Текст книги ""Фантастика 2026-63". Компиляция. Книги 1-18 (СИ)"

Автор книги: Антон Агафонов

Соавторы: Татьяна Кагорлицкая,Оксана Пелевина,Даниэль Брэйн
сообщить о нарушении

Текущая страница: 243 (всего у книги 297 страниц)

Глава двадцать вторая

– Понятия не имею, – сказал комиссар после долгой томительной паузы. – Можно его об этом спросить. Давайте его спросим об этом?

Мне очень хотелось во весь голос рассмеяться, но я это желание задавила в зародыше. Предложение комиссара было логичным, только вот ректор Томас все больше уходил в отрыв. Мы плелись где-то сзади со всеми нашими возможностями, в то время как Томас успешно использовал свое преимущество: он ничего не обязан доказывать и объяснять, это наша задача. Даже если бы мы его взяли с поличным – почти с поличным. Это все равно ничего не меняло, не изменило бы, попади убийство и остальное на камеру. От обязанности доказывания нас не избавило бы и это.

– По-моему, он не скажет нам ничего нового, – пожал плечами Руперт. – У него удобная позиция. Сидит себе в камере, а мы тут крутимся…

Такое бывало. Но, как правило, так вели себя матерые преступники. Не ректоры Магических Академий, от которых максимум можно было бы ждать неуплату налогов или нарушение правил дорожного движения.

– А кто-то проверял, какие запросы в магнет делал Томас со своего рабочего места? – спросила я. – Через рабочий ноутбук?

– Да, конечно, – отмахнулся Руперт. – Много разного, но ничего подозрительного. Он даже обзоры фильмов и новости не смотрел.

– Зато, может быть, читал книги? – предположила я.

– Может, и читал…

Настроение у него упало до нуля. Комиссар тоже выглядел скверно, только доктор Меган чему-то улыбалась. Я надеялась, что не нашим неудачам.

– Мы можем, конечно, перечитать все, что читал Томас, но времени у нас не так уж и много, – вздохнул комиссар. – А точнее – его нет совсем. Если мы хоть что-то не найдем до завтрашнего дня – будет плохо. Я не знаю, что взбредет в голову королеве.

Я тоже не представляла, что взбредет в голову королеве, зато кое-что взбрело мне.

– Доктор, – позвала я, – кое-кто считает, что Томаса спровоцировала жена.

Комиссар закашлялся.

– Кто считает? – уточнила доктор Меган. – И разве это как-то повлияет на ход следствия?

– Нет, – сказал комиссар. – Но это условный мотив. Правда, если это и так, то с одним мотивом мы все равно далеко не уедем. Слишком много вопросов, ответы на которые мы можем и не найти. Например, где руки и где Томас научился так ловко их отрезать.

– Я поняла из отчета, что Томас, возможно, не рассчитал силы и время при эротических играх, – доктор Меган удивилась, но не сильно. – Непреднамеренное убийство. Но точно так же это не исключает, что он обставил умысел как неосторожность, почему нет. Так кто считает, что его довела жена, и почему?

Мы переглянулись. Я успела подумать, что сейчас грянет буря: как только доктор Меган услышит имя Брента. Но я ошиблась.

– Брайан Брент, – наконец сказал комиссар и выжидательно посмотрел на доктора. Наверное, тоже ждал ураган.

– Брент? – вот теперь она действительно была удивлена. – Он же уволен, слава Создателям.

– Ее величество посчитала, что он – единственный, кто сможет справиться с этим делом. – Вышло у комиссара неубедительно. – Пожалуйста, не спрашивайте меня ни о чем. Я и так выгляжу как дурак, даже перестал смотреть в зеркало.

Доктор Меган в своей манере немного помолчала.

– Очень типично для Брента, – произнесла наконец она и посмотрела почему-то на меня. Это было несправедливо, я точно так же не терпела его, как и все остальные. – Он делает выводы на основании собственных впечатлений, и что для него обычно – он, как правило, не смотрит на улики, что бы они ни говорили.

– Сейчас наши улики не то чтобы противоречат его версии, – недовольно заметил комиссар, – и версия сама по себе так, не хуже других, непонятно только, почему Брент с ней так носится. Если бы он настаивал на невиновности Томаса – я бы понял, но он напирает, что Томас определенно виноват. Но – спровоцирован.

Комиссару явно не хватало данных. Как мне ни было неприятно, но стоило дополнить его рассказ.

– Знаете, с чего он начал, доктор? – Я сглотнула. Проверки у психиатров я проходила регулярно, как и все сотрудники Королевской Магической Полиции, но вот так, при свидетелях, а точнее – при людях, которые были в звании выше, чем я, к тому же один был моим начальником, не приходилось. – Он сказал, что я слишком женственная и он считает это недостатком. Удивлялся, что я вожу машину, а не кэб. Что я выбрала ту профессию, которую выбрала. Сказал, что Таллия Кэролайн была резкой и грубой. Что она пыталась доминировать над мужем. И, – тут я перевела дух, – Брент даже явился ко мне домой.

– Зачем? – спросил комиссар так, словно это было в порядке вещей: приходить домой к коллегам по работе без приглашения.

Я не сразу сообразила, что ему на это ответить.

– По делу, – нашлась я. – Рассказал, что узнал о Таллии – сейчас мы все это тоже знаем, только наши выводы более объективны. Да, он еще негативно отнесся к тому, что я не готовлю. А сначала – сначала он полагал, что у Таллии был любовник. Его слова: «Если у женщины есть голова на плечах, у нее всегда будет любовник», а у мужчины должно быть осознание того, что он единственный. Иначе он уходит к другой.

Я услышала странные звуки и обернулась: Руперт деликатно смеялся в кулак. Комиссар тоже довольно оскалился.

– Перестаньте, – попросила я, – иначе я решу, что вы смеетесь надо мной. Это обидно.

– Никто не смеется над тобой, Сью… – отмахнулся комиссар. – Просто мы вспомнили Брента. Да, его любимые фразочки. А ему далеко не всегда доставались дела, в которых он мог проявить свои взгляды.

– Помню я один суд, – внезапно сказала доктор Меган. – Как это было давно, там тоже было непреднамеренное убийство. Хотя причинение телесных повреждений средней тяжести было очень регулярным. И помню, как Брент доказывал – ой, доказывал – громкое слово, веселил весь Королевский Суд, уверяя, что свидетель по делу совершенно нормальный.

Об этом и Руперт, и комиссар уже упоминали, мне сделалось любопытно. Комиссар то ли понял, что настал подходящий момент, то ли просто сам что-то запамятовал, то ли удачно сделал вид, потому что он поморщился:

– Что-то припоминаю, но смутно…

– Да нечего там припоминать, – проворчала доктор Меган. – Я освидетельствовала свидетеля, который, как установило следствие, в течение нескольких лет был в курсе, что подсудимый регулярно избивает жену. Разумеется, встал вопрос, почему он не заявлял об этом в полицию. Я установила, что у него врожденная задержка в развитии – легкая степень идиотии, если вам о чем-нибудь это говорит, и пара синдромов, которые вам точно ничего без дополнительных объяснений не скажут. Если проще – он не был в состоянии оценить то, что подсудимый жену избивает, потому что слышал от мужа совсем другие обоснования. «Ты мне испортила всю жизнь» и тому подобное.

– Воспринимал это как заслуженное наказание? – предположила я. – Это похоже на какую-то секту. Он был сектант?

– Секты, хоть и запрещены законом, действительно заманивают к себе людей с определенными пороками в психическом развитии, – согласно кивнула доктор. – Но нет, он был просто болен, а вот Брент – Брент теоретически абсолютно здоров. Я так считала до того, как он устроил в Суде этот цирк, потому что Коллегия в конце концов приказала его вывести. Неслыханно, за мои семьдесят лет опыта такое случилось впервые. Я позволила себе усомниться, как Брент вообще проходил диспансеризацию. Мне от него тоже досталось – вплоть до того, что я поставила серьезный диагноз здоровому человеку на основании того, что мне чужды его взгляды. По его мнению, сосед правильно понимал, что это являлось не избиением, а нормальной человеческой реакцией на оскорбление. То есть на измену жены.

– Как в старые времена, – хмыкнул комиссар. – Чуть что – пощечина, дуэль, а то и что похлеще. Он и Томасу ищет такие же мотивы.

– Нормальная человеческая реакция. – У меня в очередной раз возникло чувство, что я наткнулась на разгадку или очень близко к ней подобралась. – Брент полагает, что Таллия спровоцировала мужа. А с этим свидетелем… Что тут общего? Погодите, – я выставила руки перед собой, останавливая вал вопросов. – Может, в том, что было этой провокацией, и есть настоящий мотив? Только мы не можем понять…

Да, выразилась я настолько конкретно, что сама запуталась. Комиссар недоуменно поморгал, доктор Меган тоже казалась озадаченной, а Руперт понял, что я имела в виду, похоже, лучше меня самой.

– Сью, по-моему, имеет в виду, что Брент случайно наткнулся на верную интерпретацию, только сам это не сообразил. И по своей привычке все списывает на гадкий характер женщин. Наверное, правильно будет спросить, почему у Брента такая позиция, доктор?

Да, он абсолютно верно меня понял. Если бы не упрямство королевы, Руперт работал бы со мной в паре вместо Брента. Мне было бы легче.

И доктор Меган задала мне точно такой же вопрос:

– Как вы себя ощущаете, работая с Брентом, деточка?

– Ну-у, – протянула я. – Некомфортно.

– Можете развернуть ваш ответ?

Если бы комиссар с Рупертом куда-нибудь делись, мне было бы проще.

– У меня впечатление, что Брент постоянно принижает мои достижения только из-за того, что я женщина, – секунду подумав, сказала я. – И говорит о том, что я не соответствую его ожиданиям. Не то чтобы меня это задевало, но что-то в этом есть… как будто он самоутверждается за мой счет.

Я полагала, доктор Меган что-то ответит, но она молчала. Мне, наверное, надо было еще что-то сказать.

– У него очень странные взгляды. Знаете, есть такое выражение – «туалетная музыка»? – блеснула я знанием фанданского языка. – У фанданцев это значит, что ты настолько стесняешься своих музыкальных вкусов, что слушаешь песни только там и тогда, когда тебя никто не видит и не слышит. Так вот Брент, как мне кажется, эту туалетную музыку включает на полную громкость. И пытается унизить собеседника, если тот критикует выбор композиции.

– Ты ничего не понимаешь в музыке, не вслушиваешься в слова, да, – поддержал меня Руперт. – Отличная аналогия, Сью.

Доктор Меган снова промолчала. Значит, я сказала далеко не все.

– Он не скрывает то, чего нормальный человек, я имею в виду – современный гражданин развитой страны – стеснялся бы. Это как верить в гороскопы и призраков. Брент, получается, как ненужный пророк. Он гордится тем, что мыслит… Создатели, это вообще можно назвать словом «мыслит»? ...Иначе. Что я точно могу сказать, так это то, что Брент не может выразить эти мысли словами так, чтобы его поняли собеседники.

Я чувствовала себя так, будто пробежала километров пятнадцать. «Хватит уже с меня откровений, – подумала я. – Все равно это только предположения».

– Откуда у Брента такие мысли? – спросила, хотя больше – заметила сама себе доктор Меган. – Возможно, они сформировались под влиянием литературы и исторических фильмов. Ему комфортнее жить с такой точкой зрения, в нашем обществе ему неуютно. Он ведь сейчас живет где-то в стране третьего мира?

– В Лагуте, – сказал комиссар. – Там лет пятьдесят как прекратили делать женское обрезание.

– Он выбрал себе место, где ему проще взаимодействовать с людьми, – кивнула доктор Меган. – Если он раньше мог только брызгать слюной… да, деточка, ваша аналогия с сортирной музыкой прекрасна. Брент заявляет, что слова у песни чудесны, но не может сказать, что чудесного во фразе «твои глаза как россыпь мелких изумрудов». Я не знаю, что вам посоветовать. Вряд ли вам понравится…

Она загадочно улыбнулась. Я посмотрела на комиссара. «Ну это же ради дела», – прочитала я в его просительном взгляде. «Если что, мы с Джеймсом его подержим», – телепатировал мне Руперт. Я решилась.

– Если вы подскажете мне, доктор, как лучше понимать этого человека… в интересах следствия, – я постаралась не вздохнуть, – я приму любой ваш совет.

– Тогда попытайтесь соответствовать его ожиданиям, – ровно сказала мне доктор Меган. – Вам будет проще понять, чем он руководствуется, и узнать, что же прекрасного в словах про мелкие изумруды. Сам он никогда не сможет этого объяснить, даже если очень захочет.

Я не успела представить себе многоглазое чудовище из песни, что было и хорошо: насекомых я недолюбливала. Раздался писк смартфонов – моего, Руперта, комиссара, писк селектора, дверь только что не слетела с петель, а у Эндрю, появившегося в кабинете, был вид человека, принесшего весть об апокалипсисе.

– Ректор Томас только что попытался совершить самоубийство! – на одном дыхании выпалил он.

Глава двадцать третья

Я не знала, какое чувство испытывать правильней: ужас или веселье, пусть для последнего поводов не так уж и много, потому что речь шла о ректоре Томасе. Кому как не ему было знать, что попытка изначально обречена на провал.

Систему слежения Академия Магии делала не для нас, а для Королевской Клиники Психиатрии. Но после того, как Академия успешно отработала выделенный ее величеством грант, а Клиника Психиатрии внедрила новинку у себя, комиссар наложил на систему свои жадные лапы, аргументируя это тем, что подследственные попадаются нервные. Никто не возражал, и мы получили систему в свое распоряжение.

Я не стала вникать в детали и разбираться, какую магию использовали для достижения такого потрясающего результата, но поинтересовалась принципом работы. Так, система сканировала жесты, выражение лица, особенности поведения, саму камеру, – в общем, все, что могло бы указать на то, что кто-то вознамерился свести счеты с жизнью. Как только системе что-то не нравилось, она моментально выводила на мониторы бейлифов предупреждение, и они успевали среагировать еще до того, как подследственный на что-то решался. Обычно его заставали в попытке снять одежду, после чего – хотя Процедурная Комиссия и бурчала для приличий – дежурный медик, вздыхая, вкалывал подследственному седативный препарат. Не то чтобы случаи были частыми, но наши подопечные временами надеялись отделаться принудительным лечением.

Ректор Томас курировал этот проект, как и все, что финансировалось ее величеством, и не мог не знать, что замысел провалится на корню. Эту мысль мне озвучил и Руперт, когда мы с ним и Эндрю старались догнать комиссара. В коридоре нас ловко и очень некстати отрезали от него информационщики, тащившие какой-то огромный блок, так что мы только проводили взглядами широкую комиссарскую спину, исчезнувшую в лифте.

– Он продолжает водить нас за нос, – сказал Руперт и потряс головой. – Создатели, главное – не уснуть прямо в камере…

– Ехал бы ты домой, – посоветовал Эндрю. – Мы без тебя справимся.

Он проявил заботу, но покривил душой: еще и без Руперта нам было бы в тысячи раз сложнее.

К лифту мы подошли спокойным шагом. Нельзя бегать по коридорам в таком составе, свои все поймут, но рядом может отираться и пресса. Поэтому мы дождались лифт и отправились на нижние этажи – туда, где были камеры предварительного заключения. С отдельными путями эвакуации, отдельными выходами на экстренный случай, и вполне, надо заметить, комфортные.

Эндрю не захотели пускать, хотя это было явным нарушением, потому что у него был свободный допуск по всему зданию и его непосредственный шеф уже прошел куда нужно, но бейлиф, дежуривший на входе, был молодой и неопытный и боялся сделать что-то не так. Эндрю со свойственной ему рассудительностью заметил, что не стоит терять время, и мы зашли.

Я не очень любила эти помещения. Здесь сканировался и записывался каждый шаг и каждое движение, и хотя я полностью принимала меры безопасности, мне было неуютно. Бывать здесь мне приходилось крайне редко – обычно тогда, когда подследственные находились в медицинском изоляторе, а взять биологические образцы было необходимо. И еще ни разу я не шла смотреть на того, кто в нашей камере пытался свести счеты с жизнью.

Сейчас комиссар стоял возле смотрового окна, которое с той стороны камеры казалось обычной стеной, и пыхтел. Окно было небольшим, и из-за плеча комиссара нам с Рупертом видно было плохо. По стенам коридорчика жались, похоже, все, кто не был занят срочной работой, и любопытство пересиливало риск получить взыскание. В самой камере на койке сидел растерянный ректор Томас, раздетый по пояс, возле него что-то делали дежурный врач и Гордон.

– Гордон Курт – заместитель главы криминалистической экспертной лаборатории Королевской Магической Полиции, – выпрямившись и убирая тонкий браслет для измерения давления, пояснил ректору врач, – он вас осмотрит.

К моему удивлению, ректор дружелюбно улыбнулся.

– Я вроде еще не умер, – возразил он.

– Но вы пытались, – ответил Гордон, поворачивая голову ректора так бесцеремонно, словно тот уже лежал готовенький на секционном столе. – Господин Томас, вы же знаете, что в наших камерах это было пустой тратой времени, так зачем?

Я не знаю, что сказала бы на это доктор Меган, но ее пока еще не было, а Гордон… Гордон тоже знал, что делал. Комиссар затаил дыхание, я улучила момент и протиснулась под его рукой.

– Я виноват, – покаянно признался Томас. Вышло у него неубедительно. После разговора с доктором Меган? Она вышибла его из колеи? – Я – причина гибели Таллии. Мне сложно, очень сложно с этим жить.

– Ну, вы только начали, – успокаивающе заметил Гордон. Я от изумления открыла рот, комиссар закашлялся. Заявление было на грани, и ладно бы профессиональной этики, но Гордон не мог знать, как среагирует ректор. – Я видел многих, и поверьте, они проходили через подобное…

– Все пережили? – опять пошутил ректор.

Что? Я просто ушам своим не верила. Это так с ума, что ли, сходят?

– Ну разумеется, я же не только трупы вскрываю, – Гордон обиделся очень праводподобно. – Я иногда тут дежурю как врач. Обязанности, знаете ли.

Вот тут он приврал. Руперт осторожно подергал меня за рукав.

– Что он задумал? – прошептал он мне на ухо. Я не повернулась, только дернула плечом – все равно не знала, что ответить.

– Искупить вину заслуженным наказанием, – продолжал Гордон. – Большинство людей эта мысль приводит в чувство. Кто не справился с управлением кэбом или машиной, да мало ли, какие случаи. Но не ваш, я полагаю... Дайте-ка взглянуть на вашу спину. Зачем вы выбрали, кстати, дверную ручку? Если бы с ней можно было что-то сделать, ее бы давно заменили на что-нибудь более безопасное… Так вот, с вами почти нет сомнений, непреднамеренное убийство.

Врач поморщился и пару раз предупреждающе кашлянул, Гордон обратил на него внимание – я была готова поклясться, специально! – и отмахнулся:

– Бросьте, Мэтью. Непреднамеренное, это я говорю как эксперт. Ну ни один Суд не признает это умыслом. Расположение рук, сила давления, да все говорит о неосторожности. Любой королевский защитник, даже самый зеленый, два месяца как со студенческой скамьи, это увидит. Не верите – посмотрите сами!

«Вот это да!..» У врача было то же выражение лица. Общий курс судебной медицины был обязательным для любого студента-медика, и он знал, что Гордон блефует.

Экспертиза не могла утверждать это так, как сейчас представлял Томасу Гордон. Это вообще не могла утверждать ни одна экспертиза в мире, но ректор Томас об этом не знал и знать не мог. Я покосилась на комиссара: с одной стороны, Гордон совершал должностное преступление. Я бы как его шеф настаивала на проступке, но с небольшой вероятностью того, что именно проступком это признают. С другой стороны…

Если Томас поймет, что у него есть шанс отделаться пребыванием в камере предварительного заключения и выйти из зала Суда с небольшим по его меркам штрафом…

– Вряд ли получится, – услышала я шепот Руперта. – Если он так превосходно режет трупы, Сью, тебе у него еще поучиться, то может и сообразить, что Гордон вешает ему лапшу на уши.

– Не каркай, – выдохнул комиссар. – Вдруг сработает.

Руперт отлип от стекла, остановить мы его не успели. Он открыл дверь – беспрепятственно, его идентификационный браслет сразу дал ему доступ, – и оказался в камере, где на него тотчас уставились все трое, особенно почему-то врач.

– Я полковник Руперт. Как вы себя чувствуете?

– Мне больно, но физически… неплохо. Я очень хочу спать.

– Где больно? – оживился Гордон, в этот момент пристально изучавший поясницу ректора. Что он там хотел увидеть? – Вам причинили боль бейлифы?

– Больно… от сознания того, что я сделал. Кажется, я только начинаю это понимать.

Руперт обменялся взглядами с Гордоном.

– Господин Томас, вы сказали, что у вашей супруги был любовник. Мы довольно быстро установили все ее постоянные контакты. Мы также выяснили, что ей никто не звонил перед смертью.

– Правда? – удивленным Томас не выглядел. – Я не слышал сам звонок, только голос… и я не очень разобрал, о чем они говорили. Но потом Таллия мне призналась, что у нее есть любовник.

– Зачем? – тихо, хотя нас все равно не могли слышать в камере, спросила я у комиссара.

– Умно, – откликнулся он. – Продолжает гнуть свою линию. А мы – а это наши проблемы. Если он то же самое скажет и на суде…

– Суд будет учитывать результаты следствия, – ответила я, но особой уверенности не чувствовала. Какой судья попадется, может и посчитать, что мы не отработали все возможные версии. Томасу положен защитник, ему и делать ничего не придется. – Но почему он не цепляется за самый простой вариант?

Комиссар ничего не ответил.

– Скажите, господин Томас, – спросил Гордон, теперь прислоняя к спине ректора фонендоскоп – учитывая специальность, где он только его раздобыл? – Ваша супруга, скажем так… не имела определенные пристрастия в интимной жизни?

– О чем вы? – ровно поинтересовался Томас. – Таллия была очень сдержанной. Или я не понимаю, что вы хотите узнать.

– Вот сукин сын, – выругался комиссар. – Не пытать же его, в конце-то концов? Делает вид, что вообще ничего не знает, и ведь как хорошо делает.

– Может, он даже не врет? – предположила я. – Может, у Таллии был еще один телефонный номер? Нет, я знаю, что два номера на одно имя иметь нельзя, но…

Комиссар опять промолчал, и я испытала жуткую неловкость. Это он у меня должен спрашивать такие детали, а я – ему отвечать.

– Я бы сказала, что он не осознает, что он врет.

Я не услышала, как подошли доктор Меган и Эндрю, хотя должна была слышать. Палка доктора стучала громко, но мое сердце, наверное, колотилось куда сильнее. Кровь в ушах точно шумела, потому что я стояла, полностью бессильна: ректор, если он был виноват, нас обыгрывал. Если он не был виноват… Мы потеряли даром полтора дня. И это был мой провал – и провал Стивена, Руперта, Гордона, комиссара, а Бренту удалось бы отмежеваться.

«Хитрая и везучая сволочь», – со злостью подумала я. Лучшее, что я могла сделать, это устроить все так, чтобы расследование возглавил кто-то другой. Руперт или сам комиссар. И я была готова немедленно лететь во дворец и просить аудиенцию, только вот я не была уверена, что королева не сделает хуже. Она могла согласиться с моим отстранением и передать мои полномочия Бренту, что было бы уже катастрофой.

– Вы не можете утверждать, врет он или нет? – спросил комиссар. – Я не прошу давать заключение, но…

– Мы можем провести тесты на магполиграфе, – подумав и покачав головой, ответила доктор Меган. – Но этот результат ненадежен, сами знаете.

К сожалению, да. Учитывая состояние Томаса, показания магполиграфа были бы в любом случае недостоверными. Давление, то, что он не спал…

– Может, он об этом догадывается и потому бодрствует? – Мне надо было срочно реабилитироваться, я теряла контроль. Дело вели все, кроме меня. – Что мы можем кроме того, что вытащить его на тестирование?

– Следственный эксперимент, – комиссар смотрел на меня с сочувствием, не показным, а искренним. Он понимал, как мне нелегко, и, к сожалению, ничего не мог с этим сделать. – Эндрю, отдай распоряжение готовить группу. Там сейчас работают люди, но они ненадолго прервутся.

Эндрю испарился, зато доктор Меган подошла ближе и к чему-то присматривалась. Руперт и Гордон еще раз многозначительно обменялись взглядами и вышли в коридор, закрыв дверь. Врач достал из небольшого чемоданчика шприц и стал готовить инъекцию.

– Что это ты на себя нацепил? – буркнул комиссар, хмуро глядя на Гордона. – Трупы тебе выслушивать ни к чему, для солидности, что ли? И ради Создателей, чего тебя вдруг понесло?

– Гордон сделал все правильно, – быстро вмешался Руперт. – Но это не слишком нам помогло. Томас гнет свою линию, и это значит…

– У него есть основания, – перебила его доктор Меган. – И нет, юноша, это не те основания, о которых вы могли бы подумать.

– Вы сказали, что он не осознает, что врет, – напомнила я, потому что меня насторожил ее тон. У нее как будто была какая-то мысль, которой она не спешила делиться с нами.

– Нет, деточка, – улыбнулась доктор, и у меня камень упал с души. По крайней мере, она на меня не сердилась. – Я сказала так: я сказала бы, что он не осознает, что врет. Но я не сказала – он не осознает. Видите разницу?

Я задумалась. Разницу я увидела, не поняла только, к чему она клонит.

– Вы хотите сказать, что он мог бы ввести вас в заблуждение? – уточнила я. – Мог бы, но не ввел. Почему?

– Потому что ваш коллега прав, деточка, – вздохнула доктор. – Томас тянет время. И делает это умело… Я не поручусь на этот счет. Вам работать и выяснять. Я больше ничем вам помочь не смогу – пока.

Комиссар наблюдал, как ректор покорно подставился под укол, покачал головой.

– Надеюсь, ему вкололи не снотворное, – пробормотал он и повернулся к Руперту: – Ты – марш спать. Я дал команду на проведение следственного эксперимента. Если нам повезет, а тебе – нет, то сейчас мы этим и займемся. Я сам поеду вместе со Сью. А если не повезет и ректор уснет… ой, время, как мало времени.

– Снотворное я давать ему запретила, – успокоила нас доктор Меган. – Оно помешает мне работать. На самом деле нет, но мое слово закон.

Руперт выглядел недовольным, но у него, похоже, уже не было сил доказывать и спорить. Он не спал со вчерашнего дня и был на пределе. А доктор Меган выручила нас – возможно, следственный эксперимент решил бы сейчас очень многое.

Например, напряженно думала я, он показал бы, как ректор убил свою жену. Врет он или говорит правду.

Или полуправду.

Я гнала эту внезапную мысль, но она была навязчивой, как популярная дешевая песенка, и настойчиво выедала мне мозг. У ректора не могло быть сообщника, потому что мы не видели его на видео до того, как убийство произошло.

Но никто не смотрел записи после того, как Томас покинул квартиру.

Что если кое-что мы все-таки упустили?