Текст книги ""Фантастика 2026-63". Компиляция. Книги 1-18 (СИ)"

Автор книги: Антон Агафонов

Соавторы: Татьяна Кагорлицкая,Оксана Пелевина,Даниэль Брэйн
сообщить о нарушении

Текущая страница: 222 (всего у книги 297 страниц)

Глава семнадцатая

Как же это было – то, что происходило словно не со мной?

Я смотрела на улицу и вместо двора усадьбы снова видела лес, черные костлявые ветки, протянутые ко мне со всех сторон, сугробы – сейчас они мне не казались такими глубокими и непреодолимыми, – и снег шел тогда будто нехотя, и я не боялась по-настоящему. За меня в ту ночь последний раз в жизни – ее жизни – все решила Летисия, и ее больше не было рядом со мной.

Пятна. Пятна крови, не с них ли все началось? Почему все началось именно с них, какой в этом был смысл? Кто мог войти ко мне так, что я не проснулась? Я не находила это странным, я могла спать очень крепко, но кто открыл запертую дверь?

В городах на входных дверях всегда держали задвижки. Воры славились умением отпирать любые замки, я не знала, как они это делают, зато прекрасно помнила, как жаловались хозяйки, чьи дома навестили ночные гости и вынесли все самое ценное. Ворам ничто не мешало, и споры я слышала в собственной семье: мачеха постоянно ругалась с отцом, и каждый из них в подтверждение своей точки зрения вспоминал разные случаи. Спасало наш дом от краж то, что у нас было нечего красть… и задвижка, огромная и тяжелая, которую не сдвинуть, обитая металлом.

Конечно, к каждой двери есть несколько ключей. Ни один мастер не делал замки с единственным ключом, обычно изготовлял два-три запасных, бывало и больше. А у меня в комнате заедал замок и ключ торчал в скважине, однако это не помешало войти ко мне. Но кому?

Я была согласна с доктором. Это инсценировка. Так выглядит, будто поварята пошутили и ждут, чем все закончится. Закончится плохо. Уже все скверно, уже смерти, две смерти, кто будет следующим? Я, но почему я не умерла там, в лесу, какая была возможность! Кому так нужно избавиться от меня, или мне только кажется, что цель – я, а на самом деле все иначе?

Хотел бы кто – мне много не надо. Острый нож, веревка на шею, я даже не смогу сопротивляться. И испугать меня легче легкого. Но зачем?..

Двор был пуст. Ни души, ни звука. На мгновение спадала снежная пелена, и я видела горы снега возле построек – ни единого следа, все замело, замерло, мир вымер. Исчез, и я единственная, кто остался в живых.

Я единственная, кто еще жив. Кто еще человек. Все кругом здесь – не люди. Собрались в кружок и сели, помахивают хвостами, скалятся, предвкушая новую жертву. Или я уже такая же, как они все?

Нет, сказала я себе, невозможно. Были бы земли не королевскими – еще так-сяк, но сюда в любой момент может кто-то приехать – и не один, вооруженный, с обученной и жестокой охраной, и у того, кто приедет, власть и огромные полномочия. И доктор, и майор, и тот третий полицейский, они ведь не могут быть все заодно?

Ясные, куда я попала и что теперь делать? Дверь я запру, но это ничего не изменит. Уже не изменило, вероятно. Могла ли я ранить Летисию? Полно, да человеком ли я бегала по лесу?

Я провела рукой по стеклу и внимательно посмотрела на пальцы. Руки, обычные руки, но что я ожидала увидеть и кто мне сказал, что оборотень знает, что он – зверь? Кто же я? Когда со мной это случилось и почему я так спокойна, потому ли, что знаю – обратного пути у меня нет?

На окно намело снега, несколько дюймов, почти треть фута. Что будет завтра? Вернется ли Филипп? Он встретит того, кто ходит по лесу, того, кто не тронул меня, кто спас меня, так кто это был и что делал в лесу мой муж? Следил за нами? Искал кого-то? Жаждал кого-то убить?

Я закрыла глаза. Меня туда тянет. Сердце колотится бешено, отдается в ушах частым эхом, похожим на размеренный быстрый стук. Меня неимоверно влечет туда, где луна плывет за темными облаками и свет ее растекается неверным пятном по низкому небу. Сегодня ведь та самая ночь.

Меня манит девственный снег, такой мягкий, такой холодный, бодрящий, дарящий ощущение перерождения. Там свобода, там можно выбежать на поляну, оставить четкие следы сильных лап, задрать голову к небу и выть, выть, оплакивая то, что я уже и не помню…

Раздался сильный удар, еще один, и я вздрогнула, словно вернулась в реальность. Кто-то очень хотел войти, стучал долго, я слышала этот стук и приняла за иллюзию или бред.

– Простите, миледи. – Доктор был серьезен, губы сжаты, на плечи накинут белоснежный халат, в руках – небольшой чемоданчик. – Ваш супруг просил меня осмотреть вас. Надо было сделать это, возможно, раньше. Учитывая, что могло с вами произойти…

Он вошел, не дожидаясь моего разрешения, но я и не думала ему запрещать. Или он такой же, как все они, или я такая же, и тогда он мне чем-то поможет. Убьет, облегчит страдания, неважно.

Табаком пахло сильнее, чем прежде. Доктор курил, и курил много. Я не знала, что это значило – беседа, волнение, попытка убить тянущееся патокой время.

Значит, они говорили обо мне. Муж меня боится, у него есть основания, это все неспроста. Буду я возражать и противиться этому осмотру? Кричать, настаивать, чтобы муж сейчас же явился сюда и все объяснил?

– Вы хорошо помните, что было в лесу, миледи?

– Нет, – сдавленным голосом ответила я. – Мне казалось, что помню, но нет. Здесь нет ширмы.

– Вам не нужно раздеваться, миледи. Подойдите сюда, встаньте прямо и вытяните руки перед собой.

Он поставил чемоданчик на прикроватный столик, достал несколько крупных свечей – я улыбнулась: как доктора предусмотрительны, – зажег их, обтер руки белой тряпкой.

– Закройте глаза. Коснитесь указательным пальцем кончика носа. Теперь другой рукой. Великолепно.

Доктор отдавал распоряжения, я их выполняла и думала о другом. Еще пару дней назад у меня началась бы истерика – зачем нужен этот осмотр, что подозревает мой муж, я потребовала бы присутствия кого-нибудь из прислуги. В эту минуту я была готова обнажиться, лишь бы мне сказали и доказали, что я – все еще я. Или больше не я, и это была бы определенность.

Летисия могла войти ко мне ночью. Я не сомневалась, что у нее был запасной ключ. А еще я была уверена – она умела открывать замки. Она следила за нами всеми. У нее были развязаны руки, она несла ответственность перед нашим отцом. Я часто задавалась вопросом, как смотрят на это мужья, но никогда не спрашивала ни отца, ни сестер, ни Летисию. Она умела, наверное, очень многое, я даже сотую долю представить себе не могла.

А еще? Филипп, он же дворник. Знает все ходы и выходы в усадьбе. Маркус, этот призрак, его опять нет, но он есть, я все время забываю о его присутствии в доме.

– Голову чуть выше, миледи. Можете открыть глаза, если хотите.

Я помотала головой. С закрытыми глазами было легче. Руки доктора были мягкими, а пальцы – сильными, движения четкими. Мне не было больно, не было стыдно. Я подчинялась и была готова делать это до конца своих дней, только бы услышать приговор уже перед самой смертью, а до этого быть уверенной, что все хорошо.

Я хочу умереть от старости. Когда настанет срок.

– Теперь – простите, но мне придется быть с вами… врачом. Может быть неприятно, если почувствуете боль, непременно скажите, а неприятное нужно потерпеть.

Доктор через одежду сильно сдавливал мои плечи, переместился на предплечья, потом на запястья. Он не пропускал ни дюйма моего тела, и это меня так удивило, что я открыла глаза и увидела, что он смотрит мне в лицо не отрываясь. Глаза его блестели желтым в свете свечей, а сладкий запах дорогих заморских сигар вводил меня в некое подобие транса.

– Все хорошо, миледи, так и должно быть. Благодарю вас, и простите, но дальше я буду еще больше врачом.

Это просто осмотр. Врач исполняет свой долг, не всегда пациенту приятный. Несмотря на то, что мы с сестрами никогда не покидали дом без сопровождения, осматривали нас регулярно. Я читала достаточно тех самых неправильных книг, чтобы знать, зачем и почему это делали. Запертая на сто замков в своей комнате девушка может доставить немало хлопот своим невоздержанным поведением, пусть и вскроется это в законном браке. Одно время я страдала из-за периодических болей, и семейный доктор, бравший за визит непозволительно много денег, изучил меня всю, от и до. К врачам я относилась с пониманием, заранее прощая любую вольность, но смущаясь от мысли: если все воспринимают их не как обычных людей, как им с этим живется?

Боли не было, только не самые приятные ощущения в местах ссадин. И стыд, который я усиленно и успешно гнала. Голова кружилась, мне безмерно хотелось лечь и уснуть.

– Вы женаты, доктор?

– М-м? Еще нет, миледи. Это комплимент или упрек?

Доктор прощупывал мой живот, это было щекотно.

– Любопытство. – Ясные, что я говорю? Как я посмела задуматься о подобном, не то что расспрашивать постороннего мужчину? – Ваши пациенты для вас ведь не…

Доктор засмеялся и добрался до моих бедер.

– К этому не сразу, но привыкаешь. Нет, для меня вы сейчас не молодая привлекательная женщина, леди и жена моего друга, а пациент, и признаюсь, не будь вы молодой привлекательной женщиной и леди, мне было бы проще в разы, я просто приказал бы вам обнажиться. Но увы, меня сдерживает этикет, такая досада, ведь не бывает титулованных докторов… Повернитесь и встаньте лицом к зеркалу.

– Зачем это? – вяло поинтересовалась я.

– Скажу после осмотра, иначе вы испортите мне результат. Вы вздрогнули, я могу посмотреть?

Я действительно скривилась от боли, еле сдержав вскрик. Результат одного из падений там, на скользкой дороге, когда Филипп вел меня в усадьбу, – кажется, последнего, после которого я согласилась, чтобы он меня понес.

– Да, разумеется.

Я упала боком и ударилась бедром о заледеневшую кромку накатанной колеи. Ушиб саднил, но не до такой степени, чтобы я обращала на него внимание. Доктор опустил мою юбку, отошел к столику, вынул из чемоданчика баночку, открыл ее, и по комнате разнесся сильный запах камфары. Затем он достал из металлической коробочки несколько стеклянных палочек и сосредоточенно выбрал из них подходящую, избегая смотреть на меня.

– Не сильный, но обширный ушиб, миледи, полагаю, вы неудачно упали. – Я кивнула. – Пахнет не слишком приятно, но поможет скорее зажить.

Ссадина была на том месте, которое видели лишь служанки и доктора. Я подумала, чувствую ли смущение, и пришла к выводу, что немного. Меньше, чем могла бы испытывать, к тому же мазь приятно холодила кожу, а наносил ее доктор стеклянной палочкой.

– Так все же, – внезапно спросила я, чтобы окончательно перестать думать о том, куда исчезло мое чувство стыдливости, – вы с моим мужем друзья?

Глава восемнадцатая

– Сначала вы ушли от ответа, теперь проговорились.

Была ли на то причина или лорд Вейтворт сам дал понять, что мне можно знать об их дружбе, когда при мне обратился к доктору по имени? Но вряд ли это было сознательно сказано, больше вырвалось против воли.

– Мы были друзьями, когда были детьми, – сдержанно ответил доктор. – Сейчас… наверное, да. Я надеюсь на это.

– Вы поссорились?

– Нет, миледи. Но люди меняются, а друг – это тот, ради которого готов рискнуть жизнью.

– Значит, вы рисковали?

Была ли Летисия моим другом, и если да, то кого же я потеряла? Человека, преданного мне безгранично, или верного слугу, к тому же не моего? Сколько платил ей отец за то, что она следовала за каждой из нас… до самой, как оказалось, смерти?

– Не я, миледи, ваш муж. Благодарю вас, надеюсь, я не причинил вам боли. Ничего, кроме ушибов, я не заметил, но они не требуют моего вмешательства. Если будет беспокоить та ссадина на… бедре, скажите.

Я перевела дух. Мне не было ни приятно, ни неприятно – просто осмотр врача, никаких отличий от осмотров других докторов, но я не сказала, конечно, этого вслух и села на кровать.

Голова продолжала кружиться, стены плыли перед глазами. Мелькнула мысль, что я совершенно не воспринимаю молодого и интересного внешне доктора как мужчину, и от этого мне стало смешно.

После осмотра меня испугало собственное поразительное равнодушие, но затем я решила, что врачи не ради красоты носят белый халат. Это самое верное средство перестать быть простым смертным, и доктор не зря надел его.

– Так зачем вам понадобилось зеркало?

– Я смотрел на вашу реакцию. Если бы я задел серьезную рану, вы бы изменились в лице.

«Жестоко, но, наверное, очень действенно…»

– Мой муж спас вам жизнь?

Я понятия не имела, зачем я все это спрашивала и какое отношение мои вопросы имели к происходящему. Доктор обработал ссадину, ничего не сказав, кроме того, что на мне не было ран. Вероятно, мне стоило убедить его, что я оставлю без внимания, если меня будут касаться руки обычного дворянина, и разрешу провести полный осмотр? Или рана, если бы я ее сама не заметила, причинила бы мне сильную боль, если бы ее кто-то коснулся? Уверен ли доктор в конечном счете в том, что со мной все в полном порядке?

При чем здесь мой муж?

Доктор сложил инструменты обратно в чемоданчик и стоял напротив меня, скрестив руки на груди. Казалось, он вспоминал нечто очень важное, потому что губы его то и дело против его воли пытались сложиться в улыбку. Тени делали его лицо острым и почти нечеловеческим, а я рассматривала его бесцеремонно, в упор.

– Мы были дружны с самого детства, миледи, – негромко заговорил он. – Лет с семи? Восьми? Ваш муж уже тогда грезил о военной карьере, а я – о медицине, и как-то так вышло, что мы решили – служить будем обязательно вместе. На врача учиться намного дольше, но мы были готовы к тому, что восемь лет мне придется провести в университетских стенах… Даже не думали, что такой срок станет помехой дружбе, а ведь эти восемь лет были равны нашей прожитой жизни…

Мне было легко представить мальчишкой доктора, но не лорда Вейтворта. Был ли он ребенком? Конечно же да, но каким? Я затруднялась ответить.

Доктор отошел к окну, задернул штору, но не полностью: оставался просвет, в который видно было и снег, и пустой двор, и небо, только отличить последнее от земли было нельзя.

– Здесь всегда такие зимы, миледи. В иной год снег лежал уже поздней осенью, потом таял, потом выпадал снова. Меня не было много лет. Сейчас кажется, что зимы уже не настолько суровы, но, может быть, я ошибаюсь. Мальчишками мы гоняли на лыжах – от усадьбы до села и обратно, через лес, напрямую. Зимой это просто, когда замерзают ручьи. Их много, они быстрые и глубокие. И ледяные даже летом, вода такая холодная, что ее невозможно пить.

Мой муж бегал с другом по лесу на лыжах, как… какой-нибудь крестьянский мальчишка. Это не укладывалось в моей голове, хотя вряд ли я чему-то уже могла удивляться. Лорд Вейтворт, сам будто сотворенный из глыбы льда. Неужели он умеет смеяться?

А сейчас все покрыто снегом. Если мой муж умеет ходить на лыжах – как странно, я не заподозрила бы в нем это умение – что за проблема для него вовремя сдать королевским сборщикам подати?

– Мы ставили силки. Разоряли птичьи гнезда. Пускали кораблики по ручьям. Думали поступить на службу во флот, но отец Виктора был лордом-рыцарем, это плохо сказалось бы на его репутации, ведь у нашего короля флота нет… пришлось менять планы.

Силки, разоренные гнезда, как это похоже на то, что происходит со мной. Ноги увязли, не выпутаться, и клетка вместо уютного безопасного дома.

– Кавалерист должен уметь отменно ездить на лошади, – продолжал доктор, уже не скрывая улыбки. Детские воспоминания у всех такие разные, подумала я. – Мы выпрашивали у отцов лошадей и удирали как можно дальше от дома, и как же нам за это влетало!

Одна из моих сестер ребенком упала с лошади и едва не покалечилась, да и я предпочитала верховой езде экипажи, так что я покивала в ответ.

– Мы мечтали, что подрастем и начнем учиться стрелять. Отец сказал мне тогда: «И не мечтай даже!» – но когда нас останавливали запреты?

Какая разница между детством у них и у меня. Конечно, их наказывали за непослушание, но они имели возможность ослушаться. И у меня родятся дети, как будут расти они, каким отцом будет лорд Вейтворт – похожим на моего или нет? Буду ли я похожа на мать, на мачеху или здесь, в глуши, вдали от внимательных осуждающих взглядов соседей, я смогу дать детям чуть больше свободы и радости, чем имела сама?

Доктор снял халат, свернул его, положил рядом с чемоданчиком.

– Строгость родителей идет нам на пользу, миледи, но мой отец так и не узнал в тот раз, что мы устроили скачки по лесу… Я думаю, моя лошадь попала ногой в один из ручьев, а может быть, в какую-то норку. Была поздняя осень, снег еще не лег, лес усыпало листьями так, что и дороги не разобрать, а мы не знали тогда, как опасно не рассчитать силы – не свои, лошади. Мне было одиннадцать, и справиться я не смог. Испуганная лошадь рванулась в сторону, я вылетел из седла, скатился в овраг, довольно глубокий.

То, что в лесу видела я, пугало другим. Дикие звери, холод, ветер, снег – я знала, что могу заблудиться, замерзнуть, на меня может кто-то напасть. Если бы я наткнулась на присыпанный снегом овраг и провалилась туда, меня уже ничто не смогло бы спасти.

– Виктор… Лорд Вейтворт вытащил меня, но сам поранился. Я перевязал рану как мог, мы вернулись в усадьбу, и ничего не случилось – я так думал, но ночью я проснулся от суеты в доме и стонов. Вы спрашивали про сепсис, миледи. Страшная вещь.

Вот, значит, как. Я медленно кивнула. Доктор преувеличил, говоря о спасении жизни, но тогда обоим было одиннадцать, все выглядело совершенно иначе.

– Но ведь он выжил?

– Конечно, – улыбнулся доктор. – Но рана ему аукнулась, как видите. Он пробыл в армии сколько смог… долгое сидение в седле не для него. И хромота, которая его донимает в плохую погоду… Это случилось из-за моей перевязки, миледи, это моя вина, и мне казалось, что он мне так этого и не простил, – добавил он тише и заметно грустнее, – но, видимо, я ошибался.

Сложно помнить, что было так много лет назад, особенно в детстве, когда мир вокруг совсем не такой, какой есть. И так легко найти виноватого в своих бедах.

– Вашей дружбе пришел конец? – спросила я. – Сразу после этого случая?

– Разумеется, нет. Я навещал его, все было как раньше. Разве что наши отцы сдались и стали обучать нас ездить верхом уже по-настоящему. Потом я уехал учиться, а Виктор поступил на службу в королевскую армию, но когда я вернулся… что-то оказалось не так.

– Прошло много лет, – мягко заметила я, – когда вы говорили, что восемь лет – это целая жизнь, вы не были так уж неправы. Может быть, дело было не в вас и не в нем, просто вы изменились? Оба?

– Все может быть, – поморщился доктор, – но причина, по которой Виктор оставил карьеру военного, замаячила у него перед глазами – в моем лице… Не так легко делать вид, что корень твоих бед прощен, а мечты забыты. Я был на него не в обиде… до этого дня, когда, возможно, я понял, что заблуждался по поводу его отношения ко мне. Несмотря ни на что, ваш муж – хороший человек, – закончил он.

Жалел ли он о своей откровенности – я не понимала, он больше не взглянул на меня, забрал чемоданчик и вышел, не напомнив мне, чтобы я заперла за ним дверь.

Я словно очнулась. Все это время я была – не я. Я могла расспросить о многом – о семье моего мужа, о том, что ему важно и дорого, о том, что я могу от него ждать. О лесе, наконец, о легендах, которые противоречили тому, что было написано в книгах. Вместо этого я завороженно слушала историю, которая не имела ко мне отношения. Последние слова доктора вернули меня на землю, и они пугали больше, чем все, что было до этого.

Исчез табачный запах. Табачный ли?

Несмотря ни на что…

Искренен ли был доктор со мной?

Несмотря ни на что.

Так на что же?..

Глава девятнадцатая

Доктор мог мне соврать. Сказать полуправду. Ту самую, в которую искренне будешь верить и которая станет в конце концов правдой, потому что истина умрет от простоты этой лжи.

Рана моего мужа могла иметь иную природу.

Я затрясла головой.

Он мог получить любое ранение в армии и скрыть это от человека, который был его другом. Без малейшего укора совести скрыть от меня. Доктор мог обмануть меня невольно или сознательно. Я никому, совсем никому не могла верить безоговорочно.

Тот некто, которого убил Филипп, тот, кто преградил нам дорогу, – это был не зверь, Филипп целился высоко и был хладнокровен. Значит ли это, что он видел уже этого некто, убивал тех, кто был похож на него?

Кто прячется за деревьями? Что кроется в таинственном лесу, в королевских угодьях, в которые нет доступа никому и за охоту в которых можно получить триста плетей? Кто водится в чаще, кто был в том охотничьем домике, чья кровь была на полу?

Я встала и заперла дверь. Как было бы замечательно, если бы никто меня больше не беспокоил сегодня. Я хочу сидеть в своей комнате, как будто меня нет в этом доме, хочу заняться чем-то… хотя бы платьем: надо доделать его, не думая о том, состоится бал или нет.

Я зажгла везде свечи, даже на стенах, и в моей комнате еще никогда не было так светло. Мне пришлось потратить немало времени, чтобы распутать шитье, а потом я поставила перед собой шкатулку и упорно складывала и сразу прикалывала булавками ленты, воссоздавая герб.

Мой муж способен спасти человека. Он сделал это, пусть сам и пострадал, и ему пришлось распрощаться с мечтами о службе. Если даже доктор ошибался, считая, что детские мечты так много значили для лорда Вейтворта, это все равно был поступок…

Когда-то он был другим, подумала я. Не тем, каким я его знаю. Он умел веселиться, идти на риск, а как еще можно назвать детские развлечения. И почему, вырастая, люди так сильно меняются? У них появляется что-то, ради чего они предают себя, и значит ли, что это что-то важнее, и есть ли подобное у меня?

А что есть у моего мужа? Должность лорда-рыцаря? Ответственность? Да что же ему мешает сдать эти подати, в сердцах воскликнула я про себя и воткнула булавку в платье с такой силой, что она пропорола слой лент и пригвоздила ткань к кровати.

И почему меня так это заботит, это не дело женщины, а причина в том, что я размышляю слишком много. Обилие мыслей не дает мне покоя, а должна быть лишь одна – как стать образцовой женой.

Я расправила ленты и присмотрелась. Герб можно было узнать, конечно, по очертаниям, и, может, спутать с любым другим его было бы так же просто, но мне результат нравился. Я ощущала нелепую радость, словно мой детский рисунок похвалили родители, хотя он годен лишь на то, чтобы швырнуть его в печку.

Сшивать ленты было нелегко, я исколола все пальцы, пытаясь делать стежки незаметнее, потом – украшая все это мелкими бусинами, я стояла перед кроватью на коленях, и тело затекло, мне не хватало хорошего стола, настоящего, за которым я могла бы работать. В доме было много свободных комнат, но я, обдумав эту идею, отказалась от нее. Лорд Вейтворт был со мной достаточно мил, чтобы я просила у него еще что-то, особенно если учесть, какие сокровища лежат в этой шкатулке.

«Что, если он отдал ее мне не просто так?»

У меня не было денег. У меня не было ничего своего, кроме одежды и теперь – украшений, которые стоили целое состояние.

«Можете распоряжаться этим, как захотите». Не «можете надеть» или «можете хранить драгоценности у себя». При свидетеле он заявил, что эти сокровища – не обычный подарок, это моя безраздельная собственность. Что он пытался мне этим сказать?

Мне нужно уехать? Этого хотела Летисия, и если это она проникла ко мне, если она оставила пятна крови, это прекрасный способ напугать и меня, и моего мужа. С этим, возможно, согласен лорд Вейтворт, и он не приказал мне напрямую, но почему? Кто-то рядом из тех, кто…

Кого уничтожат, если узнают? Может так быть, что вокруг все или почти все – проклятые оборотни и только мой муж остается еще человеком, и то потому, что королевский лорд-рыцарь – серьезный противник? Бросить вызов ему – значит разозлить самого короля?

Майор, доктор…

Особенно доктор. Тот, кому мой муж когда-то спас жизнь, а потом их пути разошлись и дружбе пришел конец. Юфимия, Джеральдина. Маркус, Филипп. Лорд Вейтворт ночевал в моей спальне, оберегая меня от них.

Я бродила по кругу, и работа не помогала отвлечься. Шить для меня было делом привычным, я не сводила взгляд с платья и старалась не коситься на шкатулку. Она больше не нужна была мне для работы, ее стоило убрать с глаз долой, мне не поможет забыться мысль, что в ней лежит шанс на другую, новую жизнь. Я запуталась, так быть не может. К чему моему мужу жениться на мне, чтобы тут же сплавить из дома?

Зачем ему вообще этот брак?

Я помедлила, прикрепила последнюю бусину, оторвала нитку и присмотрелась. Важно вовремя остановиться – так учили меня, когда речь шла о шитье и готовке, но и для других случаев это был очень дельный совет…

Я собрала шитье, провела несколько раз рукой по кровати, проверяя, не оставила ли где-то булавки. Повесила платье в шкаф, но прежде чем убрать туда же шкатулку, еще раз открыла ее и посмотрела на драгоценности. В комнате стало жарко – начали топить печь: либо вернулся Филипп, либо кто-то другой занялся растопкой.

Я вспомнила, что Филипп просил меня передать моему мужу, но, подумав, решила, что его поручение может подождать. Мы расстались не на самой хорошей ноте, и я с трудом представляла себе, что как ни в чем не бывало приду и сообщу пару хозяйственных новостей. Наверное, за последние дни я и так общалась с лордом Вейтвортом слишком часто, следовало избавить его от общества, которого он избегал.

Мне показалось, что метель унимается, потому что теперь весь двор можно было увидеть в деталях. Пока я шила, кто-то протоптал дорожку к воротам, а может быть, и заходил, даже Филипп мог вернуться. Что ему делать в лесу, и далеко ли он смог уйти по такому снегу, когда моментально засыпает следы и лыжню?

В дверь постучали, и, как мне ни хотелось одиночества, пришлось отпереть.

– Открою вам трубу, миледи, будет холодно, – с порога объявила Юфимия. – Там же, где бедняжка ваша, открыто окно, в доме стыло.

Я передернулась – не от холода, от осознания того, что недавно живой человек лежит теперь недвижимый, и сердце его не бьется, и благо что зима, снег залетает через окно и не тает, падая на мертвое тело. Мне все еще сложно было принять до конца произошедшее, я понимала, что ночью могу проснуться в слезах.

– Принести ужин, миледи?

Я отступила на шаг. Свечи дают причудливый свет, и это отблески, а не желтый цвет глаз. Юфимия улыбалась, мне померещилось, что она скалится и я вижу клыки.

– Молока, пожалуйста. Вы очень добры.

Я захлопнула дверь, облизнула губы. Я загнана в угол, мне нужно оружие, и неважно, что я не умею с ним обращаться. Мне страшно, я хочу исчезнуть отсюда.

Слух обострился, я слышала каждый шаг и понимала, что мне опять померещилось. Я накрутила себя до такой степени, что с криком метнулась в угол, когда с крыши сорвался снег и засыпал мое окно. Я чувствовала, как текут по лицу слезы, и сказать не могла, отчего они – из-за Летисии, ночи в лесу, усталости, страха уже пережитого или же предстоящего, из-за того, что в лицах людей мне чудились монстры.

Юфимия вернулась, поставила на прикроватный столик молоко, покачала головой. Она долго мялась, не решаясь начать говорить, потом все же осмелилась:

– Доктор еще не лег, ваша милость, как бы сказать ему, что вам нужно успокоительное. Я пришлю Джеральдину к вам.

– Нет! – выкрикнула я. Одной безопаснее, мне никто не нужен. – Я буду спать одна.

– Как скажете, миледи. – Юфимия поджала губы, и опять мне почудилось, что она скрывает клыки. – Помочь вам раздеться?

Это было излишне, но я так вымоталась, что только кивнула. Пусть, и если она заметит какие-то раны, которые мог пропустить доктор, она скажет или же нет. Я утирала беспрерывно текущие слезы, покорно дала себя переодеть, выпила молоко и легла, свернулась калачиком под одеялом. Меня бил озноб, и Юфимия принесла горячие камни, положила их мне в кровать, завернув в куски ткани.

– Все же я бы прислала вам Джеральдину, – проворчала она. – На вас лица нет.

Я замотала головой. Мне хотелось, чтобы она ушла, немедленно. Сию же секунду. Но Юфимия долго гасила свет, задергивала шторы, как будто нарочно ждала, что я не выдержу и усну.

Наконец дверь за ней закрылась, я выждала пару минут, поднялась с кровати, подтащила к двери стул, помучилась с замком, но заперла дверь на ключ. Теперь, впрочем, мне и этого казалось мало, поэтому я открыла шкаф, вытащила одну из лент, привязала один конец к ручке, второй – к самой большой вазе. Цветы увяли, всем было не до них… Я коснулась пальцем поникшего бутона, думая, что это – знак внимания, местные обычаи, что-то, что лорд Вейтворт вычитал в книгах по этикету. Ах да, он ведь их даже не открывал…

Я боялась, что не засну, но пелена накрыла меня с головой моментально, и вроде бы я только что закрыла глаза, как пробудилась от какого-то звука, и сна не было совсем, будто я не спала. Я прислушалась – тишина.

Нет. Нет-нет-нет, кто-то ходит по дому. Кто угодно, в усадьбе много людей, половину я не видела никогда и, может быть, не увижу.

Что-то хлопнуло, по звуку похоже на створку окна. Я рывком села, подтянув одеяло. Сон мой здесь был очень чутким – что-то с этим домом было не так.

То ли шаги, то ли шуршание, то ли стон, то ли снова мне кажется, но, как я ни убеждала себя, что есть кому меня защитить, спокойнее не становилось. Мой муж мог прийти ко мне в эту ночь, как ранее, так почему он не поступил так сейчас?

Все стихло, и это пугало еще сильнее, словно кто-то там, за дверью, ждет, пока я сомкну глаза, чтобы добраться до меня, беззащитной и спящей. Я сидела, понимая, что больше не усну.

И бодрствовать, ожидая конца, у меня тоже не было сил.

Я вскочила, сходя с ума от испуга, бросилась к двери, оттащила стул, дрожащими руками дергала ключ, он выпал, я упала на колени, нащупывая его в темноте, и не помнила, как выскочила в коридор. Вслед мне донесся грохот упавшей на пол и разбившейся вазы.

Где-то там среди прочих комнат была спальня моего мужа. Я бежала к заветной и запретной двери, путаясь в подоле ночного платья, босая, вне себя от страха, забывшая все, чему меня учили, что втолковывали столько лет. Если в этом доме был хоть один человек, которому я могла верить, тот, кто имел надо мной больше власти, чем сам король как над подданной, я готова была отдаться его воле – что бы дальше ни произошло.

Я почти налетела на лорда Вейтворта – он стоял в дверях и держал в руке что-то, похожее на пистолет, и застыла, закрыв рот рукой, боясь взглянуть на собственного мужа. Я сознавала, как все это выглядит и как он расценит мой приход в его спальню.

– Миледи?

Прикосновение не было ни грубым, ни властным. Я вздрогнула, так и не подняв головы. Лорд Вейтворт выпустил мое плечо.

– Что случилось?

Я помотала головой, но я обязана была объясниться.

– Я уронила вазу, милорд. Мне страшно.