Текст книги ""Фантастика 2026-63". Компиляция. Книги 1-18 (СИ)"

Автор книги: Антон Агафонов

Соавторы: Татьяна Кагорлицкая,Оксана Пелевина,Даниэль Брэйн
сообщить о нарушении

Текущая страница: 229 (всего у книги 297 страниц)

– Здесь же никто не умирал, – добавила я и в собственном голосе услышала отчаяние, – считайте, что мы это установили. Пойдем посмотрим. Да, а дверь. Вы говорили, что дверь в особняк была открыта, когда внутрь вбежал парень за девушкой. А теперь она закрыта?

Вадим кивнул, мы шли по тропинке молча, готовясь сами не понимая к чему, и вот особняк предстал перед нами во всей красе – несмотря на недоверчивость по отношению к «старине», при довольно твердой позиции «не все старинное есть ценное», я признала, что дом Березиных был если не памятником архитектуры, то действительно любопытным строением, и лучше бы ему было долгие годы медленно умирать именно таким – покинутым, таинственным и зловещим.

Ни фото, ни старая кинопленка не передавали, насколько он вписывался в природу. На самом деле наоборот: это природа в него вписалась, превратила в шедевр, живописно украсила сочными пятнами мха, пустила по стенам вьюнки и трещины. Время застыло, деревянные рамы покосились, но уцелели, стекла были местами выбиты – ливни, град, ветра и ветви деревьев их не пощадили, нижние этажи заколотили досками – и очень давно, когда закрыли санаторий, чтобы люди не совали носы и прочие не лишние части тела куда не надо. Никто не пытался выбить доски – как непохоже на людей! – и мхи с вьюнками надежней любых замков сковывали почерневшее дерево и растрескавшиеся кирпичи.

– Мебель делают из опилок, а доски и заборы – из дерева, – невпопад хохотнула я. – В какую дверь они забежали?

Вадим указал на единственную дверь – других вариантов и не имелось. Когда-то ее покрасили белой краской – в те времена, когда красили все, что могло быть окрашено в принципе, а сейчас о рвении руководства санатория говорили лишь скукожившиеся в крошечные свитки желтые ошметки. Я подошла ближе, рассмотрела крыльцо, саму дверь, повернулась, с недовольной миной покачала головой.

– Если вдруг увидите что-то за моей спиной, хоть кивните… Дверь открывается наружу, замка в ней нет, зачем тогда вы таскаете столько ключей? Вы здесь были не так давно, и это вы частный сыщик, не я, какие выводы?

Вадим не двигался, ближе не подходил, зрение у него было острое – меткость эльфов вымысел, хотя черт знает, может, никто не учил их стрелять из лука, но в среднем эльфы, как и оборотни, не теряли зоркость на протяжении всей жизни. Мне показалось, он досадует, но еще я не верила тому, что он не увидел этого раньше. Значит, просто мне не счел нужным сказать.

– Мох и растительность повреждены, я это вижу, – стараясь сохранить голос ровным, сказал Вадим. Мои полунамеки-претензии ему не нравились, и это было по-человечески понятно, меня бы тоже взбесил подобный наезд. – Дверь открывали, спасатели так точно, напрасно вы удивляетесь, вы же помните, что территорию прочесали вдоль и поперек не по одному разу. На чем вы пытаетесь меня подловить?

До этих слов ни на чем не пыталась.

Глава 4

Следы на крыльце оставила поисковая группа. Призраки, черт их побери, не могут распахивать двери. Версия небезынтересная и небесспорная: клюка, сумка, хоть сундуки с золотом – часть самого призрака, каким мы его помним или же представляем. Разные люди рядом с одним и тем же призраком в одно и то же время могут увидеть разное, возможно, Вадим видел то, что вообразил.

Ни подтвердить, ни опровергнуть мою гипотезу было некому.

Мы осторожно пробирались по стылому, пропахшему сыростью, солью и птичьим пометом зданию, сильнее всего опасаясь гнилых досок и плохо держащихся кирпичей. Не так давно здесь шастали люди – в заброшках легко понять, что кто-то наведывался, по еле заметным признакам. Потревоженный прах мертвого здания – материя тонкая, даже чересчур.

– Наверх поднимались спецы МЧС, – остановил меня Вадим у лестницы. – Мне кажется, стоит им доверять. Вы спрашивали про ключи, они в основном оттуда, от верхних комнат. Все кабинеты администрации закрыты, я интересовался почему – а просто потому что замки работают до сих пор и что бы не запереть. Мне отдали ту же связку, которая была у спасательной группы.

Перила с лестницы то ли сняли, то ли украли – кто разберет, заброшенные здания всегда страдают от человеческой алчности, и мне казалось, что разоренные дома помнят каждого, кто вырвал у них кусок плоти. Защищая себя, они скалились черными проемами окон на любого, кто приближался, но эта заброшка пока что присматривалась к нам.

– А лестницам доверять не стоит, – согласилась я, относительно удовлетворенная его ответом. Но лишь в части связки ключей. – Давайте расставим все точки над «i» – я не подозреваю вас ни в чем, но кое-что мне не нравится, и нам лучше выяснить все до того, как мы наделаем тьму ошибок. Вы уверены, что видели парня, который вбежал за девушкой в белом платье именно в эту дверь? Открытую дверь?

Мой вопрос звучал обидно, и я восприняла долгое молчание Вадима как немой упрек. На крыше скопилась влага и теперь просачивалась сквозь щели, здание словно дышало и само было как призрак. То ли живое, то ли нет. Потом померещилось, что стучат старые ходики, и я вздрогнула, но это какая-то птица далеко отсюда долбила, зараза.

– Я понимаю, насколько это…

– Странно, – подсказала я, рассчитывая, что зарождающийся конфликт мы таким образом уладим.

– Нет, – резко перебил Вадим. – Противоречиво. Пожалуй, – он опять помолчал, – именно эта дверь и была причиной того, что я так испугался.

– То, что должно быть таким, как мы привыкли, но вдруг оказалось не таким, пугает больше всего?

Я смотрела в пыльное стекло. Снаружи оно было грязнее, чем изнутри, об этом позаботилась цивилизация; я была убеждена, что если проведу пальцем по внешней стороне окна, то соберу всю таблицу Менделеева. Я отошла от лестницы, заглянула в дверной проем. Большое светлое помещение с высокими потолками, когда-то здесь была библиотека, а может быть, красный уголок, а какое назначение задумывал архитектор – кто знает.

Накрапывал дождик, и редкие капли оставляли на стекле четкую мелкую печать. В здании пахло забытым временем – его закрыли на сто замков, я потянула носом, и мне почудилось, что даже едкий больничный запах еще висит в законсервированном воздухе, и потягивает из кухни пресной пригорелой рисовой кашей.

Жаль, что скоро этой прекрасной тайне настанет бесславный конец. Жаль, что ничего нельзя с этим поделать.

– В детстве у меня был сосед по подъезду, – нехотя проговорил Вадим, смотря не на меня, а на остатки росписи на стене: пионер с горном дует в ухо пограничнику с медведем на поводке. – Добрый дядька, веселый… Он, даже когда напивался до скотского состояния, вреда никому не причинял. Не скандалил, не дрался, шел домой со стеклянными глазами и ложился спать. Но как же я его пьяного боялся – если видел, бежал подальше со всех ног. Не знаю почему, он так годами пил, никогда и ни у кого с ним не было никаких проблем, лет через пять после нашей первой встречи я уже мог бы сообразить, что ничего он мне не сделает.

Я размеренно кивала, понимая, о чем он. Прояснять это я не бралась, но эмоции были знакомы. Парализующая жуть, иррациональная настолько, что страшно больше от того, насколько она необъяснима. Вадим так и стоял на месте, я обходила по периметру небольшой зал и ничего, конечно же, не находила, как ни всматривалась. Ничего, кроме оброненной зажигалки. Я подняла ее, показала издалека Вадиму. На ней были изображены потертая елочка, символ года по восточному календарю и две последние цифры нынешнего года.

– Еще работает. Кто-то из спасателей выронил. Думаю, бесполезно, мы ходим около часа, призрак бы показался за это время, будь он здесь. Ему и так тоскливо, а толпа, которая искала Ломакина, проходила, наверное, сквозь него не один раз. Представляю, как он был разочарован…

Я сунула зажигалку в карман, Вадим указал кивком на выход, и я поплелась за ним.

– Если Ломакин жив, в каком случае он увидел бы призрака? – спросил Вадим.

– Если он такой же, как мы, – ответила я, не раздумывая. – Это напрашивается, это азбука, но есть и еще версии. Когда вы его видели, он был жив и бежал за девушкой – но это вам так казалось, на самом деле…

– Он просто вбежал в здание? И куда он потом делся?

Вадим резко остановился на пороге и обернулся. С улицы в затхлость дома врывался свежий воздух, но смрад умершего особняка так легко не сдавался, выталкивал свежесть обратно, а мне захотелось вытолкнуть Вадима, чтобы больше не дышать этой пылью времен.

– Возможно, – буркнула я. Ломакин исчез с порога – мне самой хотелось исчезнуть, кто бы объяснил почему. – Он мог не бежать за кем-то, а убегать от кого-то. От вас, если он вас заметил. Тогда объясняется открытая дверь. – И не объясняется ничего больше. – Тогда надо искать, как Ломакин мог покинуть территорию, потому что… господи, да выпустите меня из этого склепа! Потому что камеры, забор и колючая проволока, потому что я точно так же, как вы, доверяю работе полиции и МЧС. Они не могли пропустить ни труп, ни спрятавшегося человека. Я скажу больше: я думаю, что есть некий лаз и через него до сих пор проводят туристов.

Я быстрым легким шагом направилась по тропинке к бетонной ограде. Вадим вышагивал за мной, не спрашивал ни о чем, и я полагала, что он в своем деле достаточно профи, чтобы не проговаривать ему очевидное.

Мы не нашли в сети никаких предложений турфирм, но ни один гид никогда не признается, что водит туристов на закрытую территорию. Этот санаторий не первый и не единственный, где бродят сталкеры, камеры можно вычислить и постараться их обойти, а в социальных сетях куча групп, куда можно попасть только по приглашениям и только по ручательству надежных людей.

– Если мы обнаружим лаз, придется бросать все и отправляться в полицию, – с досадой вздохнул Вадим, и я безразлично дернула плечом – полиция так полиция. – Такая у меня с ними договоренность. Нас никто не обвинит в проникновении, мы здесь легально. Но им нужно будет еще раз обследовать все и убедиться, что либо труп Ломакина вытащили, либо он сам каким-то образом вылез. Это бесславно завершит нашу миссию, породит тьму вопросов к нам и скорее всего не отыщет Ломакина, но такова процедура.

Настала моя очередь остановиться и наградить его снисходительным взглядом. Вадим долго стоял и хлопал глазами, пока не вспомнил.

– Вы же тоже…

– Да-да, – ухмыльнулась я и сложила руки на груди. – Даже обидно, что у вас такая короткая память на мое высшее образование, вышло, что я получала его совсем уже зря. Будьте оптимистичнее, если мы найдем лаз, это будет уже кое-что, особенно если следом за лазом найдется труп и будут установлены причина и время смерти. Заодно можно будет рассказать дознавателю про ваш прошлый визит, умолчав, конечно, о призраках, но кто знает, вдруг вы и в самом деле застали сталкера. На нем же не написано, Ломакин он или нет. Не то чтобы полиции это жизненно важно, но, может, они захотят найти тех, кто регулярно ходит туда, куда их не приглашают.

Мы пошли дальше. Безлюдная территория казалась огромной, под сенью сосен было мрачно, того и гляди выскочит какая-то тварь и протянет к нам лапищи, и меня подмывало или громко разговаривать, или свистеть, или лупить по кустам первой попавшейся палкой – производить любой привычный мне шум, потому что тишина давила могильной плитой на мою крепкую в общем-то психику.

– Вы не знаете, какая птица тут ночами орет? «Уху-у, уху-у», – передразнила я. – Точно не сова, я проверяла. Специально искала вопли сов.

– Кольчатая горлица, – без запинки отозвался Вадим. – Ага, голубь. У нас в городе они хотя бы не такие крикливые.

Я кашлянула. Пожалуй, это была самая потрясающая информация за последние несколько лет и отгадка тайны, которая терзала меня годами, с тех пор как я впервые с родителями попала на юг, но разочарование было так велико, что лучше бы я и дальше маялась неизвестностью.

Вадиму мой удрученный вид понравился.

– Если Ломакин жив, я ему оторву голову, – сквозь зубы пообещала я. А я смогу, сил у меня хватит, и Вадим тревожно на меня покосился – я шучу или мне сам черт не брат, когда я злая. – Если он мертв, то вы видели сразу двух призраков, и тогда у нас вопросы к двери нараспашку и к трупу, который никто не нашел. А ведь труп должен подавать признаки своего существования, за две-то недели, но здесь не пахнет разложением. Давайте думать, где проход, почему его не обнаружили ни полиция, ни МЧС, ни поисковики, которые отлично натасканы на подобные вещи. Тут кругом бетонный забор, камеры, колючая проволока. А еще, если я верно помню то, что читала про санаторий, его затапливало, но пока мы идем, я не заметила ни единого болотца. Насколько хорошо вы разбираетесь в том, какие растения не переносят влагу?

Есть вещи, которые не принято спрашивать у людей, а есть вопросы, которые не принято задавать тем, кто людьми в полном смысле этого слова не является. Мне было безумно интересно, сколько Вадиму лет, и почему за всю свою долгую по человеческим меркам жизнь он не заинтересовался биологией, хотя про горлицу знал. Он был отличным детективом, в чем я уже успела убедиться, но в ботанике понимал ровно столько же, сколько я – в сопромате.

Мы обходили территорию и уверялись, что ни единая мышь не проскочит – никак. Мы искали и лаз в заборе, который могли упустить полицейские и спасатели, и заболоченные участки, но утешились только обнаруженными под толщей листвы ливневками. Пролезть в них могла крыса или даже некрупный кот, но мы не видели тут ни тех, ни других.

Безлюдье, беззверье.

Все камеры мы замечали – я специально высматривала, Вадим на мои выкрики беззлобно бурчал, что видел подробную карту и камеры охватывают всю территорию, «слепых зон» практически нет. Я все-таки технике настолько не доверяла, учитывая разросшуюся растительность.

– Ливневки очень старые, – Вадим присел и раскидывал листву наспех подобранной палкой. – Но с задачей справляются. Похоже, что когда отсюда съехал санаторий, их опять стало хватать.

– Опять?

Под ногами чавкало, сильно пахло прелью, даже гнилью, вода застаивалась и выходила из желобов, превращая палую листву и ветки в свою добычу. Я отошла и отерла кроссовки о траву.

– Да им больше века, – Вадим поднялся, отбросил палку и отряхнул руки. – Видите кирпичи? Первый хозяин этих мест обо всем позаботился. Здесь же были сплошные болота. Потом ливневки укрепили и забетонировали, – он постучал по краю кроссовком, я услышала характерный глухой звук. – Этим их сузили, но сейчас и такой ширины достаточно.

Небольшое подтопление – следствие недавних проливных дождей, через пару дней все подсохнет. Новым владельцам придется дренажную систему раскапывать и переделывать, чтобы не гулять по любезно оставленным предшественниками граблям, но это уже не моя головная боль.

– Куда эти желоба, интересно, ведут?

Мы потащились удовлетворять свой интерес и предсказуемо дошли до забора. Как раз до той части, которая уцелела с давних времен – конечно, сейчас с внешней стороны стояла бетонная плита, а прямо на ней среди завитков колючей проволоки красовалась и подмигивала нам красным глазком всевидящая камера, – но все равно от древних красных кирпичей веяло стариной.

Я помечтала – как будет здорово, если этот участок оставят как есть. Вьюны будто знали какую-то тайну и охотно делились ей – листья чуть шевелились, нашептывая, и удивительно умиротворяюще журчала вода. Слив проходил под старым забором, после его прокопали еще метра на три вперед, до ограды санатория, ныне на этом участке снесенной.

Я не выдержала, вытащила телефон и сделала несколько фотографий. Всегда хотелось поймать красоту, она так скоротечна, и пусть эти горы и это море переживет всех и вся, люди успеют везде приложить руку. Никто не сохранит эпоху на память, в остатках забора нет ничего, подлежащего государственной охране.

Вадим деликатно ушел из кадра, не стал мешать, я оценила его манеры. Ну или он был так же расстроен, как и я – мы в тупике, и никакого решения не находилось.

– Анна? – услышала я и выпрямилась, все же сфотографировав в макрорежиме красивый лист с застывшей капелькой воды. И словно в подтверждение моих слов о тщете всего сущего капля тут же стекла бесследно. – Анна, идите сюда.

Таким тоном обычно предупреждают о чем-то существенном. Я, поскальзываясь, обогнула забор, Вадим указывал на какие-то пожухлые тряпки.

– Вот это уже не похоже на след, оставленный взятыми «на слабо» пионерами, – подозрительно скупо заметил он. – А что это?

Больше всего «это» походило на сгнившее новогоднее украшение из тех, что вешают на двери домов. В нашей стране они не прижились, лично я полагала – они напоминают венки, кому хочется с порога превращать свой дом в ритуальное агентство.

– Венок? – пробормотала я, подходя ближе и рассматривая зеленые тряпичные ветки на кирпичной стене.

Их прикрепили намертво, на века, металлический штырь, вбитый между кирпичами, давно проржавел, но выполнял задачу безукоризненно. Переплетения мокрых тряпок, облезшая позолота, стертая надпись, поникшие, растрепанные неживые цветы.

– Это определенно венок. Траурный. – Я повернулась к Вадиму, осененная внезапной догадкой, но озвучить ее было непросто, и она могла оказаться таким же фальшивым следом, как и все прочие. – Знаете, что это такое? Кенотаф.

Глава 5

– Венки на обочинах дорог. Вадим, вы должны были не единожды такие видеть, – срывающимся от волнения голосом хрипела я, ощупывая находку. Хорошо, что на всей территории нет ничего живого, мало ли, кто мог свить тут гнездо. – И наверняка слышали про призраков, которые пугают водителей.

– Слышал и считал это чушью, люди не видят…

– Люди не видят, но придорожная пыль, морось, туман и свет фар формируют устойчивые контуры, – перебила я, перебирая выцветшие тряпичные листья и цветы и неприятно удивляясь проскочившему в тоне Вадима высокомерию. – То есть водителям не мерещится, так и есть. Скорбящие родственники, сами не зная, привязывают мертвых к месту их гибели, вместо того чтобы дать им спокойно уйти.

– И что хотят от водителей эти придорожные призраки?

– То же, что хочу сделать я. Я хочу снять венок и освободить призрака этого места. Прикрепили на совесть, но все равно непонятно: ни одного погибшего здесь мы не нашли. Вы не нашли, а ведь вы запрашивали полицейские сводки, ничего точнее не может быть.

Венок дополнительно прикрутили проволокой, она проржавела, но держала пластмассовую основу цепко, не оторвать. Или мне просто не нужно церемониться.

Вадим успел отпрыгнуть и негромко выругаться, плеснула под ногами вода, я оказалась вся перемазана, но продемонстрировала трофей с независимым и победоносным видом.

– Его можно сжечь и развеять пепел, но лучше отнести на могилу, и призрак покинет этот мир. Вопрос: чья это условная могила? Кто погиб так, что об этом никто не знает? Ни интернет… но черт с ним, с интернетом! – я, забывшись, взмахнула венком, и Вадим шарахнулся от меня снова. К его чести, на этот раз он промолчал. – Об этом не знает полиция. Значит, венок притащил кто-то в честь покойника вековой давности, но насколько возможно вытащить призрак спустя столько лет, либо… погодите, постойте.

Я застыла, держа венок на вытянутой руке. Вадим и так никуда не торопился, без всяких моих просьб, стоял, опустив руки, и мелкие капли щедро сыпались на нас с хмурых небес, а я даже не могла утереть лицо – руки были и заняты, и чертовски грязные.

– Кенотафы на дорогах не всегда вешают на месте непосредственной гибели, – произнесла я, чувствуя вину за акробатические трюки, которые заставила Вадима проделать, а потом не вытерпела и, извернувшись, почесала нос о рукав. – Но всегда вешают на месте аварии.

– Кто-то пострадал здесь, но умер в больнице? Поэтому в сводках не зафиксирована смерть на этой локации, – без разъяснений догадался Вадим, и я кивнула. Бесценно, что мы говорим на одном языке. – Все верно, если человек получил в общедоступном месте не криминальную травму, но скончался позже в стационаре или в машине скорой помощи, местом смерти запишут стационар. Осмотр если и был, то поверхностный, криминал не выявили, в возбуждении дела отказали, особенно если присутствовала куча свидетелей и тем более была видеозапись. А свидетели и видеозапись обязательно были, если это…

– Случилось на свадьбе, – закончила я.

От того, что мы напали на след, хотелось орать и прыгать на месте, но повод для радости был неуместный – чья-то преждевременная смерть.

– Вы видели девушку в белом платье. Я предлагаю попробовать отыскать ту, кто получила здесь несовместимую с жизнью травму. Думаю, что это произошло аккурат перед тем, как санаторий выкупили нынешние владельцы и закрыли проход на территорию. Два года назад? – и я критически оглядела венок, прикидывая его состояние. – Да, похоже. Если мы сделаем все оперативно, то уже вечером сможем вернуть бедняжке покой.

Невероятно гордая собой, я вручила Вадиму венок и, развернувшись, зашагала к выходу. Если нас видят на камерах, а нас видят, то придут в недоумение: нагулялись, залезли на дерево, обшарили все вокруг, оторвали грязный погребальный венок и тащат его собой, два идиота. Но мне заплатили в том числе и за то, чтобы я игнорировала насмешки людей, которых даже не знаю.

Нам должно было повезти хоть в чем-то еще, и едва мы дошли до машины, забросили венок в багажник и уселись, дождь ливанул стеной, скрыв все на свете. Я кое-как оттерла руки, лицо и куртку салфетками, завела двигатель, направила дефлекторы на враз запотевшие окна. Вадим достал телефон, я сидела, ожидая, пока поток теплого воздуха высушит лобовое стекло, и краем глаза косилась на экран.

Я видела, что Вадим открыл мессенджер, а не сайт, но угла зрения не хватало рассмотреть, что он пишет. Совесть меня вообще не глодала – в конце концов, мы делаем общее дело, и тайны между нами будут мешать, а не способствовать успеху. Подъедало нетерпение, но я могла только смириться и ждать.

Я хотела как можно скорее услышать звуки города. Шум дождя, шуршание шин, голоса и клаксоны. Заброшенный санаторий угнетал, и вроде бы я не должна так остро воспринимать потустороннее. Оно часть моей жизни, не то что у людей.

Потом я поняла, что дело в самой заброшке. Она хотела дожить свой век такой – всеми покинутой, пропахшей временем, теряющей кирпичную кладку. Она пыталась сказать нам, что не хочет пластической архитектуры. Стареть красиво здания умеют намного лучше людей.

Жаль, что я ничего не могла с этим поделать. Да что говорить, я даже с призраком сделать пока что ничего не могла.

Ехать было сложно, но я героически отказалась, чтобы Вадим сменил меня за рулем. Стеклоочистители гоняли потоки ливня по лобовому стеклу, а я удерживала капризный джип в колее и ловила себя на мысли, что только и жду, что пискнет мессенджер в телефоне и мы узнаем наконец, кто была эта самая девушка, погибшая у древней стены.

– Может быть, перекусим? – благоразумно предложил Вадим, когда мы спустились наконец в город и я начала наслаждаться долгожданным грохотом и привычной суетой. Люди бежали под разноцветными зонтиками, высоко задирая ноги, рекламные огни отражались в лужах, мерцали в дождливом мареве, и озябшие пальмы трясли намокшими листьями. – Это немного скрасит нам ожидание. Не то чтобы я отрицал, что я жду, что мне ответят, но еда нас отвлечет. Вы любите мясо?

– Мясо? – я картинно заломила бровь. – Я предпочитаю рыбу. Или птицу. А вы? Сторонник вегетарианской кухни?

Я поддела, потому что прекрасно видела – Вадим наваливает себе на шведском столе все мясное, что находит. Другое дело, что я не могла поручиться, сколько в его находках мяса, а сколько крахмала, и подозревала, что соотношение явно не в пользу говядины. Но сейчас я нацелилась на крутой рыбный ресторан, и плевать, что вид у нас – словно мы лазили по городской канализации.

Оборотни трескают мясо с кровью, а эльфы жуют одну траву. Легенды нагло врали, как и всегда. Все потому, что людям нужны какие-то шаблоны, но сложно упрекать в чем-то людей, когда мы сами попались в ловушку шаблонного мышления.

Мы съехали на побережье, и ливень остался в горах – непредсказуемый климат. Когда мы летели, за хребтом бушевала стихия, а мы наслаждались видами из окна, а стоило оказаться ближе к морю, как наше терпение начала испытывать гроза. Не удивлюсь, если сейчас солнце выглянет, а на горизонте возникнет смерч.

Почистив одежду и обувь, мы пришли к выводу, что нас уже не попросят с порога ресторана, и даже заняли столик с видом на море, недовольное чем-то, серое, тревожно шипящее. Мы успели сделать заказ у нерасторопного официанта, нам уже принесли огромную рыбную тарелку и теплый салат, а новостей все не поступало, и салат не лез мне в горло, а рыба так и вовсе вставала поперек.

Мы были слишком близко к разгадке, чтобы спокойно ждать. Хотя, конечно, это была лишь половина всех секретов заброшенного санатория. И даже близко мы не подобрались к тайне исчезновения Ломакина.

– Ломакин, – вздохнула я, гоняя по тарелке строптивый черри. – Его судьба яснее не стала. Допустим, мы поняли, кто эта девушка. Но куда делся блогер, кого вы видели и кто мог открыть в здании дверь?

– Вы знаете случаи, когда призраки вступают друг с другом в контакт? – огорошил меня Вадим, и я промахнулась мимо черри, зацепила сыр и тут же его съела, чтобы дать себе пару секунд на раздумья.

– В принципе… они могут бродить компанией, – не очень уверенно предположила я, – но доставать они будут скорее людей или не-людей, тут уж как выйдет, в отличие от живых, призраки – существа не социальные. Там, где люди подходят к похоронам безответственно, призраки сбиваются в кучи, например, в деревнях, где их постоянно выманивают обратно – то куском хлеба, то стопочкой, то любимую вещь на могилку принесут… Кстати, по поводу автомобильных кенотафов. Сам по себе венок с надписью призрака вряд ли привяжет, но к венку часто прилагается то, что так или иначе принадлежало погибшему. Руль машины, уцелевшая безделушка…

– Вы хотите сказать, что на венке еще что-то было, – кивнул Вадим, и его внезапный энтузиазм мне не понравился. Он готов был подорваться и немедленно куда-то бежать, а я считала, что нужна пауза. Нужна информация. – И это что-то нужно найти.

– Только давайте не здесь, мне кажется, нас и так пускать не хотели, – возразила я, и Вадим плюхнулся на стул обратно. – Если мы притащим сюда венок, нас выставят и даже доесть не дадут, и будут правы. Люди пришли наслаждаться едой, а тут мы со своими на редкость невеселыми трофеями. И потом, я осмотрела венок достаточно тщательно, но, разумеется, я могла что-то и упустить. Но если венок до нас отыскал Ломакин, если он это «что-то» взял с собой, даже просто сунул в карман, то у призрака был повод гонять его по периметру. Да, я знаю, что было наоборот, вы видели иную картину. Но наша невеста – это только часть разгадки, а если говорить о миллионе, то невеста вообще не волнует никого.

Если я могла испортить своему напарнику аппетит – я это сделала.

Вадим вдруг вздрогнул, и я не сразу поняла, с чего он так переменился в лице, но он выдавил улыбку, полез в карман, посмотрел на экран телефона и показал мне – уведомление о сообщении. Я прочитала лишь часть имени отправителя, но «Владислав полиц…» мне хватило.

У моего нетерпения окончательно разгулялся аппетит.

– Готовы? – хрипло и неуверенно рассмеялся Вадим. – Мне нервно.

– Мне тоже. Поэтому не тяните мне нервы еще сильней.

Вадим читал сообщение – довольно объемный текст, а я видела только его потрясенное лицо. Какие бы ни пришли новости, они ошеломляли.

Меня подмывало пнуть Вадима под столом ногой. Или рявкнуть на него, чтобы он перестал наконец издеваться. Но мне казалось, что он не нарочно тянет время, а просто в шоке или не знает, что сказать.

Ладно, подождем. Рыба вкусная.

– Ее зовут Лариса Скворцова. Но вы ошиблись, она не невеста.

Я удержала ногу от пинка.

– Она фотомодель. На этой локации почти перед самой продажей снимали рекламу для свадебного салона. Лариса, фотограф, представитель заказчика и ассистент.

Ломакин?

– Ломакин?

– Нет. Игорь Иванов какой-то. Известный, наверное, если его приглашали специально из Питера. Сначала никто эту стену не трогал и возле нее не фотографировался, она, возможно, без специального оборудования для фото слишком темна.

Вадим положил телефон потухшим экраном вниз. Все важное он запомнил, я гипнотизировала его тяжелым взглядом, но был бы с моих кривляний толк.

– Сессию уже почти закончили, заказчик потребовал «больше эффекта», Ларису подсадили на стену, она успешно позировала, пока не поскользнулась и не упала. Упала несерьезно, ее успели подхватить и продолжили съемку. Все установили во время предварительного следствия, тут не придраться, еще полчаса фотосессия продолжалась, хотя Лариса начала жаловаться на головокружение и головную боль. Все списали на девичий каприз, было довольно прохладно, а одета она была, как вы понимаете, в свадебное легкое платье.

Я забыла, что положила в рот кусок рыбы. Да что там, я даже забыла, как дышать.

– Но привезли Ларису уже в больницу – на обратном пути ей стало плохо, ее рвало, потом она потеряла сознание. Разрыв селезенки, внутреннее кровотечение. Спасти не смогли – возможно, даже врачебная ошибка или что-то подобное, но я не просил сообщать мне такие подробности. Если они нам нужны?..

Я налила воды из графина, залпом выпила, сухость в горле не ушла. Нелепая смерть – во всех отношениях. Потом я смекнула, что Вадим ждет ответа, и помотала головой.

– Не нужны, пусть это останется на их совести. Мне нужна только ее могила, сможете ее найти?

Я от Вадима хочу многого, как от супергероя. Но он и в самом деле супергерой.

– Можно считать, что загадку призрака мы решили, – объявила я и отодвинула тарелку, хотя, если честно, не наелась. – Досадно, что мы не подумали об этом раньше, но до того, как мы нашли кенотаф, мне в голову не могло прийти, что может держать призрака в месте, не связанном с ним абсолютно никак. У нас есть другие действующие лица этой истории – теперь ищем именно их. Нам обязательно нужно узнать, что было еще на венке и что мог забрать Ломакин.

– Нам нужно узнать, куда делся он сам, – резонно возразил Вадим и снова взялся за телефон, но отложил его, уставившись на меня с непонятной надеждой. – Это и есть наше задание и наш ускользающий миллион. Нет тела, нет никаких следов. Допустим, это призрак Ломакина вместе с Ларисой носится по санаторию, но тело его тогда где может быть?

– Не знаю, – честно призналась я. Миллион было жалко, но никто не в состоянии прыгнуть выше головы. – На сегодня я пас. Попробуем подумать об этом завтра.