Текст книги ""Фантастика 2026-63". Компиляция. Книги 1-18 (СИ)"

Автор книги: Антон Агафонов

Соавторы: Татьяна Кагорлицкая,Оксана Пелевина,Даниэль Брэйн
сообщить о нарушении

Текущая страница: 286 (всего у книги 297 страниц)

Я была в крестьянском доме, в чисто убранной комнате, и я не помнила, как попала сюда.

– Пусть госпожа на меня не серчает, – попросила женщина. – Как Стю вас принес, всю такую кричащую, я и не знала, что делать. Потом вспомнила, как матушка сестру мою приводила в чувство, та такая же нежная была, прямо как госпожа. Ну вот, теперь все хорошо. Да?

Я слабо улыбнулась в ответ и утерла мокрое лицо рукавом. Женщина хотела как лучше, пусть грубо, но ей удалось. Она отхлестала меня по щеке и облила ледяной водой, неприятно, но… не так безнадежно, как биться в беспомощном крике.

Вернулся Стю, протянул мне кружку с водой, женщина посмотрела на меня сурово – пей, – и я послушалась. Стало легче. За свою истерику я почему-то не испытывала смущения. Я была в ней не виновата.

– Это госпожа так из-за Джима? – спросил Стю. – Что же такое? Телегой его переехало?

– Он потерял колесо, – вот теперь волна стыда накрыла меня с головой. Конечно, они решили, что я увидела на дороге трагедию, наверное, уже распереживались. – Я… устала и… я встретила его, он вез вам мясо. Если вы объездчик.

– Он самый, – поклонился Стю, – и пасечник местный. – И обернулся к женщине: – Посмотри за госпожой, Сюзи, я съезжу, помогу Джиму. Рано не жди, с телегой – сама понимаешь.

– Он просил вас взять какие-то инструменты, – добавила я. Стю усмехнулся – конечно, он и сам догадался бы, мой совет был излишним.

Мы с женщиной остались вдвоем. Ситуация была очень неловкая. Мне надо было встать, извиниться, поблагодарить и… уехать, вот только куда?

Ко мне были добры люди, которые совершенно не знали меня. Пусть у них была иногда корысть.

Сюзи встала, протянула мне одеяло, я вытянула руку и замотала головой.

– Нет-нет, благодарю.

Сюзи все равно укрыла меня и вышла. Я коснулась рукой лица – заревана, вся опухла, еще и след от пощечины, но винить некого. Теперь уже не так важно, меня никто не увидит, кроме этой женщины и Стю, и Джима, когда он сюда приедет.

Попроситься остаться здесь на ночлег?

Мне далеко добираться до хутора Питера. Я не успею до темноты, а дорога отвратная и лошадь устала. Лучше дать ей отдохнуть и попытаться поспать самой, если Сущие будут ко мне благосклонны, я высплюсь не хуже, чем прошлой ночью. А потом… а потом будет утро, и я решу.

Госпожа Джонсон отправила меня в монастырь вместе с Лэнгли. Возможно, до этого она туда отправила Нэн. Но Нэн не вернулась, а Лэнгли сбежал. Не порушили ли они ее планы?

Ей для чего-то необходимы эти книги. Сейчас мне уже не казалось, что она пощадила меня. То, что Нэн поехала в одиночку, легко объяснялось: она маг, отлично держится в седле. Мне нужна была помощь, и Лэнгли поддался на уговоры, сделал вид, что поддался, преследуя в конечном итоге свою цель. Никто не доедет до монастыря, никто не привезет эти книги, и что это значит? Госпожа Джонсон пошлет кого-то еще?

Пока я не вернусь, Школа в безопасности. Если я не вернусь, госпожа Джонсон отправит в монастырь, например, Трэвис. А потом – Мэдисон, Джулию… Кого угодно. Сама она не доберется сюда. Она не будет никого убивать, пока ей требуется помощь.

Я привезу ей то, что она так просила, и притворюсь, что я на ее стороне. У меня получится, все верят моей лжи. Я обязана выяснить, чего она хочет. Может, она выжила из ума, но если нет – всем смертям я найду объяснение. И смертям, которые не случились.

Мне надо ехать.

Глава тридцать четвертая

Я вскочила, голова немедленно закружилась, пришлось переждать, пока стены перестанут вертеться и шум в ушах пропадет. Затем я быстро вышла из комнаты и прислушалась – где-то гремела посуда.

Услышав мои шаги, Сюзи повернулась ко мне и низко поклонилась.

– Да благословят госпожу Сущие, что она заехала к нам и сказала про Джима. Не каждый бы деревенский отправился. Госпожа очень добра.

Я смутилась. Моя доброта была корыстна, я хотела избавиться от чувства вины. И добраться до монастырских развалин.

– Вы знаете, как доехать до монастыря? – спросила я, решив не ходить кругами. Этим крестьянам без разницы мои планы. – Старые развалины. Джим обещал, что вы мне поможете. Есть какой-то короткий путь.

– Зачем вам туда? – изумилась Сюзи. – Там только вороны кричат. Он ведь давно заброшен.

Изумление ее сменилось настороженностью, и мне необходимо было срочно придумать очередную ложь. Совсем простую, которой легче поверить.

– Говорят, там остались книги рождений и смертей. У меня тяжба с дядей, и если я докажу, что имею больше прав на наследство, чем он…

Сюзи покачала головой, но с пониманием. А я вдруг подумала, как легко уверить любого, если повод – жадность. Любовь, ненависть, страсть, это твое, эти чувства другим непонятны, но упомяни, что ускользают деньги, и сочувствие обеспечено.

Мне не понравилось. Я хотела верить в лучшее в людях. Выходило плохо.

– Большие деньги, наверное, – в голосе Сюзи прозвучала зависть. Она даже не стала ее скрывать. – Раз госпожа отважилась. Вам надо до пасеки и назад, до дороги, вот где к нам свернули, туда и езжайте. Просека вас прямо поведет, но есть старое дерево, большое, по темноте смотрите внимательно – его молнией пожгло. Вот чуть после него тропка в сторону будет, прямиком до монастыря еще часа два-три оттуда.

Я прикинула. Я приеду, когда стемнеет. Лучше подождать до завтра?

Нэн не вернулась, а госпожа Джонсон не стала терять времени, отправила нас. Ей не терпится, и я не могу узнать – что, почему, но это сейчас. Когда я добуду книги, мне все станет ясно.

Я самонадеянна. Безрассудна, глупа. Но никакого эмпуса нет, бояться мне нечего.

Я покинула дом Сюзи и Стю и скоро вернулась обратно на просеку, стараясь не думать, что темнеет стремительно и вот-вот я перестану различать что-либо. Лошади перепало сена и воды, она повеселела, а меня гнало вперед чувство справедливости. Я должна была спасти мир.

Я могла вспомнить все события, начиная с гибели маленькой Лайзы Кин, только я понимала, что это бессмысленно. Слишком многое прошло мимо меня, сколько всего я не видела, не слышала и не знала, стоило расспросить Фила, известного своим любопытством, но я опоздала с вопросами, как ни крути. И, чтобы не мучить и без того забитую мыслями голову, я начала напевать старую анселскую песню.

– Бальный зал был полон ярких огней,

Полон нарядных людей,

Прекрасная девушка шла мимо них,

Ловя восхищенные взгляды.

Шепнула мужу дама одна:

«Вот богатство в его плоти!..»

Я осеклась. Почему эта песня пришла мне в голову? Дальше супруг дамы рассказывал, что красавица заплатила своей юностью отвратительному старику и живет в роскошном особняке, но счастлива ли она? Вся песня была об этом. При чем здесь деньги, красавица и особняк?

Я хмыкнула. Казалось бы, ни при чем, но если вспомнить Нэн, Школу и контору нотариуса… Это как-то связано с тем, что творится в Школе?

Госпожа Джонсон однажды отказалась от монашества ради преподавания. Я сомневалась, что Нэн выгонит ее. Но это если я все правильно поняла и Нэн намеревалась выкупить Школу как учебное заведение. С другой стороны, зачем ей эти развалины? Не сегодня-завтра их постигнет участь старого монастыря.

Могло ли быть так, что Нэн погибла? Да, разумеется. Что госпожа Джонсон знала, что она погибнет? Не о Нэн ли она говорила – пытается найти правду? Но Нэн ничего не искала, совсем. Ей было все безразлично так же, как всем остальным… Или она убедительно делала вид, не доверяла мне. Кому она тогда доверяла – Лэнгли? Ну конечно…

Нет, я свернула не туда.

На всякий случай я остановила лошадь и осмотрелась – может, я и с просеки куда-то свернула? Маловероятно, треск кустов, подступающих к тропке, предупредил бы меня. Я поторопила лошадь, утешая себя, что скоро буду на месте.

Что мне делать в монастыре? Ночь, темнота, у меня лишь слабый фонарик болтается на седле, им даже дорогу не осветить. Где искать эти книги? Да и возможно ли вообще забраться в сам монастырь? Если там и впрямь одни камни, вороны и ветер?

Холодало, и это было заметно. Порывы ветра пронизывали до костей, и я пыталась не сожалеть, что отправилась в путь. У меня было время. Или нет? Я могу потягаться с госпожой Джонсон? Вряд ли.

Она убивала всех, но зачем? Лайза Кин ребенок! Кому она помешала? Как она могла стать препятствием для госпожи Джонсон, это немыслимо! Она сирота!

А госпожа Коул – ее тетка, вспомнила я. И она не отступится. Госпожа Коул любила малышку, она отомстит за нее, если только собственная смерть не настигнет ее раньше.

Совсем недавно я шарахалась от каждой тени и искала то, чего нет. Эмпус, какая нелепость. Студентки вечно выдумывают, разве я об этом не знала? Но как тогда объяснить слова Арчи?

Арчи боялся кого-то за стенами Школы. Если предположить, что он видел на улице госпожу Джонсон, это совершенно не вяжется с тем, что он согласился жить с ней под одной крышей, было бы резонее оставаться в сторожке. Он видел это зло каждый раз, когда что-то случалось. Если я исключу его из цепочки, что получу?

Я не могу, поняла я. Это решение, которое я подгоню под ответ.

Что если госпожа Джонсон разбудила эмпуса своими злодействами?

Выходит, что она убила Лайзу Кин. А потом появился эмпус. Или… Или госпожа Джонсон вызвала его и убивает его руками?

Я никогда не слышала и не читала о том, что можно управлять волей призрака. Даже в сказках не попадалось, а в них встречалось разное, но, допустим, такое реально, предположим хоть ради шутки, что подчинить себе порождение Нечистого можно – и контролировать можно, например, его голод, протопив Школу, запретив ему проходить туда, где живет его властелин.

Эмпус проснулся и не стал ждать, пока госпожа Джонсон назначит ему нужную жертву? Начал с Лайзы, добрался до Криспина, убил Арчи, потому что иного объяснения не было, все эти люди не могли никому помешать. Арчи, возможно, говорил много лишнего и на него госпожа Джонсон указала, чтобы заставить его замолчать, тогда единственная ее цель – Кора Лидделл?

Безумие. Госпожа Джонсон не любила ее, но убивать?

Госпожа Джонсон определила, отчего умерли Криспин, Арчи и госпожа Лидделл, вполне вероятно, ее словам верить нельзя. Это ничего не меняет, но вопрос, куда делся эмпус? Никуда. Ждет, караулит, его уже не остановить.

Я вздохнула, закутавшись в мантию. Меня швыряло из одной крайности в другую, и все версии были шаткие, неуверенные, разваливались на глазах, стоило только спросить себя о способе. Все смерти – внезапные, горькие, но объяснимые без всяких эмпусов. Повод для убийства кому-то покажется незначительным, у убийцы же может быть отличное мнение…

Повод для убийства… Любовь, ненависть. Один человек ненавидит другого настолько, что готов лишить его жизни. Бывает такое? Да, и я о подобных случаях слышала. Люди вокруг не понимают причин неприязни и даже вражды, но это их не отменяет.

Госпожа Джонсон так ненавидела Кору Лидделл?

Или не ее?

Стало совсем темно. Я размышляла, но не забывала смотреть, где то самое дерево, пожженное молнией, и пока я его не видела. Лошадь сбавила шаг, то ли устала, то ли ей что-то не нравилось, но одно я могла сказать точно – здесь не было диких зверей, иначе бы она заартачилась, да и Сюзи предупредила бы меня. Кто может здесь быть, медведи? Пасека Стю ничем не огорожена. Волки? Они бы шастали ближе к жилью, здесь им нет добычи, вон и деревья нигде не объедены. Остальные звери мне не опасны…

Повод для убийства. Любовь? Не в случае госпожи Джонсон. Ей чересчур много лет, она старше и Фила, и Арчи, она монахиня, пусть и расстрига. И никак не укладываются ни Лайза, ни зло, которого боялся бедняга Арчи. Что мне стоило быть с ним понастойчивей?

Теперь не имело смысла себя корить. У меня остался только его рассказ. А потом Арчи стал отрицать, что он чего-то боялся… что изменилось? Наверное, ничего, если не считать того, что он перебрался в Школу. Но и в сторожке было тепло!

Нет никакого эмпуса. Госпожа Джонсон что-то задумала, и поэтому я еду в заброшенный монастырь.

Дерево я увидела неожиданно. Сюзи не солгала мне, и я приняла это за добрый знак. Глухой ночью я приеду в монастырь, и помогайте мне Сущие! Или я не вернусь.

Как Нэн. Что могло с ней случиться?

Под копыта лошади то и дело попадали сухие ветки и трещали, и это пугало. Не так, чтобы я съеживалась и закрывала глаза, но вздрагивала. Потом мне на голову упала тяжелая капля, затем еще одна, ливень был вопросом времени. Нужно спешить, если я вымокну, то заболею уже к утру, а у меня впереди три часа пути.

Я обречена?

Мне не хотелось думать о нехороших вещах. О смертях, убийствах, призраках, убийцах… о людях, которым я так доверяла и которые так бессердечно обошлись со мной. Чем я заслужила подобное? Ничем. Меня можно было использовать – вот и ответ.

Меня можно было убить, как и всех остальных. То, что этого не случилось, мое счастье, или наоборот, потому что гибель от болезни в месте, где меня никто не отыщет, не лучше быстрой и безболезненной смерти возле старых, изъеденных годами стен Школы Лекарниц. Я упаду в бреду, я буду хотеть пить, жар измучает меня, а холод иссушит, и сердце мое перестанет биться, и я этого не пойму. И никто никогда не найдет мое тело, неупокоенная, я стану бесплотной тенью между Нечистым и Сущими, навсегда останусь в этих лесах и буду протяжно кричать по ночам, моля о милосердии…

Никто меня не услышит.

А где-то там, далеко-далеко, в прошлой жизни, остались яркие поля и пахучие травы, и пестрые птички, прилетающие ко мне на окно. Где-то ждут меня мать и отчим, где-то ароматный утренний хлеб, молочник кричит и гремит тележкой по мостовой, дети носятся по чистым улицам и белые лебеди прилетают на старый пруд. На старой ратуше каждый вечер бьет глухой колокол, разговорчивые старики собираются на городской площади обсудить прошедший день, и юркие торговцы тут как тут с лотками, и запах свежей горячей выпечки забивается в нос…

Я натянула мантию на голову. Надо было оставить платок, но он бы мне не помог, если бы небо пролилось ледяным ливнем. Пока Сущие на моей стороне, насколько хватит у них терпения?

Я не считала время. Час, два, три. Я напевала песни, которые пели мне мать и моя старая няня, и те, которые слышала от уличных музыкантов и в театре, и мне казалось, что мои родные рядом со мной, совсем близко, может быть, так и было, это они оберегали меня, их любовь, их забота? Матери и отцы бывали разные, я знала, я видела нелюбимых детей, выброшенных детей, лишних, ненужных, я не могла осуждать девочек за те чувства, которые испытывали к родителям они, но – но мои родители были другими. Мне сейчас не хватало их.

Лес кончился. Только что была бесконечная просека, как вдруг я увидела невысокий холм, поросший редкими деревьями, и темные стены. Вот и храм – без шпиля, крыша давно просела, постройки, их не рассмотреть, ворота, а стены монастыря разрушились, можно проехать через любой просвет. И тишина такая, что воздух звенит.

Я подъехала ближе, и с диким карканьем со стен сорвалась стая ворон. Меня прошибло ледяным потом, и это не было преувеличением – едкая капля закатилась мне в глаз, я избавлялась от нее, с досадой тряся головой, жмурилась, чтобы вызвать спасительную слезу, и подумала, что что-то не так, лишь когда оказалась рядом с воротами.

Могло мое появление спугнуть ворон? Я была далеко. Но их это встревожило, потому что здесь не бывает людей. Вороны кружили над монастырем, улетали и садились на дальние деревья – наверное, там когда-то был монастырский сад.

Я нашла остатки конюшни, еще крытые, спешилась. Лошадь нюхала воздух, я привязала ее, мне было ее жаль, но я должна была предусмотреть то, что мне придется бежать отсюда. Я и сразу бы сбежала, в один миг мне стало невыразимо жутко, и я сказала себе – мне кажется. Заброшенное место, где давным-давно нет людей. Но это святое место, так говорила госпожа Джонсон…

Которой нет веры, но с которой я справлюсь, если не отступлю.

Я долго стояла, не решаясь войти. Чувства меня подводили – вот слева ясно мелькнула тень, будто бы человеческая, но когда я обернулась, никого уже не было. Деревянная дверь, тяжелая, разбухшая от влаги, поддалась мне не сразу, невыносимо противно заскрипела – прозвучало как чей-то предсмертный крик, – но я оказалась внутри, и каждый мой шаг отдавался эхом под сводами. Днем, возможно, свет пробивается сюда через дыры в стенах, может, камни не рухнут мне на голову, это тоже не самая желанная смерть.

Эхо разносило шаги и даже дыхание. Я прошла галерею и попала в деревянную постройку, она выглядела намного надежней, а звуки исчезли. Я посветила фонарем – какой-то зал, вот и столы, и подсвечники на стенах, и надписи, все, что осталось от благословенного намоленного места.

Налетел ветер и в каменной галерее, откуда я пришла, поднял вой. Что-то треснуло, я обернулась и посветила туда фонарем, ничего не увидела в слабом свете и успокоила себя стихией. Никого нет, я единственная здесь за много-много лет, я слышу шаги и мне это чудится, ветер становится все сильнее, мне повезло, что я добралась, что лошадь укрыта под каким-никаким, но навесом. Здесь какой-то зал, и недалеко должны быть архивы, это место близко от входа, сюда заходили паломники, где-то…

Где-то что-то упало. Я расслышала это четко – ветер на мгновение стих. И я замерла. Я же видела тень.

Деревянная половица громко, протяжно скрипнула подо мной, я метнулась к стене, мечтая стать невидимкой. Фонарь выпал, погас, не разбился, за ударами сердца я не различала шагов. Эмпус существует?

Он явился за мной сюда?

Глава тридцать пятая

Вот так я и умру.

Ветер снова завыл, по крыше застучали капли дождя. Одна, другая, десять, сотни, тысячи. Небо разревелось от жалости ко мне, а я ощущала, что кто-то ко мне приближается.

Где-то была дверь, или этот зал бесконечный, я не видела ничего в двух шагах. Как же страшно! Или нет, пожалуй, я чувствую уже обреченность, и лишь бы скорее и безболезненно.

Эмпус показывает человеку то, что тот больше всего на свете боится, в последние секунды я встречу свой самый кошмарный страх. Лик самого кошмарного страха, и я загляну ему в глаза.

Я увидела. Он шел ко мне, озаренный светом. Как? Об этом Арчи не говорил. Эмпус сияет, когда убивает, но не тогда, когда является тенью?

И тут я вдруг осознала, что в моих умозаключениях было не так. Все не так! Я ошиблась! Я сбилась где-то, я все поняла неправильно!

«Эмпус показывает человеку тот лик, которого тот больше всего боится. Кто увидит эмпуса, долго не проживет», – так сказали мне девочки, а они прочитали это в книге, и раз Трэвис не поправила Мэдисон, запомнила та все верно. Он не убивает! Он не убивает мгновенно! Он не пугает до смерти, я еще поживу!

Но я посмотрю на свой страх.

Так иди ко мне, я готова.

Мой страх был мужчиной, я различила мужскую фигуру в свете словно бы фонаря. Она застыла в сиянии в паре ярдов от меня. Эмпус ослепил меня ярким светом, и то ли вскрикнула я, то ли что-то на улице сорвалось под порывами ветра и застонало, но я на секунду прикрыла глаза. Потом свет переместился на эмпуса, и я увидела, каков на лицо мой страх.

Не пугающе, но… логично, отстраненно подумала я.

Я не хотела быть по-настоящему влюблена. Я не хотела стать такой, как многие женщины, не хотела раствориться в другом человеке, позволить ему распоряжаться собой и быть счастливой оттого, что он принимает за меня все решения. Даже когда я поступила бы по-другому. Не хотела ощущать себя чьей-то собственностью. Не хотела, чтобы чья-то страсть требовала от меня покориться. Не хотела гордиться тем, что вызываю такую страсть – и ничего, совсем ничего больше.

Часто это не кончалось ничем хорошим. Не так огромен был мой жизненный опыт, но кое-что я успела все-таки повидать.

И мой страх подтвердил мои опасения. Как же здорово, что Лэнгли уехал и больше я никогда не увижу его.

Эмпус опустил луч.

– Это вы. Я так и думал.

Эмпус умеет говорить?

– Я же оставил вас на хуторе. Надо было забрать и эту проклятую лошадь.

Он подошел ближе, а я не знала, что можно ответить. Как вообще разговаривать с призраками?

– Госпожа Гэйн? – Он приблизился, сильно схватил меня рукой за плечо, резко дернул, я не вскрикнула. – Госпожа Гэйн! Стефани!

– Отпустите меня.

Лэнгли разжал хватку и смущенно отступил на шаг. Я потерла плечо – наверное, будет синяк, но неважно.

– Простите. Вы не должны были сюда приезжать. – Он, казалось, ни в чем не раскаивается. Отдает дань вежливости, и только.

– Я думала, вы сбежали, – бросила я ему прямо в лицо. – На самом деле так и есть.

– Я всегда считал самой отчаянной женщиной в мире свою сестру, – холодно сообщил Лэнгли, сверля меня пристальным и недовольным взглядом. – Я ошибся. Ваша отчаянность граничит уже не с безрассудством – с глупостью. Что было бы, если бы я решил не дожидаться утра, а уехал? Где ваша лошадь?

– На улице, – ответила я с не меньшей холодностью. Я пока не решила, что счесть с его стороны большим проступком – бегство в неизвестные края или то, что он раньше меня добрался до монастыря. А Лэнгли кивнул и ушел, вручив мне свой фонарь и подняв с пола мой.

Я отыскала старую лавку у стены – в прежние времена на них сидели паломники – и устало опустилась на нее.

Мой страх, которого я не увидела, но приняла. Что мне теперь с этим делать?

Я не рассчитывала вступать в брак по безумной любви. Чувства проходят, проходят быстро. Супруг должен быть надежным, верным, относиться к другому с уважением – так было в моей семье. Нет выяснений отношений, беспричинной ревности, битья посуды и истерик с побегом матери в женоприимный благотворительный дом.

Я видела, как это бывает, когда работала в администрации бургомистра в Катри, я ведь контролировала их закупки и траты в числе прочих. Избитая женщина с детьми прибегала под защиту женоприимного крова, являлся полицейский, кастелян выделял несчастным комнату и белье, а потом пострадавшая рыдала на груди арестованного супруга, вымаливая у него прощение и обвиняя и служащих женоприимного дома, и полицейского, и непричастного ко всему бургомистра в своей погубленной любви и навечно разбитом сердце. Не всегда было так, но часто. Мне приходилось учитывать эту статистику, чтобы не допускать перерасхода средств благотворителей и бюджета Катри на лишнюю стирку…

Смешно. Не обязательно будет так, но не обязательно и иначе.

Не хочется мне связывать жизнь с человеком так тесно, что я позабуду обо всем остальном.

И снова смешно, потому что Лэнгли я безразлична. Слава Сущим, они меня все же хранят.

Итак, Лэнгли здесь и наверняка уже что-то узнал. Нашел нужные книги. Но не в пример мне благоразумно решил дождаться утра. Что было бы со мной, если бы он не дождался? Спросил, где моя лошадь, и я не сомневалась, что он запасся и сеном, и едой. А я? Наивная дурочка! Бросилась очертя голову… спасать мир.

Ветер проникал через щели в стенах, я начинала мерзнуть. Волосы мои растрепались, наверное, и лицо до сих пор опухшее от слез, и синяк на щеке от пощечины, красавица, да и только. А Лэнгли? На нем не отразились никакие тяготы.

Он вернулся, и из-за ливня и ветра я не слышала его шагов. Я подняла голову, Лэнгли посмотрел на меня, и на этот раз он не светил мне в лицо, хоть на этом спасибо.

– Я отвел вашу лошадь к своей и оставил ей еды. Воды там достаточно, сейчас натечет куда надо.

Он не выглядел вымокшим, что меня удивило.

– Я успел обойти монастырь, – пояснил Лэнгли, понимая мою озадаченность. – Здесь везде столько дыр, что пройти можно считайте сквозь стены. Как полагаете, Сущие сильно разозлятся, что по благословенному месту ступала лошадь?

Он покачал головой, снял мантию, протянул ее мне, затем снял поношенный сюртук, весь в заплатках, и жест у него был такой, словно не менее чем король жалует мне доху со своего плеча.

– Укройтесь, – посоветовал Лэнгли. – Наденьте сюртук и мантию, вам не будет так зябко.

Я сомневалась в этом, но сделала как он велел. Мне не хотелось ни говорить с ним, ни тем более спорить.

– А как же вы? – в конце концов взяло верх мое воспитание: я должна была уточнить, не доставит ли ему это великодушие неудобств. В одной рубахе, такой же задрипанной, как и весь его наряд, Лэнгли не перестал казаться наследным принцем.

– Я умею концентрироваться. Мне не холодно, не волнуйтесь.

Нэн тоже умела, подумала я. Она не замерзла бы, но…

– Вы видели госпожу Крэйг?

– Ее здесь нет и не было. Пойдемте, я хочу вам кое-что показать.

Это Лэнгли, наверное, спугнул ворон, когда я подъезжала к монастырю. Может, ходил к лошади или куда-то еще.

– Вы голодны? Кстати, что с вашим лицом?

Лэнгли шел впереди и не оборачивался, но он уже заметил синяк и убеждаться лишний раз ему явно не требовалось.

– Я заехала по просьбе крестьянина со сломанной телегой на пасеку, и там у меня началась истерика. Жена пасечника дала мне пощечину, чтобы я успокоилась, – без утайки ответила я. – Ваша очередь. Как вы сюда добрались?

– Узнал у Питера короткий путь. Купил заодно еду и сена для лошади.

– Почему вы оставили меня там? – Лучше бы он не напоминал мне про это, потому что я совершенно забыла, что Лэнгли заплатил за мое пребывание на хуторе. – Это подло!

Лэнгли остановился и теперь уже обернулся ко мне. Я едва не налетела на него, вовремя сбавив шаг. Все равно вышло неловко.

– Я не хотел, чтобы вы рисковали, – спокойно объяснил он. – То, что нужно, я нашел и без вас. Я привез бы вам эти книги, и опять моя очередь – почему вы здесь?

Я уже говорила и была в замешательстве. Значит, мой первый ответ его не устроил, но я не намеревалась рассказывать все, что успела надумать. Книги, которые так нужны госпоже Джонсон, найдены, что же, он здорово облегчил мне задачу.

– Я думала, что вы сбежали, и хотела довести все до конца.

Лэнгли прошел еще немного вперед, до неприметной двери, толкнул ее, жестом пригласил меня войти. Здесь монастырь сохранился лучше, холод не чувствовался, и в сюртуке и мантии Лэнгли поверх моей собственной мантии я начала согреваться.

– Свечи не отсырели, – заметил он, – отменное монастырское качество.

Комнатка была когда-то архивом. Старыми книгами здесь было забито все, и Лэнгли не особо заморачивался, чтобы сохранить прежний порядок. Половина полок и рядов была беззастенчиво разорена, вторая половина оставлена нетронутой – как только он нашел что искал, занялся изучением.

Я подошла к столику, на котором лежали открытыми несколько книг. Записи о рождениях и смертях, рукописные, старые, и – я почувствовала разочарование, противное, холодное, еще холоднее, чем было мне от мерзкой погоды, я даже пролистала несколько страниц, но…

– Ничего не разобрать, – упавшим голосом сказала я, и Лэнгли грустно усмехнулся за моей спиной.

Я взяла одну из свечей, стоявших на столике, и поднесла ее ближе. Лэнгли светил на страницы фонарем, но я не хотела принимать его помощь. Все бесполезно. Одна страница, другая, третья, и чернила на них давно выцвели и растеклись, может, когда-то этот архив затопило или так и затапливало из года в год, как только ливни становились постоянными.

– Это книга того времени, когда был бунт брата Новоявленной Вероники, – сообщил Лэнгли. – Видите – годы, – он приподнял книгу, которую я смотрела, указал на обложку. – Очень много смертей, правда?

– Да, – ответила я. Рождения были слева, смерти – справа, соответственно датам, и на одного младенца было… десять, пятнадцать смертей.

И хотя пометки «муж», «жена», «вдовица», «отрок», «младенец» действительно были сделаны на анселском языке, причин смерти практически не писали. Только напротив одного имени я разобрала «сорвался с колокольни», а возле имени одной из женщин – «скончалась родами».

Я листала книгу. В основном – чернильные пятна, но потом мне удалось кое-что различить. Лайонелл непонятно какой, Джастин Бо… – и неясно, что дальше, «...берт», или Роберт, или Альберт, или еще кто-нибудь, младенец, – и все.

– Те, кого записывали здесь, упокоены? – спросила я.

– Думаю, да, – немного помолчав, отозвался Лэнгли. – Может, записаны те, в чьей смерти были уверены?

Все могло быть. Я продолжала смотреть, и Лэнгли забрал у меня свечу, я не возражала. Без нее было удобнее.

Что же я тут ищу? Самоубийцу?

– Нам нужна причина смерти? – Я наконец сообразила, что делаю не так, а Лэнгли не думал подсказывать. – Какая именно?

– Я не знаю, – теперь он ответил быстро. – Не от естественных причин. Насильственная, преждевременная. Любая. Вот это?..

Я проследила за его пальцем.

– «...дра Блоссом», – с трудом разобрала я. – Сандра? Кендра? Она не смогла разродиться. Видите – «смерть в родах».

– Почему вы решили, что она не смогла разродиться? – полюбопытствовал Лэнгли. – Она могла истечь кровью?

– Потому что рядом нет записи о рождении младенца, – пояснила я и почувствовала себя главной. Неожиданно приятно. – Смерть может быть любая, главное – преждевременная?

– Видимо, да.

Я продолжала искать. Внезапно количество смертей сравнялось с количеством рождений, и я поняла, что где-то в этот момент Юджина и повесили.

Лэнгли насторожился. Я ощутила исходящее от него напряжение – возможно, я внушила себе это, или он стоял слишком близко. И просмотрела еще раз: Юджин должен был быть одним из последних.

Но я его не нашла и перелистнула страницу.

– Казненных тоже записывали сюда?

– Я говорил вам про искупление. Да. Что-то нашли?

– Нам нужен Юджин?

Лэнгли молчал, и мне пришлось оглянуться. Он заметил мой взгляд, улыбнулся. И несмотря на то, что я была смертельно уставшая, я не удержалась от улыбки ответной.

– Нам нужен Юджин? – повторила я.

– Мы возьмем эту книгу с собой, – вместо ответа сказал Лэнгли. – Госпожа Джонсон во всем разберется, надеюсь.

Госпожа Джонсон? Лэнгли еще многое не знал.

– Я думаю, вам стоит немного поспать, – предложил он. – Если вы согрелись, сможете уснуть. Пойдем, тут есть неплохое место для сна…

Он очень странно перевел разговор. И я помотала головой – мне показалось, что он увидел на страницах что-то важное. Сдаваться так просто я не собиралась и опять повернулась к книге.

– Вы упорная, – прозвучал за спиной голос Лэнгли.

«Если бы я еще была в достаточной степени умна», – мрачно подумала я.

«...то… Сол...», «А… ...рон», «П...ри...ия Кин», «Рича… ...сон», «Хоуп Лидд...»

Я вздрогнула. Лидделл? Но как я ни силилась, разобрать не могла, а обращаться к Лэнгли за помощью не хотела. И все же на конце была «н», а не «л». Лиддон?

Один неведомый мне «Рича… ...сон» имел пометку «отрок, убился на качелях». Прочие умерли, наверное, естественной смертью.

Спустя восемь лет после бесчинств Юджина.

– Вы мне солгали, – объявила я.