Текст книги ""Фантастика 2026-63". Компиляция. Книги 1-18 (СИ)"

Автор книги: Антон Агафонов

Глава двадцать девятая

В своих обносках я была похожа на нищенку.

Я отметила в первый же вечер, как Лэнгли изящен и насколько красив, но осознала это только сейчас. И его дорожная одежда – из запасов Школы, может быть, даже старые вещи Криспина, – Лэнгли не портила. Таким мог быть принц, породу, происхождение никогда не скроешь. Под стать Нэн Крэйг.

Да, я все-таки ревновала, как бы ни было это смешно. И поэтому я, стесняясь себя и своих собственных мыслей, рассматривала какую-то вмятину в двери пустого денника – наверное, лошадь попала туда копытом.

– Вам нужна помощь, госпожа Гэйн. Или мне нужна ваша помощь. В любом случае, я отказаться не мог.

Я впервые призналась себе в чувстве ревности, это значило, что Лэнгли мне нравился. Ни за что я не произнесла бы это вслух и под страхом смерти не поделилась бы этим ни с кем. Может, все дело было в том, что страх смерти стал очевиден как никогда?

Я ему не пара, как ни крути. У него отношения с Нэн. Он директор Школы, а я – администратор. Ни один Совет не закроет на это глаза, а вот Нэн могла позволить себе наплевать на их мнение.

Я готова была провалиться сквозь землю оттого, как безобразно я выглядела. Побирушка. Хотела бы я, чтобы Лэнгли смотрел на меня не как на свою подчиненную? Да, пусть только в моих мечтах.

– Спасибо, – пискнула я и сама не поняла – а за что? Потом взглянула на него, стараясь не покраснеть. Лэнгли мне улыбнулся. – Нэн… Госпожа Крэйг отправилась туда. Вы это знаете?

– Да, возможно, – согласился Лэнгли. – У нас не так много времени, госпожа Гэйн, я надеюсь, вы умеете ездить на лошади?

Я умела. Не так, как Нэн, которая могла потягаться с любым профессиональным жокеем, и, вполне вероятно, я не смогу удержаться, если лошадь споткнется в такую погоду. Но вдвоем у нас больше шансов добраться туда и вернуться обратно. Предпочла бы я общество Трэвис? Да, при ней я не была бы так вопиюще беспомощна и неуклюжа.

Я даже споткнулась, пока выводила лошадь. Я не могла заставить себя выпрямить спину, настолько ущербной я казалась сама себе. Мне не удавалось выбросить из головы Лэнгли и Нэн, запах духов, многозначительные взгляды и то, что он ехал ее спасать. Зачем же ехала я? Прочитать записи? Но у нас один алфавит.

Лэнгли придержал мою лошадь, пока я садилась. Судьба была ко мне милостива, я не запуталась в юбке и сразу села удобно, и Лэнгли повел обеих лошадей – мою и свою – к воротам.

– Кто за нами закроет? – я чуть склонилась к нему, хотя в этом не было смысла, нас никто не мог услышать. – Госпожа Джонсон? Фил?

– Не волнуйтесь, – легко ответил Лэнгли. – Мы проедем мимо ворот.

Там, куда он хотел ехать, слишком гибло. Школа не огорожена полностью, это было и невозможно, забор и ворота стояли со стороны дороги, а дальше, в лес, на лошади отважился бы соваться не каждый. Разве отчаянный конокрад, жадный до наживы до такой степени, что рисковал потерять не только добычу, но и голову на обратном пути.

Лэнгли все еще не садился на лошадь. Мы шли вдоль забора, и мощеная тропка в конце концов кончилась. Летом госпожа Коул высаживала подле забора неприхотливые целебные растения, осенью собирала их, сейчас только пожухлые стебли шуршали под копытами лошадей. Луна, как бывает в это время года, пряталась за низкими облаками, было темно, я различала лишь тени деревьев и кривые ветви, тянущиеся к нам.

Я озиралась. Не искала эмпуса, мне и без него было не очень уютно, и Лэнгли это заметил, достал фонарик и протянул мне.

– Если вам так будет спокойнее. Не переживайте, если нас увидят, увидят и так. Точнее, услышат. Но здесь никого нет.

Фонарик я благодарно взяла, но зажигать не стала.

– Наши лошади могли убежать этим путем?

– Сомневаюсь. Наверное, через лес, – сказал Лэнгли. – Я бы увел их через лес, потому что там их сложнее догнать. Какое-то время по лесу можно скакать быстро. Здесь наоборот.

Откуда он мог это узнать? От Нэн, конечно. Времени кататься на лошадях у них не было, но возможностей для разговоров... ночами хватало.

Я села наконец ровно, распрямила плечи. Так было удобнее находиться в седле, а еще я постаралась себя убедить, что отношения Лэнгли и Нэн меня не касаются. Нэн… если она до сих пор жива, могла позволить себе многое из того, что было недопустимо для меня.

К примеру, влюбиться или испытывать симпатию и не бояться ее выражать. Причина была не в красоте, а в богатстве и титуле. Какие нравы были в ее среде, я знала лишь по романам, но много именитых романистов носили титулы и обладали немаленькими состояниями. Я могла доверять их историям.

Тропинка кончилась совсем, а вместе с ней и забор. Теперь, я знала, по одну сторону – топкое болото, по другую – кустарники, колючие, в которые лошадь не сунется. Но копыта цокали, это меня удивило. Лэнгли – не мог же он читать мысли? – опять заметил с улыбкой:

– Старая монастырская дорога. Их всегда клали там, где не могли сесть в засаде разбойники. А знаете, кто строил эти дороги? Монахи, которым назначили покаяние. Знаете, за что? За совращение монахинь или растрату средств монастыря. И таких монахов было немало, как думаете, какое покаяние назначалось чаще?

Мне понравилась эта игра, она отвлекала от мрачных мыслей.

– Монахини, – уверенно ответила я. – Монахинь больше, чем монахов, которым доверены деньги. А еще госпожа Джонсон сказала, что в женских монастырях предпочитали иметь дело с монахами из Анселских Долин, потому что там более строгие правила.

– Браво! – неподдельно восхитился Лэнгли. – Хотите еще? – И, не дожидаясь согласия, продолжил: – Как вы считаете, почему дороги клали именно так? Почему никто не мог устраивать здесь засады?

Эта задачка была посложнее, и я ненадолго задумалась. С одной стороны болото, с другой – кусты…

– Мало устроить засаду, нужно еще и уйти?

– Вы потрясающи! – объявил Лэнгли. – Верно, а уходить всегда проще в сторону. Так вот, монахи подобным образом избегали грабежей. У меня есть новость плохая – дальше река, старое русло, уже пересохшее, но дорогу за столько лет размыло… Будет немного сложнее.

Я зарделась от его похвалы. И вопросы были не так уж просты, значит, я чего-то все-таки стоила?

– Откуда вы знаете про монахов? – поинтересовалась я.

– Я говорил, что хотел стать историком. – Он остановился, моя лошадь недовольно фыркнула. – Кажется, мне придется идти впереди, а еще мне будет нужен фонарик.

Лэнгли зажег фонарик – больше похожий на маленький факел с газовым фитилем. Этот фонарик я помнила, из кабинета директора, им пользовалась госпожа Рэндалл, а подарила его ей Нэн Крэйг. Сейчас Лэнгли светил себе под ноги, его лошадь шла следом за ним, а позади – я.

Тропинка монахов уже пропадала. Сколько же времени она сохранилась! Покаяния были суровыми, думала я. Мне хотелось спросить у Лэнгли, когда покаяние считалось исполненным, через сто ярдов? Триста? Тысячу? Или пока монах не умрет?

Прошло около часа с тех пор, как мы покинули территорию Школы, и тропинка исчезла окончательно. Деревья отступили, наверное, это и было то старое русло или затопленные низины. Лэнгли вскочил на лошадь, пустил ее медленным шагом, я поехала за ним, размышляя.

Сорок миль, больше суток пути. Неудивительно, что Школа так далеко от старых строений – когда-то эти земли принадлежали Новоявленной Веронике. А каким путем ехала Нэн?

– Господин директор, – окликнула я, – Нэн, госпожа Крэйг, поехала этой дорогой?

– Уверен, что нет, – Лэнгли чуть обернулся. – Думаю, мы с вами ее не встретим.

Имел ли он в виду, что Нэн выбрала другой путь, или подразумевал нечто иное?

Что я вообще о нем знаю, кроме того, что он прислан Советами вместо госпожи Рэндалл? У него великолепные навыки мага, редкие навыки, он умело управляет Школой, он не теряет присутствия духа, когда все идет наперекосяк, он согласился на просьбу госпожи Джонсон сопровождать меня. Но, может, и наоборот, это я сопровождаю его.

Где-то начала кричать птица, протяжно, тоскливо, потом отозвалась вторая, третья, и печальный пересвист продолжался достаточно долго. Лошади коротко всхрапывали. Русло кончилось, снова пошел лес.

Лэнгли погасил фонарик, лошади шли сами, тропинка – теперь уже не проложенная людьми, а просто старая просека, стала шире, и я нагнала Лэнгли и поехала рядом с ним. Он не возражал, но мне показалось, и не был этим очень доволен. Потом он указал мне направо – я свернула, Лэнгли пропустил меня вперед, затем обогнал на полкорпуса лошади.

– Вы не замерзли? – спросил он. – Мы скоро приедем на небольшой хутор. Я посмотрел карты, они, конечно, очень старые, но, думаю, хутор все еще существует…

– Вы знаете, что искать? – Мне было немного холодно, но не настолько, чтобы я пожаловалась Лэнгли. Пока не было ветра, терпимо. – Госпожа Джонсон говорила про книги смертей и рождений. Они, скорее всего, на анселском языке.

– Главное, что в них может быть причина смерти. В монастырских книгах так пишут – писали – не всегда, но при возможности указывали. Знаете, почему? А чтобы никто не мог придраться, что не исполняются заупокойные требы. И еще, но здесь я могу ошибаться, существовало правило, по которому грех можно было отмолить. Что-то вроде… – Он задумался. – Нужно молиться за убийцу долгое время и только потом можно исполнять требы.

Я сразу вспомнила про Юджина. Его повесили – в этом сходились и госпожа Джонсон, и госпожа Коул. Но он не эмпус, он не может быть эмпусом. Он не самоубийца.

А если он повесился сам? Зачем госпоже Джонсон записи из книги смертей? Хочет ли она узнать имя несчастной женщины, лишившейся семьи, или убедиться в судьбе Юджина?

Если Лэнгли хотел стать историком, если он интересовался жизнью монастырей, может он знать события тех лет?

– Господин директор, вы слышали историю этих мест? Новоявленная Вероника, ее вражда с братом? – Я не надеялась на положительный ответ, а Лэнгли посмотрел на меня выжидающе. – Вы ведь поэтому сказали про молитвы за убийц?

– Почти, – уклончиво откликнулся Лэнгли. – Старая история, и знаете, когда я получил назначение, я удосужился ее прочитать. Было интересно, в какие края меня заслали… Я изучил записи, которые хранятся в архиве Священного Собрания. Могу вас уверить, больше я туда ни ногой. Чиновники там одним своим видом отбивают желание жить.

Лэнгли засмеялся, а я подумала – это странно. Если его пустили в этот архив, но он тут же признался, что там ему не понравилось, значит, он не чиновник Священного Собрания. С другой стороны, у него могли быть связи. Даже простой архивариус или библиотекарь мог достать ему пропуск в архивы, Лэнгли мог испросить пропуск официально, так было в Анселских Долинах, и я не считала, что в Дессийских Перевалах правила отличаются. Это обычная исследовательская работа, я и сама бывала в архивах и библиотеках, когда училась. И иногда мне приходилось ждать разрешения или очереди несколько недель.

– Вам интересно? – Лэнгли вел со мной светскую беседу. Не обращая никакого внимания на мой кошмарный вид, но, возможно, он не всматривался в темноте. То есть – ему не было до меня никакого дела. – Граф Шеррингтон знатно погулял. Архивы не сохранили имена всех его внебрачных детей, но предполагают, что они все не выжили, кроме одного – Юджина. И когда юная Вероника осиротела, Юджин, который был старше нее года на три, решил получить свою долю наследства. Дошел до самого короля, доказывая, что малолетняя графиня распоряжаться деньгами и землями не может, и возраст не тот, и пол, но король оказался упорен – у него была очень серьезная матушка, полагаю, ее слово тут не последнее, записи поминают ее недобро, значит, в моих предположениях есть резон… Юная Вероника стала монахиней, как всегда и хотела, а Юджин собрал отъявленных негодяев и принялся разорять земли. Объяснение простое – крестьяне не любят неспокойной жизни, уходят с выжженных земель, но Юджину не повезло. Некий Чарльз Стивенсон, местный шериф, собрал обозленных крестьян и сцапал Юджина за очередным разбоем. По закону того времени разбойник, пойманный на месте, мог быть повешен без всякого суда. Что Стивенсон с крестьянами с ним и сделали. Что же до маленькой Новоявленной, то она передала эти земли монастырю, в том числе и ту, на которой находится Школа Лекарниц. Земли освятили, кажется, поливая благословенной водой, но в этом я могу уже ошибаться…

То, что рассказал сейчас Лэнгли, полностью соответствовало истории госпожи Джонсон. И это было понятно – у них наверняка был один и тот же источник: архивы Священного Собрания и написанные на основании этих записей книги.

– А вы не слышали другую версию? – осторожно спросила я. – Что это сама графиня Вероника устраивала резню? Возможно, чтобы оклеветать брата?

– Это есть в архивах, – Лэнгли ловко отбил рукой ветку, вставшую у него на пути. – Как полагают историки, все было наоборот, и это Юджин пытался свалить вину на сестру. Есть обрывки доноса, написанного рукой Юджина – или очень похоже на его руку – на имя короля. Его величество оказался достаточно умен, чтобы сунуть донос под сукно.

– Но ведь может быть и иначе? – уточнила я. – Что прав Юджин?

Лэнгли приостановил лошадь, таинственно улыбнулся. И мне показалось, он снова хочет загадать мне загадку.

– Есть одно обстоятельство, – он слегка наклонил голову. – Король его учел. Историки единогласно придерживаются такого же мнения, они согласны с королем, госпожа Гэйн.

Неожиданная подначка меня разозлила. Я не знала и знать не могла обстоятельство, которое давно покрылось пылью в архивах. И я была уверена, что ляпаю наугад.

– Местные крестьяне знали, кто разоряет земли. Они могли отличить хорошо знакомого человека от юной девушки. И не было смысла тратить время на анонимный донос, когда любой жандарм мог в любой момент выяснить истину.

Лэнгли усмехнулся.

– Вы могли бы стать достойнейшей из королев. С той только разницей, что король отправил жандарма, – прищурился он и пустил лошадь вскачь.

Я присмотрелась – впереди виднелись огоньки далекого хутора.

Глава тридцатая

Я догнала Лэнгли – он и не стремился удрать, скорее ненавязчиво поторопил. Я решила подразнить его, пролетела мимо на полном скаку, Лэнгли игру подхватил, так что огоньки хутора приближались быстро. Но лошадей мы придержали, и инициатива была моя, я не знала, сможем ли дать им передохнуть или поедем дальше. У Лэнгли, наверное, были планы, но я не спрашивала о них.

Как же сложно все сразу стало! Гораздо хуже, чем было. Смерти, легенда про эмпуса, покушение на госпожу Коул, кто заставил меня быть откровенной с самой собой, кто вынудил признаться, что Лэнгли мне небезразличен? Если бы я не проговорила эти слова, могла бы и дальше притворяться, получалось неплохо, но теперь – теперь я даже смотреть опасалась в его сторону. Мне казалось, один неверный жест, сорвавшееся некстати слово, и он обо всем догадается.

Глупо и неразумно.

– Вы голодны? – спросил Лэнгли, нагнав меня. – Надеюсь, нам окажут теплый прием. Переночуем и с утра поедем.

Значит, он рассчитывал заночевать на хуторе? Я быстро метнула на него непонимающий взгляд и снова уставилась вперед.

– Я думала, нам стоит поторопиться, – произнесла я, борясь с внезапным сомнением. Если он уже понял, что я испытываю к нему интерес, если захочет этим воспользоваться? – Мы покинули Школу так быстро…

– Лошади выбьются из сил, – пояснил Лэнгли спокойно. Я не могла возразить, просто кивнула.

Нас услышали. Залаяли собаки, заметался огонек – кто-то шел к нам с фонарем. Я рассмотрела фигуру – мужчина. Он подошел к невысоким воротам, смотрел на нас поверх них, не двигаясь, и я допускала, что он видит в нас совсем не друзей.

– Доброй вам ночи, сэр! – крикнул Лэнгли. – Не дадите постой двум путникам?

– У меня тут не постоялый двор! – откликнулся мужчина. Голос у него был совсем молодой. – Но если заплатите, отчего нет.

Он с готовностью распахнул ворота, смотрел, как мы с Лэнгли въезжаем, помог мне спешиться. Лэнгли обошелся без посторонней помощи, стоял, улыбался и осматривался по сторонам, и мне показалось, что это я поняла, как он насторожен, но не хозяин. Подбежал мальчишка лет четырнадцати, увел лошадей, а хозяин повел нас в дом.

– Ужин съеден, господа, – усмехнулся хозяин, – но если устроит молоко, хлеб и кислая похлебка, попрошу матушку собрать на стол. Я Питер, Питер Фаррелл, фермер.

– Лэнгли, директор Школы Лекарниц, и госпожа Гэйн, администратор Школы, – представил нас Лэнгли.

Питер посторонился, пропуская нас в большую комнату, где гулко отозвались наши шаги, подождал, пока мы сядем за стол, подошел ближе и принялся нас рассматривать. Я, хоть это было бесцеремонно, разглядывала его тоже. Лет двадцати, не больше, крестьянин, но зажиточный, одет очень хорошо, руки натруженные.

– Что привело в наши края директора Школы Лекарниц? – нахмурился Питер. – Угодья и поля давно собраны. Разве кто-то не исполнил свою часть договора?

Мы с Лэнгли обменялись взглядами.

– Нет, господин Фаррелл, мы здесь не поэтому, – успокоил его Лэнгли. – Ни у госпожи Гэйн, ни у меня нет претензий по поставкам.

Лицо Питера просветлело. Он открыл было рот, но в этот момент вошел мальчик и замер на пороге.

– Это Пол, мой брат, – указал на него Питер. – Пол, собери господам из Школы Лекарниц поесть, не стоит будить матушку.

Пол исчез в коридоре. Питер сел. Я заняла место в углу, почти на краю стола, Лэнгли – наискосок от меня, ему были прекрасно видны и дверь, и окна, наверное, он устроился так неспроста, а Питер сел как раз напротив Лэнгли.

– Поганая будет зима, – начал Питер. – Дожди зальют пашни, да посильнее, чем в прошлом году. Большого урожая ждать не стоит... Если вы по душу старосты, так он уехал в город, скоро его не ждите. Хотите подписать новый договор, вам на пять миль влево, там живет господин Оуэн.

– Мы не по поставкам, господин Фаррелл, – напомнил Лэнгли. Я подумала – может быть, он сказал это зря, потому что Питер помрачнел. Крестьянину проще знать, что мы хотим получить на будущий год зерно и ткани, это все, чем они здесь живут – пахота и ткачество. – Мы едем в старый монастырь.

– К Всеблагому отцу? – оживился Питер. – В таком случае, не возьмете ли с собой мою матушку? Она отменно управляется с повозкой, она еще крепка, но будет хорошо, если проводите ее.

Вошел Пол, держа в руках огромный горшок. За Полом, растрепанная и заспанная, семенила девочка лет двенадцати с кувшином и ломтями хлеба. Питер молчал, пока они накрывали на стол, мы с Лэнгли тоже. Я знала, что у крестьян так принято: говорить о делах с глазу на глаз, а дети в таком возрасте у них как прислуга. Но Пол и девочка справились очень быстро, вышли, закрыв за собой дверь, и Питер пригласил нас к трапезе.

Я поняла, что хочу есть, уже в тот момент, когда учуяла идущий из горшка запах. Мне вспомнилось детство – с матерью и отчимом я частенько ходила в трактиры. Изысканная или, напротив, простая кухня, половые, одетые в национальную одежду, убранство залов, напоминающее о дальних странах. В трактирах выступали музыканты и певцы, владельцы устраивали для детей представления, и можно было научиться готовить какое-нибудь несложное блюдо. В Дессийских Перевалах трактиры при постоялых дворах и гостиницах ничем не отличались от столовой в Школе, а в другие заведения никто в здравом уме не привел бы жен и дочерей.

Я увидела себя в двенадцать лет, в красивом праздничном платье, нарядная мать, как всегда элегантный и галантный отчим, мы сидим в трактире, напоминающем старинную избу далекой загадочной страны далеко на севере, и невероятно, остро и ярко пахнет копченая рыба, и половой, одетый чужестранным рыбаком, рассказывает, как ловят эту рыбу в холодных, покрытых льдами морях…

– ...Задумались?..

От неожиданности я чуть не выронила ложку и поймала удивленный взгляд Питера и вопросительный – Лэнгли.

– Вспомнила детство, – я выдавила улыбку. – Знаете, трактиры в Анселских Долинах.

Мне стоило придумать что-то, а не говорить все как есть. Питер покраснел, решив, что трактиры в Анселских Долинах похожи на здешние, а я, стало быть, на девицу непристойного, порочного поведения, и я успела себя отругать, но Лэнгли пришел мне на выручку.

– Нет-нет, господин Фаррелл, не думайте скверно, – предупредил он. – Госпожа Гэйн выросла в другой стране, там все иначе. И семья, обедающая в трактире, достойная. А еще в Анселских Долинах множество трактиров, где можно познакомиться с кухней далеких стран…

Поверил Питер или нет, но он озадаченно кивнул, а вот я обмерла. Лэнгли был в Анселских Долинах? Но он промолчал, когда я сказала ему, что там выросла. «Разве он обязан перед мной отчитываться?» – тут же дала я себе окорот. Нет, я слишком много думала о своей персоне. И вгрызлась в ломоть хлеба зубами, памятуя о том, что крестьянская еда не требует манерности.

– Мы едем в другом направлении, – продолжал Лэнгли. – Не в новый храм, а в чем нужда, господин Фаррелл? Если ваша матушка крепка?

– Дороги, – вздохнул Питер. – Сами знаете, господин директор, как все развезло. А у меня того и гляди корова начнет телиться, мне отлучаться нельзя никак.

– Отправьте с ней брата? – как бы между прочим предложил Лэнгли. – Он выглядит сильным мальчиком.

Я замерла с ложкой у рта. Я, конечно, могла ошибаться, но мне показалось, что он исподволь пытается вывести разговор на эмпуса. Питер же только схватил новый ломоть хлеба и зачерпнул ложкой похлебку из своей тарелки.

– Он нужен мне здесь, – удрученно сказал он. – Не так много у меня рук. Так, может, вы хотя бы доедете с ней до развилки?

Лэнгли посмотрел на меня, но я не знала, что ему ответить. Я была в этих краях лишь один раз, с почтовой каретой, и почтовая карета отвозила меня обратно, и я не помнила, по каким дорогам мы проезжали. Но Лэнгли определенно ждал от меня ответ.

– Мы доедем с ней до развилки, – необдуманно пообещала я и тут же поняла, что ответ был неправильный. По лицу Лэнгли скользнула едва заметная тень и пропала. – Долго нам до нее?

– Часа три, – пожал плечами Питер. – На повозке, может, все пять. Если выехать с рассветом, как раз до полудня успеете, и матушка до темноты доберется до места.

Он напрягся, это было очевидно, вероятно, наше решение было важным. Он что-то скрывал? Лэнгли спокойно произнес:

– Мы планировали выехать позже. Что до того, что стемнеет, у нас есть газовый фонарь, да и лошадям темнота не помеха. Здесь разбойники?

Питер отставил тарелку в сторону, огладил тыльной стороной ладони редкую светлую бородку. Он мялся, не желая отвечать, но от пристального взгляда Лэнгли скрыться было непросто.

– Матушка опасается ерунды, – будто извиняясь, сказал он. – Крестьянин работать должен, когда у него работы нет, выдумывает всякое, ну, вы знаете, господин директор. Водится в темноте этих мест разное, ну, так говорят, лично я никогда не видел, а я ведь от зари до зари на ногах. И отец мой не видел, да даруют ему Сущие вечный покой и блага от щедрот своих, и дед не видел, да благосло…

– Вурдалаки? – понимающе перебил его Лэнгли. – О да, студентки тоже пытаются увильнуть от работы, пересказывая древние байки.

– Когда-то к нам приезжала травница из Школы, – поделился Питер словно секретом. – Коров в наших местах мало кто держит, дальше ехать только до деревни, а навоз, сами знаете, для трав средство дивное. Да вы пейте молоко, господа, это же не ваше, с травами да зельями, оно ведь теплое еще было пару часов назад.

Я благодарно кивнула. Мне уже давно не выпадала возможность выпить настоящее молоко, а не то, какое хранилось в погребах Школы. Оно не портилось месяцами, приправленное несколькими каплями алхимических препаратов, и, конечно, не имело ни вкуса, ни запаха свежего молока. Потом, мне казалось, что гостеприимство Питера искреннее, и он охотнее, чем словами, делится с нами куском насущного хлеба.

– Травница? – Лэнгли излучал обаяние и простоту. Человеку, который с ним общался впервые, он должен был казаться немного легкомысленным и беззаботным… франтом, сказала бы я, но наряд Лэнгли был не так уж и франтоват. У Питера, возможно, и сложилось о директоре Школы нужное впечатление, но только не у меня. – Вы говорите про госпожу Коул?