Текст книги ""Фантастика 2026-63". Компиляция. Книги 1-18 (СИ)"

Автор книги: Антон Агафонов

Глава сороковая

Я хмыкнула. Можно спросить самого Томаса… Только трогать его сейчас очень опасно. Наверное, бейлифы, наученные Рупертом, делают вид, что он спит.

– У вас было столько версий его тайных страхов… Боюсь даже спрашивать, что вы выдумали еще.

Как разобраться в голове этого человека? В состоянии ли он сам себе объяснить, что думает и почему, и не слишком ли непосильную задачу поставила передо мной доктор Меган?..

Я вспомнила про суд и свидетеля, который, по мнению Брента, не врал. Доктор Меган сказала: «Сосед правильно понимал, что это являлось не избиением, а нормальной человеческой реакцией на оскорбление. То есть на измену жены». Так что же Брент считал нормальной человеческой реакцией?

– Мне придется начать с давнего дела, – известил меня Брент. – Эта старуха Меган наверняка вам уже рассказала о нем, она не могла не похвастаться, как обливала помоями человека, который честно признавался во всем Суду.

Это было интересное начало. И, несмотря на то, что меня так и подмывало оборвать Брента и осадить его, рявкнуть, в конце концов, я молчала. Как бы он ни отзывался о докторе Меган, я не сомневалась – она сама бы остановила меня и велела дослушать.

Все же я мрачно посоветовала:

– Доктор Меган заслуживает уважения, Брент. Она ученый с мировым именем, великолепный специалист, автор множества научных работ и работающих способов лечения.

– Бросьте, – протянул Брент с тоскливым выражением лица. – Да, она лечит тех, у кого совсем плохо с крышей, никогда не вдавался в подробности, вам тут как врачу видней. Но когда она говорит о людях с чуть отличной от ее точкой зрения и записывает их в число своих пациентов…

Он замолчал, я ждала. Перебивать его было рискованно. Пусть он скажет, как с его стороны выглядит тот суд, и тогда, возможно, мне многое станет ясней.

– Чтобы вы не плавали в событиях, – заговорил Брент. – Женщина упала с лестницы, сначала считали, что обычный несчастный случай. Оступилась, не удержалась, бывает, потом обнаружили, что у нее на теле куча следов побоев. «Куча» – это выражение трупореза, с которым мне довелось работать. Не ищите в материалах – там он выражался научно. Побои были систематические и длительные, меня это не волновало, я занимался только непреднамеренным убийством. Что подследственный виноват, у меня сомнений не было, я признаю авторитет судебной экспертизы, а по всему выходило, что он жену чуть ли не столкнул. Не в этом дело, мне на его судьбу было плевать совершенно, как и на повод, почему он лупил жену. Из ревности, но согласитесь, это исключительно их проблемы.

Я не удержалась от смешка.

– Брент, вы вообще себя слышите? Вам было плевать, что человек избивал жену?

Временами мне казалось, что общее мнение о Бренте не соответствует истине. Да, он невоспитан, он хам, зануда и нарочно игнорирует все правила поведения, принятые в нашем обществе. Он высокомерен, заносчив, он шовинист и бравирует этим. Но если с ним найти общий язык – все уходит, словно это у него показное, нечто вроде защитной реакции. А временами, вот как сейчас, я начинала думать, что это я слишком плохо знакома с ним, а все остальные, напротив, чересчур хорошо, и никто не обманывается его редкими искренними улыбками. Да и насколько уж искренними, откуда мне знать, где Брент настоящий?

– Капитан, ревность – это то, что неподконтрольно, – снисходительно пояснил Брент. – Это чувство, как холодно или жарко. С этим невозможно справиться. Ревность – необходимая часть любви. Вы же не будете утверждать, что на солнцепеке вам холодно, а в ледяной ванне – жарко?

Я вздохнула. Когда я только получила диплом, любила рассказывать, как оно обстоит все на самом деле, но за столько лет меня это утомило, к тому же редко, но бывало, что мнение науки люди просто не слышали. Брент, как я была уверена, из таких упертых.

– Ревность рассматривается как стремление сохранить значимое для себя благо посредством противоправного действия, – процитировала я. – Первые проявления ревности могут начаться в семье, когда дети считают, что не получают от родителей равноценного внимания. В школе, если соревновательный дух в классе поддерживается неправильно. Поэтому существует масса курсов для родителей, даже в магнете их тьма, они официальные, лицензированные государственными службами, и это я не говорю о том, как готовят учителей и педагогов. В любом случае ревность – реакция приобретенная, у ваших примеров с жарой и холодом совсем другая природа…

Я наблюдала за Брентом. Он скучал и выражал это демонстративно: положил ногу на ногу и нетерпеливо ей покачивал.

– В том, чтобы сохранить любимого человека, преступления нет, – отрезал Брент. – Скажу больше – нет ревности, и так ли тогда важен тот, кто рядом? Если нет разницы, останется он или уйдет?

Я пожала плечами. У человека всегда есть свобода выбора, но нам сейчас ревность была не важна. Из ревности не убивают, тщательно готовясь, это уже патология, а ее у Томаса доктор Меган не нашла. Но я сама случайно толкнула Брента не туда, надо было возвращать его к теме.

– Так вам все равно, почему он убил жену, или нет? – спросила я. – Вы уж определитесь.

– В этом деле мне было все равно, – пробормотал Брент. – Потому что результаты экспертизы шансов уже не давали. – Своевременное замечание. – Неважно. С Меган мы сцепились из-за свидетеля. Она считала, что он ненормальный и что его показания нельзя принимать во внимание.

Доктор Меган говорила мне то же самое. И теми же словами, но мне было ясно как день, что Брент вкладывает в них абсолютно иной смысл.

– Показания психически нездоровых людей Суд действительно не учитывает, – примирительно сказала я. – Они не в состоянии объективно оценивать реальность.

– Он объективно ее оценивал, – Брент даже оскалился – неужели я попала по какому-то его больному месту? – Этот свидетель утверждал, что подсудимый жену никогда не бил. И я считал, что он прав.

«А как же снятые экспертами побои», – хотела съязвить я, но сдержалась. Брент был настроен на откровенность, не стоило его сбивать.

– Он неоднократно слышал точку зрения подсудимого, – объяснил Брент уже немного спокойнее. – Да, он наблюдал регулярно их стычки, но принимал, что они – результат провокации. Например, среди его показаний было такое: подсудимый затаскивал жену в лифт со словами «ты не пойдешь туда строить глазки и чтобы тебя лапали все кому не лень» – речь шла о танцах… Да, иногда подсудимый прикладывал силу, но как иначе, если жена сопротивлялась?

Это было профессионально любопытно, то, что мне рассказывал Брент. Не оправдывая конкретное деяние, он отрицал избиения и рукоприкладство, что согласно законодательству было разными преступлениями. Точнее, он… не считал их преступлениями?

Он же сотрудник полиции – как и я, проскочило у меня в голове, как такое возможно?

Я жалела, что у меня недостаточно знаний в психиатрии.

– Меган не понимала, не хотела понимать, что свидетель не то чтобы оправдывал подсудимого, он его понимал. Вы, кажется, не понимаете, – упрекнул меня Брент с какой-то подозрительной грустью. – Женщине сложно понять мужчину в этом вопросе. В этом нет вашей вины.

– Да почему? – опять вырвалось у меня, и бить себя по губам было поздно. Слово обратно не запихнешь. – Вас беспокоил не человек, которого вы отправили на скамью подсудимых, а вообще какой-то… свидетель. Признали, что его показания как психически нездорового нельзя принимать в интересах процесса, и что? Дело ведь не отправили на доследование?

«Он не был в состоянии оценить то, что подсудимый жену избивает, потому что слышал от мужа совсем другие обоснования. “Ты мне испортила всю жизнь” и тому подобное», – вспомнила я слова доктора Меган. А я в ответ предположила, что сосед воспринимал это как заслуженное наказание.

– Вы, похоже, уверены, что это обычная человеческая реакция на оскорбление. То есть на измену жены, – процитировала я теперь слова доктора Меган, но Брент об этом знать не мог, а значит, заключение доктора медицины могло сойти за мое собственное. – Своего рода эмпатия, которую вы считали нормальной, но которая не понравилась доктору Меган как врачу-психиатру.

Что мне это давало? Руперт тогда правильно перевел мои догадки: Брент случайно наткнулся на верный мотив и сам того не понял. Именно поэтому я сидела здесь напротив раздраженного Брента, а не разыскивала концы в Академии.

Так какой мотив был правильным? Все тот же – провокация? Таллия как-то спровоцировала Томаса, и эта провокация так сильно его задела, что он долгое время упорно, ни на шаг не отступая от поставленной цели, готовил ее убийство.

– Что-то вроде того, – устало кивнул наконец Брент. – Мы с ней расстались врагами.

Это не имело значения. Нужно было заставить Брента высказать версию, пусть хоть как, криво, непонятно, пусть мне пришлось бы выворачивать наизнанку собственную логику, чтобы эта версия объясняла мотивы убийства Таллии Кэролайн.

– Но если мы уже отбросили ревность, выяснили, что не любовник, не аборт, не измена, что тогда? – спросила я, вложив в голос всю отпущенную мне природой беспомощность. Моя реплика должна была прозвучать беззащитно и просяще, чтобы Брент почувствовал, как мне нужна его сильная крепкая рука и беспощадный острый ум.

«Древняя драма», – мысленно я закатила глаза. К тому же еще и глупая.

 – Ревность – страх, – продолжала я. – Страх потери. – Комиссар был прав, еще бы, с его опытом. – Ваш подсудимый боялся потерять любимую жену. Все равно потерял, но ему так, наверное, было легче? Ее просто не стало, а у него исчез страх, что она останется жива, но не будет с ним. – Снова что-то очень острое зацепило меня изнутри и пропало. – Так чего боялся Томас? Вы сказали, что знаете.

– Совершенно точно могу утверждать, что его страх был связан с женой, – очень серьезно произнес Брент. – И от этого страха он нашел в себе силы избавиться. Не как тот несдержанный бедолага, который, если бы не случай, продолжал бы мучиться сам и мучить свою жену. Томас мучиться не хотел…

– Он действовал и выжидал.

– Он знал, что только так избавится от этого страха.

– Какого? – напирала я. – Брент, какой страх это был, назовите его?

Я видела, что он знает. И, возможно, доктор Меган была права – он не решался это озвучить, понимая, что повторится история с тем свидетелем. Его неправильно поймут. Поднимут на смех. Или Брент сам не мог подобрать верные слова.

– Страх, что он – не мужчина.

Глава сорок первая

– Э-э, – растерянно протянула я. – Брент, секс у них был регулярный…

Гордон не мог ошибиться, да и аборт говорил в пользу того, что Томаса беременность жены как минимум не удивила. Если, конечно, не допустить, что Таллии ребенок был не нужен вообще, а Томасу не нужен был ребенок от другого мужчины.

Но мы это уже отработали, хватит, не стоит опять возвращаться к проверенной версии. Мы так никогда не закончим это проклятое дело.

– Я не имел в виду секс, – покачал головой Брент. – Вы снова не понимаете. Мужчина – это не только постель.

«Но еще и масса физиологических особенностей и отличий от женщины», – про себя закончила я. Вслух же только сказала:

– Тогда объясните. Я обещаю, все вопросы я задам только по делу и удержусь от непродуманных высказываний.

– Кто такой ректор Томас? Значимая фигура. Он ректор Магической Академии, видный ученый. У него отличная квартира… наверное, показатель статуса. В его глазах, может быть. Машина. У него достаточно денег. Красивая и любящая жена. Настолько любящая, что пошла на уступки и согласилась на покупку квартиры, ведь ипотеку на нее им никогда бы не дали – это считается роскошью, такие приобретения можно делать только за собственные средства. У него удалась жизнь, капитан… Он смотрел на себя в зеркало и сознавал – он удачлив, успешен, он может собой гордиться.

– Я все равно не могу разобраться, – осторожно, щупая тонкий лед, начала я. – Какое значение имеет то, что Томас – мужчина? Множество женщин успешны не меньше. Может, их даже больше, никто не считал.

Губы Брента дрогнули.

– Возможности у всех равные, – продолжала я, внимательно за ним наблюдая. – С талантами несколько хуже, но…

– Томас мог гордиться собой, – повторил Брент. – Он нарисовал себе образ, которому соответствовал. Сначала он шаг за шагом шел к одной цели, и вот его страх – потерять то, чего он добился. Упасть в собственных глазах. Назвать себя неудачником.

Так что вот Брент подразумевал. То, что Томасу сложно было с этим чем-то смириться только лишь потому, что он был мужчиной. Обладателем XY хромосом. Но Брент вкладывал в эти слова совершенно иное. Будь Томас женщиной, до убийства дело бы не дошло. Так почему?

– И вы продолжите утверждать, что Таллия его спровоцировала? Или вы больше так не считаете?

– Несомненно. – Как же с ним было сложно. Создатели, мне казалось, что в моей голове закипает мозг в уже кипящей крови. – Потому что именно избавившись от Таллии он избавился и от страха. Вам что-то ясно или мне начинать сначала?

«Ее просто не стало, а у него исчез страх, что она останется жива, но не будет с ним», – проговорила я свои же слова. Что в них было такого? Что-то очень тесно связанное с тем, что мне наговорил Брент.

Я зачем-то разглаживала и без того натянутые на бедрах брюки, все в шерсти. Чего точно не скрыть – наличие в доме ксенокота.

– Это как «настоящий мужчина»? – безнадежно спросила я. – Старый, забытый и совершенно бессмысленный штамп. Социальный стереотип, условность. Как будто так важно, что у тебя в штанах. Как будто если ты не способен укладывать в постель десятки женщин, ты становишься изгоем и неудачником в глазах общества. Брент, вы же отдаете себе отчет, что это морально давно устарело. Вспомните Ханса Кристофа, он с детства в коляске, у него не функционируют руки и ноги, но это не помешало ему стать великим теоретиком в медицине. То, что сейчас Эльвира Лидия не корчится на больничной койке от боли, а ведет полноценный образ жизни, его заслуга. Разве важно, какого он пола, на что способен физически? Этот человек – гений, и миллионы людей во всем мире преклоняются перед ним.

– Это не то, – тихо сказал Брент, покачав головой, и поднялся с кресла. – Это совершенно не то, и мне жаль, что вы так и не поняли. Впрочем, это уже не имеет значения, потому что – да, то, что вы обозвали «бессмысленным штампом», и есть наша истина… Вину с Томаса это все равно не снимает.

Брент быстро вышел, закрыл за собой дверь. Я задумчиво смотрела ему вслед. Главное я узнала – Бренту самому это было несказанно важно. Он должен был, как и Томас, или, быть может, в его представлении – как и Томас, ощущать себя этим «настоящим мужчиной». Отсюда эти цветы, понимание взглядов умственно неполноценного свидетеля и обида за него куда больше, чем за подсудимого.

Допустим. Все это проблемы Брента, напомнила я себе. При чем здесь Таллия? В чем она виновата?

Стоп.

Я уже собиралась встать и отправиться все-таки в Академию, но плюхнулась в кресло обратно. Если мы заговорили о старых традициях и понятиях, а мы заговорили о них очень кстати, настолько, что я случайно нашла верное слово…

В чем Таллия виновата?

Так вот как строится эта цепочка! «Ты виновата в том, что вынудила меня». «Ты виновата в том, что я это сделал». «Ты виновата», и я, конечно, должна была вспомнить программу повышения квалификации и курс истории криминалистики, а также криминологии. Именно это как мотив нередко приводилось в учебниках. Такие мотивы были тогда – «ты виновата». Виновата в том, что я не сдержался.

Ты спровоцировала меня.

– Создатели, – простонала я.

Да, оно того стоило. Стоило выслушать Брента, стоило выносить его столько времени, стоило быть откровенной с доктором Меган, потому что она оказалась права – я действительно смогла понять Брента, когда начала играть по его правилам. «Попытайтесь соответствовать его ожиданиям, – сказала мне доктор Меган. – Вам будет проще узнать, что же прекрасного в словах про мелкие изумруды. Сам он никогда не сможет этого объяснить, даже если очень захочет».

Он смог, хотя мне пришлось приложить немало усилий. Наверное, я даже похудела за эти дни. Или все дело в том, что мне даже поесть толком некогда. И еще меня занимал вопрос – действительно ли я начала соответствовать ожиданиям Брента, он ведь признался, что начал за мной ухаживать, еще и пожаловался, что я не понимаю намеков…

Томас был откровенен куда меньше. Можно было рискнуть, допросить его, пока он еще томился в наших застенках, и спросить у него – как его странный страх перестать быть «мужчиной» связан с тем, что «Таллия сама виновата». Не кастрировать же она его собиралась своим острым ножом?

«А вдруг», – нервно развеселилась я. Почему бы и нет, Таллия всюду таскала с собой этот нож, клала, например, в постель, а Томас ложился спать с содроганием, каждый раз опасаясь, что проснется от боли или вообще не проснется от шока, а просто истечет кровью. Мотив был ничуть не хуже того, который предложил Брент…

Я решила, что пора в Академию. В пропасть Брента и все остальное. Я поднялась, и в этот момент дверь распахнулась.

На пороге стоял потерянный Стивен, и по его лицу я поняла, что случилось самое худшее.

– Вот ты где, – упавшим голосом сказал он. – Тебе решили уже не звонить, потому что ты все равно не имеешь права совершать подобные процессуальные действия… Ее величество прислала Королевскую Гвардию. Сказать, что она недовольна – ничего не сказать.

– Значит, Томаса отпускают? – равнодушно проговорила я. – Это не потому, что мы плохо работаем, Джеймс, но…

– Я знаю, – и он улыбнулся. А я поняла внезапно, что его улыбка мне очень приятна. Что он не раздражает и не пугает меня так, как Брент. – Мы сработали великолепно. И ты молодец. На твоем месте я бы не согласился возглавить расследование. Даже если бы просила сама королева. Вон, комиссар и тот сказался больным. А ты – я посмотрел на тебя совершенно иными глазами. Ты не просто умна, ты не просто прекрасный ученый. Ты человек, способный на редкий поступок. Если до сегодняшнего дня я мог бы сказать, что горжусь тем, что я твой коллега, то сейчас я скажу – я понял, что ты интересна мне больше, чем глава лаборатории.

Стивен продолжал улыбаться, и я улыбалась ему в ответ. Потому что он тоже стал для меня не абстрактным следователем с особыми полномочиями, а тем, на кого я могла рассчитывать. Тем, кто мог подставить плечо, протянуть руку помощи.

– Хочешь пригласить меня на свидание? – спросила я. Хорошо, что Стивен все понимает как надо. Никаких намеков, когда для всего есть человеческая речь. – Как ты относишься к велосипедам?

– Прекрасно! – просиял он. – Я лично предпочитаю горный. Но мы для начала можем поехать в природный парк. У меня есть еще одно хобби – фотография. Хотя я никуда не годный портретист…

– Я разрешаю на мне попрактиковаться, если ты обещаешь не выкладывать фото в магнет. – Мы рассмеялись, и Стивен кивнул. – Тогда договорились. А теперь нам, наверное, пора, потому что Эндрю там один за всех отдувается…

Стивен сделал шаг вперед и протянул мне руку, я слегка пожала ее в ответ. Так наши отношения из деловых и приятельских перешли в разряд «возможно, нечто большее». Так я давала понять, что любое его прикосновение ко мне – в пределах приличий – я восприму не просто как дружеское. И давала понять, что против не буду.

Мы застали процессию посреди коридора, который вел к приемной комиссара. Королевских Гвардейцев здесь было больше, чем сотрудников Королевской Полиции, Томас шел вдоль выстроившихся по стенам рядов, свободный, измотанный и очень бледный. Но он торжествовал.

Где-то за головами я разглядела Брента. Эндрю торчал в дверях, и у него был вид полководца, который потерял всю свою армию и вынужден был сдаться в плен, но удержал высоту.

Мы со Стивеном посторонились – повинуясь жесту Гвардейца. Томас прошел мимо, не обратив на нас никакого внимания.

Мы проиграли.

Мы все, но не Руперт и не ребята из Управления по Борьбе с Хищениями. У них оставался шанс. Они должны были что-то найти.

Я набрала в грудь воздуха. «В чем она была виновата? – хотелось крикнуть мне. – Она была “сама виновата”, ведь так?» Но, разумеется, я промолчала. У меня еще могла появиться возможность это спросить – или нет. Но сейчас я молчала.

Ряд Гвардейцев смыкался. Один из них остановился напротив меня.

– Госпожа капитан? – спросил он. – Капитан Мэрианн?

– Так точно, – по уставу ответила я.

– Ее величество ждет вас у себя через час. Вас и комиссара Артура.

Гвардеец ушел, не дожидаясь ответа. Он ему был не нужен – он передал мне королевский приказ.

Вот теперь я стояла у ворот настоящего ада.