ужасе закрыла ладошками рот и растерянно посмотрела на мужа, потом на Дуню.

– Проводи меня к Евпраксии Елизаровне и расскажи, что случилось, – напирала Евдокия и хорошо, что рядом стоял молодой Овин.

Горошкова мелко закивала и замахав руками на мужа, с причитаниями поведала о том, как вначале всё было славно, а потом начался сущий ад! Непонятное поведение гостьи, охватившая её трясучка, мычание, бледность, закатывание глаз. Еле отбились от неё, а уж как страшно было!..

– Мы ещё батюшку пригласили, чтобы проверил Евпраксию на одержимость, – поделилась она и выжидающе посмотрела на юную ближнюю Кошкиной.

Евдокия резко выдохнула, сжимая свободную руку в кулак.

– Хорошо, – покладисто согласилась она, но тут же спросила: – А что, если он скажет, что бес у тебя в доме был?

– Как же это? – испугалась Горошкова. – У меня не может быть!

Евдокия бросила на неё оценивающий взгляд и сказала, как отрезала:

– А тут без вариантов: либо московскую посланницу мира отравила подруга Борецкой, не желая этого самого мира, либо она к тебе её послала, зная, что тут бесы.

– Да? – совсем растерялась хозяйка дома и остановилась.

Дуня подтолкнула её и мстительно припечатала:

– Да.

Если бы Горошкова не попыталась выставить Кошкину одержимой, надеясь замять сам факт отравления, то Евдокия не посмела бы так давить.

– Но как же? – искренне возмутилась хозяйка. – У нас чистый дом!.. Это всё она!

Дуня пристально посмотрела на Горошкову и та прошептала:

– Фимка Горшкова, вдова.

Евдокия пристально посмотрела на хозяйку дома, решая имеет она отношение к отравлению или просто боится слухов. Потом отвела взгляд и даже погладила женщину по плечу:

– Ты, боярыня, ни в чём не виновата, – успокаивающе произнесла она. – Молодец, что лекаря позвала, но я быстрее пришла и я помогу, – как можно мягче добавила. – Всё будет хорошо. А змее Горшковой ещё отольются твои слёзы. Ишь, подставить тебя вздумала!

– Да? – пролепетала хозяйка, до которой только сейчас стало доходить, что дело не в слухах о плохой еде в её доме.

– Да. Неужто не поняла, что Евфимия напоила ядом твою гостью, а сработал он уже у тебя дома. Ты иди, отдохни. Пришли сюда девку мне в помощь и жди вестей.

– Я сейчас, – засуетилась боярыня. – Сейчас всё устрою, а ты уж помоги Евпраксиюшке. Горе-то какое! Отравили! Да на нас с мужем вину взвалили! Ах, змея! Ах, дрянь какая!

Дуню уже трясло от Горошковой и от собственного уверения хозяйки дома в том, что отравительница Евфимия Горшкова. Она не сомневалась в её вине, но ведь есть презумпция невиновности… в будущем. А она попрала её, хотя считала это важным достижением общества.

На миг стало страшно, до чего она дойдет шаг за шагом, но прогнала слабость. Об этом будет думать потом. Сейчас во что бы ни стало надо было остановить болтовню об одержимости Кошкиной, и она это сделала.

Что будет, если Евпраксия Елизаровна не выживет, думать не хотелось.

Дуня представила, что Кошкина уже мертва и ничего нельзя сделать. Что тогда? А тогда дело швах! Для начала скажут, что она влезла поперёд настоящего лекаря и сгубила полную сил и здоровья Евпраксиюшку.

В конце концов Марфа Борецкая уже травила одного князя и это сошло ей с рук. Все об этом говорили, все указывали на неё, но за руку не поймали, а значит, обвинения бездоказательные.

Вот такая персональная справедливость для Марфы, а ту же Полуэктову чуть до смерти не замучили, когда она не дала убить Марию Борисовну. Так что сейчас Дуне нельзя ошибиться.

Она прижала к себе короб, отгоняя упаднические мысли и вошла в тёмную горницу. Пахло рвотой, и боярышня еле-еле справилась с ответными позывами. Подошла к горящей свече, взяла её и двинулась к стене, где должны быть окна. Вместо нормального окна была узкая заволоченная выемка. Отодвинув дощечку, чтобы было чуть больше света и воздуха, она бросилась к Кошкиной.

Та узнала её, попыталась пошевелиться, но руки-ноги не слушались её.

– Сейчас, Евпраксия Елизаровна, сейчас, потерпи, милая.

Дуня приподняла ей голову, посмотрела зрачок, пощупала пульс, теплоту рук.

– Пошевели-ка пальцами. А теперь покажи мне язык.

Боярыня всё делала с трудом. Дуня начала выставлять из своего короба маленькие кувшинчики. Прибежавшей девке велела принести много воды и кадку, куда воду сплевывать. Та понятливо кивнула.

– Ещё скажи, чтобы убрали здесь! – велела боярышня.

Как только девка убежала, Дуня посмотрела на Кошкину:

– Сейчас попробуем вызвать рвоту, лишним не будет. А потом молоко и настой, который будет собирать яд в теле.

Кошкина что-то промычала, Дуня не стала терять время и разбирать, просто продолжила говорить:

– С отравлением мы справимся, а вот с последствиями не сразу разберемся, – боярышня приподняла безвольную руку боярыни и отпустила. Та упала, а по лицу Кошкиной побежали слёзы.

– Сейчас важно как можно скорее убрать из тела яд. Евпраксия Елизаровна, ты всё правильно делала, но твоя знакомая дура дурой. И всё же мы поборемся, да? Думаю, что травили тебя болиголовом, но его надо много съесть, чтобы умереть. Возможно, его вываривали и добавили что-то ещё, но всё это важно только в первое время.

Дуня и Кошкина понимали, что это первое время уже упущено, но Евпраксия услышала главное: она будет жить и её подопечная знает, что делать. А в Москве Катерина поможет. Эта лекарка уже доказала, что умеет лечить.

А дальше началось самое тяжелое. Боярыне очищали желудок, а она едва могла шевелиться.

– Вот теперь можно ехать к Овиным, – устало произнесла Дуня, видя, как Кошкина забылась во сне. Угрозы здоровью больше не было.

Помогавшая во всем девка побежала сообщать своей боярыне, что гостья жива и надо организовать её перенос в присланный братом возок.

Во дворе Дуню ждал боярин Овин с сыном. Они вопросительно посмотрели на неё.

– У меня есть чем отпаивать Евпраксию Елизаровну, – успокоила она их, – но за ней необходим уход, потому что какое-то время она не сможет двигаться. Я покажу, что надо будет делать.

– Паралич?

– Временный, – задумчиво произнесла она и дальше говорила больше для себя, словно бы намечая план реабилитации: – Будем тело разминать, как будто оно продолжает двигаться.

Дуня замолчала, тиская кончик своей косы, но опомнилась:

– Да, хорошенечко разомнем, – решительно повторила она и тут же пояснила в ответ на вопросительные взгляды:

 – Как только весь яд выйдет, то Евпраксия Елизаровна получит шанс встать, и если за телом всё это время был уход, то всё будет хорошо.

Дуня еле удержалась, чтобы не сказать отлично, потому что надеялась посадить Кошкину на диету, приучить её тело к физической нагрузке и вообще приучить к мысли заботы о теле. Евпраксия Елизаровна женщина крепкая, но малоподвижный образ жизни губит её. И сейчас она получила шанс по-новому взглянуть на возможность двигаться, а ей жизненно необходимо полюбить движение.

– Ты уверена? – сомневался Овин старший, невольно ворвавшись в созревшие планы в Дуниной голове.

– В чём?

– Что она встанет?

– Да. Яд нанёс урон, но всё поправимо. Главное, что сердце выдержало и Евпраксия Елизаровна знает, что не останется калекой. Это важно.

– А разминать тело? Что это значит? Как в бане?

– Я покажу. Это обязательно надо делать.

– Отец, потом расспросишь, сейчас не до этого, – остановил Захария Григорьевича сын.

На улице уже светало. Гришаня с новиками окружили возок и охраняли так, как будто кругом враги. Даже подоспевшие княжьи люди и воины Матвея воспринимались ими враждебно.

Во дворе Овиных Дуню встретила Мотя:

– Горница готова, – отчиталась она, принимая короб. – Тебе постель постелена, иди спать. Я посижу с Евпраксией Елизаровной.

– Угу. Она почти не говорит и не двигается. Пои её, да накажи челяди, чтобы было чисто и свежо. Лекарства я дам сама. Если что, буди.

Дуня ещё успела извиниться за выбитое её Гришаней слюдяное оконце, а дальше уже не помнила, как добралась до постели и уснула. Проснувшись, занялась Кошкиной, потом отписала князю о случившемся и пошла искать княжьих людей. Она знала, что через них боярыня отправляет послания.

– Вот, – протянула она свиток, – отписала князю об отравлении.

– Сейчас нашего старшего позову.

Дуня стояла, наслаждаясь весенним солнышком. Во дворе суетились московские мастера, перекладывая свой товар или уже не свой, а купленные здесь подарки, озабоченно косясь на неё. Все наверняка уже знали, что Кошкину отравили, но помочь ничем не могли. Боярышня обратила внимание, что телег осталось мало и её не беспокоят по поводу торга. Это означало, что Мотя справляется и улаживает все возникающие вопросы. Надо будет похвалить её.

– Боярышня, – тихо позвал её старший княжьих людей, – Евпраксия Елизаровна встанет на ноги?

– Не сразу, но обязательно встанет.

– Это хорошо. А что делать с боярыней Горошковой?

– Горошкова не виновата, а вот Горшкова… так что смотри, не спутай их. Не горошек, а горшок всему виной.

Воин криво хмыкнул, но ждал ответа.

– Это будет решать брат Евпраксии Елизаровны. Я же князю всё подробно отписала и буду ждать указаний.

– А по поводу Гаврилы Златова?

– А что по нему? – не поняла Дуня.

– Ну, он же пропал. Поиски ничего не дали, а он на службе у князя.

– Как пропал? Куда, то есть когда?

– Дак, третий день уже получается.

– Господи, за что нам это? – вырвалось у Дуни. – Рассказывай!

Рассказ долго не продлился, а когда был вызван дядька Гаврилы, то ничего нового он не добавил. Сама Дуня тоже ничего не могла предположить, но кое-что она всё же решила сделать, и попросила вернуть свиток, чтобы дописать о пленении неизвестными Гаврилы Златова.

Потом взяла и написала Семёну Волку, прося его приехать для поисков или прислать опытного поисковика. Она пыталась сама думать, зачем скрали боярича, но дела новгородские не ждали. Теперь никак нельзя было бросить их.

Глава 20.

– Вот так разминай мышцу, да не торопись, – поучала Дуня выделенную жёнку.

Сначала ей в помощь дали дворовых девчонок, но те только переодеть-помыть-накормить могли, а как дошло до того, что тело надо мять, то лишь хихикали и отворачивались. Хорошо, вспомнили про банщицу, что охаживала вениками боярскую чету.

– Хорошие у тебя руки, ладные, – похвалила её Дуня. – И ты словно чувствуешь какую часть тела надо подольше разминать.

– Мой дед умел воинов разминать, – вдруг призналась банщица, – да только не успел никому свои знания передать. Бабка научила мя веники составлять, да охаживать ими, а ещё мозоли резать… – женщина замолчала, но со вздохом закончила, – всех побили, а меня девчонкой сюда привезли… – Банщица замолчала, но Дуня догадалась, что привезли её сюда и продали.

– Прижилась здесь, – тихо добавила молодая женщина, – за банькой приглядываю.

Дуне нечего было сказать. В это время никого не удивишь историей банщицы, а той можно сказать повезло. Для осиротевших девчонок или одиноких женщин холопство было удачей и спасением. Они продолжали жить и ценили это, а если ещё хозяин был хорошим, то держались за место.

Евдокия показывала новые движения и следила за состоянием Кошкиной. Боярыня выглядела измученной, но с этим придется смириться. Ещё денек Дуня будет поить её только снадобьями, предназначенными для очистки организма, а потом уже Евпраксии Елизаровне в плане лечения станет веселее.

 Довольная составленным планом лечения и оздоровления, Дуняша пригляделась к банщице. Та была молода, но от юности не осталось и следа. Высокого роста, сильно развит плечевой пояс и это производит странное впечатление, в некотором роде даже царственное, если вспомнить об амазонках и одеть соответствующе. Лицо у банщицы хорошее… простое, притягивающее взгляд и словно бы без возраста.

Дуня попыталась определить, сколько ей лет – и не смогла. Могло быть как двадцать, так и тридцать с хвостиком, а коли сгорбится, да взгляд опустит, то все пятьдесят…

– Милая, ты не сказала, как звать тебя?

– Так Лада я. Дед с бабкой звали Ладиславушка, но разве бывают такие Ладиславушки, – тут она распрямилась и повела широкими плечами, шутливо красуясь.

Дуня оценила её самоиронию и по-доброму улыбнулась:

– Сколько же тебе лет? Муж? Детки?

Лада понурилась, сосредоточено продолжила работу и тихо выдавила:

– Двадцать два будет, а мужа нет и не было.

– Но я думала… – Дуня указала на её одежду замужней женщины.

– Стыдно девкой рядиться, когда у других уже внуки бегают, да не взяли бы девку банщицей. Но хозяева знают, – быстро пояснила она, – а одежа… это чтобы слухов не было…

Дуня криво улыбнулась, выслушав оправдания, а вслух сказала:

– Ну, про внуков ты зря, – и продолжила объяснять, зачем они мнут тело и что будет, если этого не делать.

– Так всех обездвиженных поднять можно? – спросила Лада.

– Нет, – боярышня отрицательно качнула головой, – если основа тела сломана, то разминанием здоровье не вернуть. Но бывает много разных ситуаций, когда человек вынужден долго лежать и тогда обязательно надо хотя бы шевелить его, ворочать, но лучше всего делать так, как я показала.

– Ясно, – согласилась Лада и снова вспомнила о своём деде: – Мой дед умел разминать воинов, но чаще мял мужей после тяжёлой работы или потешных боёв. Те даже вопили, а опосля благодарили. Так что ты терпи, – неожиданно обратилась она к боярыне.

– Да, Евпраксия Елизаровна, – с улыбкой подтвердила Дуня, – если больно, то это к добру. Не болит только мёртвое, а Лада сейчас заставляет работать всё твое тело.

Боярышня прервалась, показывая, как за Кошкину надо делать упражнения и продолжила:

– Завтра уже не будет так больно, а послезавтра тело уже будет жаждать разминания. Мы ж сами ленимся его утруждать лишний раз, а ему нагрузка нужна, – наставительно произнесла Дуня и, посмотрев на Ладу, на её натруженные руки, дополнила: – но в меру.

Евпраксия Елизаровна отвела глаза, но когда в следующей раз посмотрела на Дуню, то благодарно кивнула ей.

Она лежала и вспоминала, как несколько лет назад ухаживала за покалеченным сыном и вынуждена была признаться, что для него даже четверти не делалось из того, что сейчас делают для неё.

Не знала, не умела, от того и всего ухода было в сохранении покоя для сына. А тут её с утра тормошат, то одно, то другое, то третье… и главное, что она остаётся в курсе всего происходящего. Дунька даже сноху привела, чтобы та доложила, какие сплетни по Новгороду идут. А как только Авдотья реветь начинала, так таким свирепым взором награждала, что Евпраксии смеяться хотелось.

Но часик для дневного сна она себе вытребует. Надо ей в покое подумать, с чего бы Фимка Горшкова её травить стала. Дуня уверена, что она! И готова броситься в бой. Но то не девчачье дело. Пусть брат сначала повоюет, а то урон всему роду Овиных и Кошкиных будет.

И все же, неужто Евфимия действовала по Марфиному наущению? Вот ведь спелись три змеи! Марфа, Настька и Фимка. Посадничьи вдовы.

Как там Горшкова жаловалась? Скучно и душно ей в Новгороде, а у Казимира жизнь ключом бьёт, женки в красивые одежды рядятся и мужами вертят как хотят.

 Евпраксия, когда услышала, то долго хохотала. И хотелось бы ей рассказать, какими ключами на Москве жизнь бурлит, да как хорошо нынче любая одежка сидит, если поддевать особое нижнее бельё, но мечта Фимки мужами вертеть словно языка лишила.

А она явно пожалела, что разоткровенничалась. Видно, некому было дома сказать ей, что она дура, вот и сверкала глазами.

И тут Евпраксия приуныла, потому как сама не умнее оказалась, раз позволила себя отравить. Уж сколько раз муж говорил ей, чтобы не принимала пищу в доме недругов, а она… С чего решила, что раз в юности с Евфимией не враждовала, так сейчас всё ладно будет? Знала же, что она с Марфой во всём заодно и денег не жалела на горлопанов, кричащих за Казимира, а пошла гостевать к ней! Оплошала! Про Марфу всегда знала, что она себе на уме, а Фимка с Настей были попроще и честнее. Но ведь сколько времени прошло с их детской дружбы.

Евдокия увидела, что Кошкина ушла в себя и остановила банщицу:

– Вечерком ещё придешь и разомнешь боярыню. Активных движений не надо, но застоявшиеся жидкости в теле придётся разогнать вот такими поглаживаниями.

– Всё сделаю, боярышня. Могу ли я спросить?

Дуня подтолкнула её к выходу, и сама вышла, тихонько прикрывая дверь.

– Спрашивай.

– Где учат всему этому… – Лада засмущалась. – Можно ли мне…

– Ты же у Овиных в холопках? – уточнила Дуня, а то мало ли, просто ряд отрабатывает.

Лада кивнула.

– Долг есть?

Женщина замотала головой и сбивчиво начала по-новой пояснять:

– Всех побили, а меня сюда и...

Дуня остановила её. Но что ответить Ладе, она не знала. Той повезло стать банщицей у бояр, это всё же профессия. А учить её… так ведь уже учит.

А потом несколько дней слились в один период, вехами которого стали изменения в самочувствии Кошкиной.

Сначала к ней вернулась речь, потом восстановилось движение рук, а дальше она начала вставать и расхаживаться. Дуня продолжала поить её снадобьями и контролировать питание, Лада не прекращала разминать боярыню, делать вместе с ней зарядку и боярыня на глазах теряла рыхлость, наливаясь упругостью. В общем, дело шло на лад.

От скоморохов Дуня не отказалась, и несмотря на то, что Кошкина запретила ей будоражить народ, выдала пару сказок про отравительниц. Так что слухи по городу пошли.

Впрочем, они без Евдокии ходили. Брат Кошкиной требовал справедливости и раскачивал совет господ, а Дуня ждала, что у него получится.

Люди же привыкли к представлениям и без предупреждения собирались на площадях, чтобы смотреть и слушать. А когда они заканчивались, то не расходились, обсуждали увиденное, делились опытом из своей жизни. Многие хотели высказаться и высказывались. И всё это происходило не за столом в кружале, а посередь женок с детишками. Получалось интересно, и дома вечерами возвращались к обсуждению того, кто что умного сказал.

Сеньору Фиораванти пришлось подождать Дуниных новинок, но она не забыла о нём, и как только Евпраксия Елизаровна начала ходить, то разместила новый заказ у мастеров.

Ей захотелось удивить итальянца сразу несколькими играми. Две из них были уже хорошо известны на востоке, это Го и Падающая башня, а вот третья была из будущего и называлась Сет*.

(*три карточки с фигурами, в которых надо найти лишнее или что-то объединяющее их: цвет, форма, размер)

По мнению боярышни, падающая башня должна была понравиться всем, тем более в неё можно играть группой, а вот Го и Сет… точнее, Сет специально для Фиораванти. Пусть ломает голову и развивает мышцы мозга.

Об этих играх она рассказала Евпраксии Елизаровне с Мотей, а когда их сделали, то первыми игроками стала вся семья Овиных. Особенно весело было сыну хозяев и Мотьке. Они забывали обо всех и отчаянно соревновались друг с другом.

– Евдокия, когда собираешься идти в палаты на Ярославовом дворище, – спросила Кошкина, возвращаясь в покои после весело проведенного вечера.

– Хорошо бы завтра. Хочется выполнить своё обещание перед фрязином и подумать уже о своих делах.

– Да, нелегкой поездка выдалась. Нас с тобой чуть не убили, сынка Афанасия Злато похитили. Выкуп за него не спрашивали?

– Нет. Но, может, горевестника послали к мачехе Гаврилы?

– Ой, не ладно что-то с этим похищением. Вот если бы тебя скрали, то князь серебра не пожалел бы.

– Так князь и воинов вдогонку не пожалел бы!

– Это ты верно заметила. Сначала заплатил бы, а потом всех на голову укоротил. Но что взять с Афанасия?

– Я ожидаю со дня на день весточки от Семёна Волка.

– Ты отписала ему о похищении? – удивилась боярыня.

– Да, просила помощи, – скромно ответила Дуня, умалчивая, что в тот же день накатала князю докладную. Вроде всё по делу написала, но сейчас жалела о написанном, опасаясь как бы она не послужила поводом для войны.

– Когда? – вяло заинтересовалась Евпраксия Елизаровна насчет Семена Волка.

– Да уж неделя прошла.

Кошкина кивнула, соглашаясь, что ответ будет со дня на день. Она постоянно шлёт вести князю и мужу о делах новгородских, а ответ только дважды пришёл, и было это через восемь дней.

– Матвей Соловей спрашивал, – начала Дуня, – можно ли ему со своим отрядом поселиться в доме Овиных? Княжьи люди, что сопровождали подарки Михаилу Олельковичу, уже все уехали.

– Да, знаю. Оставшихся я в качестве гонцов использовала. Я поговорю с братом.

– Что слышно о предъявленном обвинении боярыне Горшковой? – в какой раз спросила Дуня.

Кошкина нахмурилась и недовольно призналась:

– Бездоказательно. На неё не только мой брат с Горошковыми насел, но и другие знатные люди, а ещё владыко поддержал, но за Фимкой Марфа со своими прихлебателями стоит. К каждому слову цепляются и требуют соблюдения прав.

– В общем схлестнулись две стороны, и толка нет. Не только простые люди не могут найти правду на земле, – посетовала Дуня.

– По правде Фимку не наказать, но житья я ей не дам, – пригрозила Кошкина. – По Марфиному наущению или по-своему, но яд её рука лила в мой кубок.

Боярыня разволновалась и раскраснелась. Она знала, что по краю прошла. Евдокия сказала, что вряд ли бы она умерла, но без Катерининых снадобий осталась бы калеченной. А это хуже, чем смерть, так что страх надолго останется сидеть в ней.

Взяв себя в руки, Евпраксия посмотрела на свою подопечную и решила пояснить происходящее:

– Сейчас моя жизнь теряется на фоне развернувшейся битвы между московской партией новгородцев и литовской, но я не прощу злодейства, и чем дольше мне приходится ждать виры, тем тяжелее она будет.

Дуня вновь вспомнила о своем письме князю и о том, что ещё до поездки он начал собирать войско. Конечно, без неё есть кому описать, что здесь происходит, но она подлила масла в огонь и это не давало покоя.

– Евпраксия Елизаровна, а если люд новгородский не согласится идти под руку Казимира и скажет об этом Ивану Васильевичу, то он усмирит свой гнев и обиду?

– Может, и усмирит, – подумав, ответила Кошкина. – Но с господ своё возьмет. Собрать войско и привести его сюда стоит дорого, и за это новгородцам в любом случае придётся заплатить.

Дуня устало опустилась на лавку.

– Так, значит, я зря склоняю людей на сторону Москвы? Их мнение ничего не значит? – в отчаянии спросила она. Не для того она отваживала новгородцев от литовско-польской беды, чтобы московский князь ломал их через колено!

Боярыня посмотрела на неё, а потом произнесла:

– Ты подумай о том, зачем князь велел мне взять тебя с собой и поддерживать во всем?

– Я не знаю, – растерялась она, особенно услышав о поддержке во всем.

– Моё дело было подтвердить или опровергнуть, что соглашение между Новгородом и Казимиром было, а твоё… – боярыня вопросительно посмотрела на Дуню, но та вновь повторила, что не знает. Кошкина хмыкнула и насмешливо произнесла:

– Ещё недавно мало кто из новгородцев понимал, что им придётся делать окончательный выбор – с кем объединяться. Но сейчас на каждом углу это обсуждают и всё громче звучат голоса в пользу Москвы. У приверженцев Казимира больше не получается лить в уши патоку о жизни в составе литовско-польского княжества. Благодаря тебе о Москве вновь заговорили и люди делятся имеющимся опытом. Мы же уже много лет тесно сотрудничаем с Новгородом, но всё замалчивается. Так вот, Евдокия, я уверена, что князь предвидел, что ты прорвешь искусственную плотину отчуждения.

– Но что толку, если война неизбежна! – воскликнула Дуня. – Я не хочу войны между Новгородом и Москвой! Я не сомневаюсь, что Иван Васильевич одержит победу, и не понимаю, на что надеются новгородцы! – Она подскочила и взволнованно спросила у Кошкиной:

– Неужели они не осознают, что Казимир не придёт к ним на помощь, потому что его устроит любой исход? Победит Новгород? Хорошо! Он займется ими и постепенно приберет к рукам.

Кошкина согласно кивнула, слушая Евдокию.

– А если проиграет, то тоже польза, – со злостью продолжила она. – Подавленный, униженный и обескровленный Новгород при грамотной провокационной политике сможет доставить немало хлопот московскому князю. А вот нам как раз разорённый Новгород не нужен!