Текст книги ""Фантастика 2026-63". Компиляция. Книги 1-18 (СИ)"

Автор книги: Антон Агафонов

Соавторы: Татьяна Кагорлицкая,Оксана Пелевина,Даниэль Брэйн
сообщить о нарушении

Текущая страница: 285 (всего у книги 297 страниц)

Глава тридцать первая

– Коул? – переспросил Питер. – Я не знаю, как ее звали. Но, по-моему, она умерла еще до того, как скончался мой отец. Я ее уже столько лет здесь не видел, а она и тогда была стара. Так вот она приезжала, забирала навоз и пугала моих работниц глупыми байками. А те, в свою очередь, пугали мать. Не со зла, конечно, но деревенские бабы – дуры!

Звучало грубо. Но я понимала Питера: о своей матери он заботился как умел, и, разумеется, ему не нравилось, что кто-то рассказывает ей истории, которые ее тревожат.

А эта история тревожила меня… Травница из Школы?

– Дурная была та травница, да простят меня Сущие, – продолжал Питер. – Местная, а училась еще у школьной травницы-монашки. Но я про то точно не знаю, это старая Энджела говорила, да упокоят Сущие ее душу. Ох и ругалась она! Старая Энджела, я имею в виду, господин директор.

«Меня этой байкой пугала наставница, когда я только сюда пришла. Вот уж была суеверная старуха», – вспомнила я слова госпожи Коул. Госпожа Джонсон тоже что-то говорила про травницу?

– Вурдалаки, деревья какие-то, волхвы! – распалялся Питер. – Старая Энджела через то потеряла место! Был какой-то скандал с монашками, и всю прислугу разогнали…

Нэн упоминала про это. Волхв, который поклонялся Вещему Древу. И именно тогда в Школе стали трудиться девочки, а не прислуга со стороны. Я поймала взгляд Лэнгли и прикрыла глаза, давая понять, что знаю эту историю. Я не могла ему сейчас рассказать, но надеялась, что он правильно истолкует мое многозначительное и выразительное молчание.

Но что же с травницей?

– Школа Лекарниц, так ведь оно же наука! – Питера это злило всерьез, но голос он не повышал. Ему хотелось выговориться, и Лэнгли ему не мешал, а я и подавно. – А работниц моих пугала, что наши красные куры от черного петуха василиска высидят! А тот, как ему и положено, ночью задушит младшую дочь!

Лэнгли сдерживал улыбку. Питер снова ничего не замечал, а я подумала – как же хорошо смогла узнать его, раз понимаю эти едва дрогнувшие губы… Когда я успела его изучить? Сколько времени мне понадобилось?

– Монашки любят пугать мирских, – согласился Лэнгли.

– Да не монашка же то была! – сдвинул брови Питер. Он возмутился нашей непонятливости. – Деревенская старуха! У монашки она поучилась чему-то, когда прислуживала, да как бы монашка и та была такой же мерзавкой. Когда учитель хороший, и ученик как подобает. Вот я, так я в ноги отцу за науку поклониться должен. А что та монашка девок нестриженных гоняла, что наша деревенщина! А все без работы настоящей потому что! Баба, когда деревенская, должна жать да за скотиной ходить, как деды заповедали! Ну или молиться!

Его слова оскорбляли, но много ли можно требовать от крестьянина? Из рассказа Питера я смогла уяснить, что травница, о которой мне говорила госпожа Джонсон, та самая, которая пугала девочек эмпусом, и травница, которая обучала госпожу Коул, – разные. И это точно не сама госпожа Коул, она была не настолько стара. Кроме того, я не представляла, чтобы она куда-то скакала на лошади.

– Так ваша матушка боится Зла-Из-Тьмы? – сочувственно спросила я. – Которое если увидишь, так долго не проживешь?

Питер уставился на меня так, словно я ему спела арию. Наверное, мы все больше и больше казались ему чудаками. Потом он вздохнул, перевел взгляд на Лэнгли. Он как будто собирался с духом, прежде чем что-то сказать, или подыскивал слова, боясь показаться грубияном, а Лэнгли молчал.

И улыбался так, что только я одна видела его улыбку.

– Так вот… работать или молиться, – протянул наконец Питер растерянно и покосился на меня. Потом снова погладил бородку. – Про зло такое я, слава Сущим, не разу слышал. Не хватало еще и этого зла. А вот про упырей, господин директор, не раз. Ну и мало мне было, что матушка к Марте, тогда почитай младенцу еще, по пять раз за ночь вставала, так она до сих пор Образы каждый месяц к Всеблагому отцу благословлять ездит…

Он встал и старался на меня не смотреть. Я тоже прятала взгляд, не столько от него, сколько от Лэнгли. Выходит, что простоватый крестьянин и меня причислил к дурным на язык бабам! И мне от этого было смешно.

– Пойдемте, госпожа администратор, – позвал Питер. – Покажу вам комнату. Там Марта спит, но она девочка тихая. И вторая кровать хорошая, вам спокойно будет.

– Я разбужу вас завтра, госпожа Гэйн, – пообещал Лэнгли. Ничего не оставалось, как пойти за Питером.

Дом был добротный. Несмотря на свою дремучесть, Питер и его достойные предки были работящими людьми. Нигде ничего не болталось, не протекало, чистота резала глаз. Какой контраст с нашей Школой!

Мы поднялись на второй этаж. Здесь кое-где горели свечи и было темнее, чем внизу, зато на полу лежали мягкие валяные половики, и шаги совсем пропадали, их не было слышно. Пахло травами и медом, стояла умиротворяющая тишина.

И комната, в которую привел меня Питер, была очень уютной. На окнах светлые занавески, везде вязаные салфеточки, кровать, на которую мне указал Питер, покрыта великолепным кружевным пледом. Под профилями Сущих – Образами – несколько крохотных алтарных свечей. Питер ушел, я разделась, залезла в кровать и провалилась в мягчайшую перину, набитую пахучим сеном, зарылась в шуршащие подушки, завернулась в мягкое, теплое одеяло.

Я успела подумать, что Питер ничего не знал про эмпуса. Или он называл его упырем? Может, та травница знала легенду плохо? Но никто не сказал мне, что эмпуса можно отогнать Образами, только теплом. Есть ли смысл в том, чтобы рисковать нарваться в темноте на то, что и так не войдет в дом?

Если верить легенде?.. Если верить.

Проснулась я сама. Крестьяне встают с первыми лучами солнца, и кровать Марты была уже аккуратно заправлена, а меня ждал завтрак: горячий свежий хлеб, заботливо укрытый полотенцем, и теплое молоко. Я оделась, умылась из кувшинчика в углу комнаты, с наслаждением подкрепилась, думая при этом, что променяла бы стылую Школу на деревенское житье. И работа меня не пугала! Я была готова ходить за скотиной ради того, чтобы каждую ночь спать спокойным и крепким сном в удивительной ароматной постели. Мне было так хорошо, как не было никогда...

Но времени было немало. Давно рассвело, где-то перекрикивались работники, мычала корова, пару раз прокричал петух. Я последний раз оглядела себя в мутное зеркало – пожалуй, мне не нужен этот безобразный платок, и вышла.

Большую комнату, где мы вчера сидели с Лэнгли и Питером, я нашла сразу. Сейчас там раскатывала на столе тесто круглолицая румяная женщина средних лет. Увидев меня, она просияла.

– Доброго утречка, госпожа администратор! Я Мэри, матушка Питера. Вот уж как, не дождался меня господин директор, но ничего, ничего, зато на обед я такие клецки сделаю, пальчики оближете! А Марта пойдет ярких трав соберет, да со свежей баранинкой…

– Погодите! – Сердце у меня ухнуло в живот и забилось там часто-часто. И так сильно, что отдавалось в горле. – Господин директор уехал?

– Так да, – ответила Мэри, не прекращая возню с тестом. – Уехал еще ночью, как вы спать пошли. Так я-то его понимаю, порождения Нечистого мужчин никогда и не трогают, они только нашу сестру мучить горазды. Так что прав он, что вас тут оставил.

– Как оставил? – выкрикнула я дрожащим голосом.

Я отказывалась это понимать. Как Лэнгли мог уехать один?

– Так и оставил, – а Мэри были без разницы мои терзания, да и видела ли она их? – Заплатил Питеру за ваш постой, хорошо заплатил, грех жаловаться, и был таков. Да вы садитесь, госпожа администратор. Поживете у нас пару дней, а можно и больше, говорю же, грех жаловаться…

Я была ему нужна. Госпожа Джонсон отправила меня с ним специально!

Что же услышал Лэнгли вчера такого, чего не услышала я?

Что же произошло?

Я стояла, растерянная, и не знала, что предпринять. Даже вспомнить разговор не могла, не то что слова, которые насторожили Лэнгли. Он уехал – и это все, о чем я была в состоянии думать. Почти предательство. Или же не почти? Госпожа Джонсон рассчитывала на меня, Лэнгли решил иначе. Ничего не сказал, просто исчез, и нет смысла обвинять Мэри и Питера и накидываться на них с упреками, они приняли то, что им сообщил Лэнгли – важный господин, директор Школы Лекарниц.

– Мэри, – прошептала я не своим голосом, – он что-то сказал вам?

– Я не знаю, госпожа администратор, – Мэри, как мне показалось, расстроилась. – Я не видела его, но огорчилась, я так хотела поехать в храм, а Питер – ну, Питер уже убежал в хлев, ну да ладно, время-то у меня еще будет.

– Вы хотели поехать в храм, – повторила я. Да, конечно. Благословить Образы. Как спросить тактично и не обидеть ее? – Разве сегодня какой-то праздник?

– Нет, – засмеялась Мэри. – Да и нам что до праздников, у нас праздник, когда урожай. Сущие, конечно, меня покарают за хулу, но я к ним за помощью. – Она отложила тесто в сторону, посмотрела на него, взяла скалку, задумалась. – Да вам ни к чему слушать глупые речи, госпожа администратор, вон можете пока погулять, дождя нет, кто знает, возможно, до завтра и не развезет дорогу.

Я не хотела гулять. Мне нужно было… да, мне нужно было ехать следом за Лэнгли. Как можно скорее, мне стоило торопиться. Но я смотрела на Мэри – я должна была задать ей последний вопрос.

– Эмпус, – выдохнула я. – Скажите, вы боитесь эмпуса?

Глава тридцать вторая

– Эмпуса? – переспросила Мэри. Во взгляде ее было непонимание. – Сущие, это что еще такое?

Я перевела дух. Помолчала, собираясь с мыслями. Мэри положила скалку, ждала.

– Вы хотели отвезти Образы…

– Питер! – с досадой воскликнула Мэри и хлопнула себя по бедрам. На юбке остались следы муки – четкие отпечатки ладоней. – Питер никогда не верил! Но вот надо высмеять мать! Ну да ладно. Порождения Нечистого не трогают мужчин, но Марта, Марта, девочка моя…

– Мэри, пожалуйста! – взмолилась я. – Что вы хотели сделать с Образами? И зачем?

– Благословить, госпожа администратор! Благословленные Образы не позволят упырю зайти в дом!

Я припомнила местные легенды. Везде ли они одинаковые? В Школе считалось, что упырь – живое дерево, способное проникнуть ветками сквозь стены и высосать кровь жертвы. Что на этот счет скажет Мэри?

– Но у вас нет деревьев во дворе, – растерялась я. Мэри покачала головой, снова обтерла руки о юбку.

– Нет, как им быть, когда каждый клочок земли на счету. – Крестьяне есть крестьяне, подумала я. – Ох, глупо все, госпожа администратор. Вы вот госпожа образованная. Да у вас и детей, почитай, нет. – Она тяжело вздохнула, села, посмотрела на меня изучающе. – Я бы не верила сказкам, некогда верить, но видите, Марта еще младенцем была, как ваша травница рассказала, как дерево в окно в Школе бьется. Так у вас там благословенное место, монастырь. А ну как ваша святость ограждает от зла? А к нам из леса придет, что нам делать?

Я облизала губы.

– Зачем она говорила вам это?

– Да кто же знает, госпожа администратор! Дурная была. Так и я не умнее, – Мэри усмехнулась. – Вот разумею, что глупости, а сердце за малышку болит. Муж мой, даруют Сущие ему покой, все ругался, от дома ей хотел отказать, а как откажешь, когда за навоз живые деньги шли. Мы тут не разбрасываемся деньгами…

Меня так и тянуло расспросить про эмпуса, но я сознавала, как мнительная женщина, боящаяся за свое дитя, воспримет мои вопросы. Мало ей упырей, будет страшиться еще и того, чего до сих пор не страшилась, и что мне тогда делать с чувством вины?

Но если эмпус опасен? По-настоящему опасен? У них теплый дом. А разве ему это мешает?

Мэри расценила мое молчание по-своему.

– А что за эмпус такой? – с подозрением спросила она. – Откуда взялся?

Я ругала себя, но сказанного не воротишь. И все же я не могла решить: предупредить ее или не стоит?

– Я слышала, что его Образами отпугивают. – Улыбка вышла неуверенной и фальшивой. – Потому и спросила вас. Вероятно, ошиблась.

– Не слышала о таком, – опять покачала головой Мэри, и я уже не сомневалась – она опросит всех работников в ближайшие полчаса. – Впрочем, может, он в лесах и не водится?

Я еще могла все исправить! Сущие были милостивы ко мне или, возможно, к работящей Мэри.

– Поэтому я удивилась, – с готовностью отозвалась я. – Это морская тварь. Топит корабли, потому моряки берут в плавание Образы…

Как я научилась лихо врать! Мое лицо, как мне почудилось, пошло пятнами. Благословенная ложь, пусть во спасение, не перестает быть отвратительной ложью. Куда заведут меня добрые намерения? В какую пропасть еще я скачусь, гоняясь за призраками?

Мэри повеселела, вернулась к тесту, но я подошла ближе, просительно заглянув ей в глаза.

– Мне нужно ехать, – сказала я. – Господин директор… он отправился по своим делам, а у меня есть разговор к… – Как назвал его Питер? – Господину Оуэну.

Я ведь не ошиблась? Нет, Мэри посмотрела на меня и кивнула. Кто же он такой?

– Старосты нет, а у нас недавно скончался привратник. Может быть, господин Оуэн подскажет кого на место? Платим мы хорошо.

Мэри призадумалась, потом уверенно заявила:

– Джоаким, старик Джоаким, но вы не смотрите, что старик, он еще крепкий. Когда-то был местным плотником, ну да вам его умение тоже лишним не будет, только вот отсохла у него одна рука, теперь сын его плотницким делом промышляет да внуки. И живет он как раз через двор от нашего старосты, а тот аккурат напротив господина Оуэна. Доброе дело сделаете, госпожа администратор, чахнет без работы старик.

Мэри поспешила из комнаты, поманила меня рукой. Я пошла, холодея от того, как мне удалась новая внезапная ложь. Люди верят мне, значит ли, что и я точно так же верю любой неприкрытой лжи, и кто лжет в таком случае мне?

Мэри шла куда-то вглубь дома, я за ней. По пути нам попалась Марта с корзинкой с яйцами, Мэри остановила ее, пересчитала содержимое корзинки, удовлетворенно кивнула. Затем мы вышли через черный ход на улицу – было холодно, сыро, но дождь не шел, хотя темные тучи наползли на небо и, казалось, задевали верхушки деревьев.

Где-то мычала корова, доносились озабоченные мужские голоса. Мэри свернула в сторону сараев, покрутила головой, крикнула недовольно:

– Бэзил! Бэзил, бездельник! А ну иди сейчас же сюда!

Мы подождали. Мэри открыла было рот, чтобы крикнуть снова, но в этот момент из-за угла появился тощий заспанный мальчик и поклонился нам обеим.

– Бэзил, давай-ка госпоже администратору лошадь. Вы ведь ездите верхом, госпожа администратор? – Я кивнула. Время утекало. – Вашу-то лошадь господин директор оставил, только седлать не велел, сказал, что она копыто сбила.

Лгать умела не я одна.

– Ну я так вам дам свою. А вашу потом…

– Нет, спасибо, – оборвала я ее. Лэнгли слишком много себе позволил. – Моя лошадь в порядке. Это я подумала, что она сбила подкову, потом посмотрела, с ней все хорошо. А ему не сообщила, забыла.

Мэри пожевала губами. Мне показалось, приняла она это известие не очень охотно, впрочем, за свою лошадь она наверняка попросила бы денег, а у меня их не было все равно.

– Ну как скажете, – она развела руками. – Бэзил, ну вот не стой, иди седлай лошадь, бестолковый! Куда ехать, знаете?

Я не знала, но мне это было без разницы. До развилки, потому что именно так сказал Питер: он просил довезти Мэри до развилки, значит, одна дорога ведет в деревню, вторая – в старый монастырь. Я спрошу по пути, не может мне никто не попасться.

– Да, я была в этих краях, – мне уже не терпелось, чтобы она ушла. – Спасибо вам, и за совет насчет вашего плотника. Нам в самом деле не будет лишним его мастерство.

Мэри несколько раз оборачивалась, смотрела на меня, и каждый раз меня резало чувство, что она обо всем догадалась. И про мою ложь, начиная с эмпуса и заканчивая подковой лошади. И про то, куда я направляюсь. Может быть, зачем.

Бэзил возился непростительно долго. Я переминалась с ноги на ногу, мерзла, не могла понять, почему Лэнгли уехал один. Госпожа Джонсон считала, что мое знание анселского языка необходимо, Лэнгли подтвердил, что это действительно так. Выходит, он отправился не в монастырь? Но куда в таком случае? Просто сбежал?

Я с тоской признала, что это возможно. Его назначили директором Школы, с него многое спросят. Всем безразличны безродные сироты, но всем небезразлична репутация Школы в глазах обоих Советов. Смерть ребенка – какой пустяк, право, не стоит и беспокоиться, но только если эта смерть – стечение обстоятельств и в ней нет абсолютно ничьей вины. Смерть преподавателей – все ведь бывает. Но кто же станет давать Школе деньги, которых мы почти не видели, если того и гляди к середине зимы в Школе в живых никого не останется? Какой благотворитель пожертвует средства на девочек, которые не доживут до весны?

Благополучие, которого нет, но есть его видимость.

Лэнгли не хотел отвечать за смерти, это подло, но объяснимо. К Нечистому его и его улыбку.

Бэзил наконец вывел лошадь, и я выхватила у него поводья, едва не вспылив, но потом опомнилась и сунула какую-то завалявшуюся в кармане монетку. Бэзил равнодушно посмотрел на нее, сунул в карман, поклонился и ушел досыпать. Я вскочила на лошадь – мне надо уехать как можно скорее, пока никто не собрался меня задержать.

Питера я не увидела в толпе собравшихся крестьян, а им до меня не было никакого дела. Мне показалось, что в окне мелькнуло лицо Мэри, но она знала, куда я еду. Думала, что знает, и Сущие мне судьи за бесстыжее вранье. Возле ворот я остановилась, но долго ждать не пришлось, какой-то мужик поспешил распахнуть их, и я выехала на дорогу.

Дорога была одна. Вчера мы, может быть, ехали по ней, но точно я сказать не могла. Сейчас я ее отчетливо видела – подмерзшая глина, изрубленная колесами и копытами, покрытая коркой, но чересчур тонкой, чтобы гнать лошадь во весь опор. Только осторожный шаг, чуть быстрее – уже безумие, я подумала даже, что скорее дошла бы пешком. Лошади тоже не нравилась эта дорога, а до развилки, как говорил Питер, несколько часов пути… Если бы выехала с рассветом, добралась до нее к полудню, но рассвет давно миновал.

Но и Лэнгли не мог ехать так быстро, осенило меня. Он не станет рисковать лошадью. Так догоню я его или нет? Какой дорогой он все же поехал, почему говорил, что Нэн мы не застанем? Он знал, где она?

Мне никто не ответит на эти вопросы. Правду я могу никогда не узнать, а есть ли правда там, где все лгут? Имею ли я право обвинить хоть кого-то во лжи, если сама запуталась в ней настолько, что больше не считаю ее недопустимой? Я ради своей цели обманываю людей, может, кто-то так же обманывает и меня?

Хутор остался далеко позади. Ехать по дороге оказалось утомительно, и я решила, что можно попробовать пустить лошадь по кромке поля. Там не было таких ужасающих рытвин, тем более чем дальше от хутора, тем сильнее была разбита дорога. Она шла по низине, и проливные дожди год за годом делали свое дело. Копыта лошади пару раз едва не увязли, и я решилась.

Шаг лошади стал ровнее и даже будто более скорым. Но я не ощущала с ней единства. Мой путь был слишком долог и неопределен, и никто мне по дороге не встретился. Я не оглядывалась – было жутко от того, что я никого не увижу, даже более жутко, чем когда я боялась увидеть. Одиночество страшнее всего?..

Я гнала все мысли из головы. Не думала ни о Нэн, ни о Лэнгли. Ни о госпоже Джонсон.

«Беги, детка, беги...»

Беги навстречу смерти, возможно. На многие мили вокруг ни души, только лес виднеется вдалеке, где живые деревья ждут, когда ты уснешь, чтобы испить твою кровь. Где страшные звери караулят за каждым кустом и мелькает меж стволами кошмарная тень. Встретишь ее – и твои часы сочтены, беги, не беги, тебе никуда не скрыться, скоро настигнет тебя судьба. Камни на дороге острые, крупные, лошадь ударит…

Откуда у Арчи рана на голове?

Ветер налетел внезапно, растрепал волосы, заставил захлебнуться собственным дыханием. Я опустила голову ниже. Я не надела платок, все из-за Лэнгли, который тогда уже был далеко. Где? Куда он отправился? Через поле в неизвестные мне края? До границы, а там – куда выйдет?..

Лошадь начала уставать. Пару раз мне показалось, что она спотыкается, и мне стало страшно по-настоящему. Если она упадет, мне не жить. Я не дойду до жилья, я замерзну, меня ничто и никто не спасет. Видела ли я эмпуса? Принес ли он мне печальную весть?

Лошадь вдруг заржала коротко и призывно. Я встрепенулась, посмотрела вперед.

Там кто-то есть?

Глава тридцать третья

Людей я не видела, но издалека различила повозку и лошадь и помчалась вперед, подумав, что моей лошади надо поесть и попить. Но не ей одной. Может ли быть, что Лэнгли где-то остановился или сменил свою лошадь? Да, бесспорно, вот только где?

Человек возился возле повозки, я разглядела его, лишь когда подъехала ближе. Это был такой же сумасшедший, как и я, крестьянин, отважившийся отправиться невесть куда в эту пору. Телега его лишилась колеса, и он, стоя на коленях, пытался поставить его на место, но даже мне было ясно, что с разбитой осью у него ничего не выйдет. Крестьянин смотрел на меня как на привидение, и спрашивать его, чем я так испугала его, смысла не было.

– Госпожа, – сказал он, поклонившись, – что госпожа делает тут?

Он хотел услышать мой голос и убедиться, что я не призрак.

– Я еду в старый монастырь, – не стала юлить я. – Далеко до развилки?

Крестьянин нахмурился. Потом почему-то хитро прищурился.

– Кто в те края до развилки едет, – протянул он. Зачем мне в монастырь – он не спросил. Неинтересно или что-то задумал? – Вот, – вместо ответа продолжал он, – повез мясо. Погода-то сегодня располагает, дорога нет. Коли госпожа обещает заехать на полмили в сторону к объездчику, скажу ей короткий путь.

Я была готова пообещать что угодно, но точно так же и намерена сдержать свое обещание.

– Здесь есть короткий путь? – перебила я, и сердце замерло.

– Так я без телеги сам доеду, – невпопад отозвался крестьянин. – Вон и лошадь уже распряг. Объездчику запас на зиму нужен, а я хворал, корову не резал. А прожду еще пару дней, могу вообще не добраться. Так сказать госпоже короткую дорогу?

Это была удача. Или ловушка. Я еще не решила. А мог Лэнгли знать про этот короткий путь?

 – Я заеду к объездчику, – ответила я. – Но мне нужно попасть в монастырь.

– Ну, так дело ваше, – пожал плечами крестьянин. – Мне откуда знать, что госпоже там надо. Камни одни да ветер.

Я ждала, что он скажет, как один господин уже проезжал этой дорогой, но то ли с Лэнгли крестьянин разминулся, то ли Лэнгли вообще не собирался сюда.

– Вон туда езжайте, – крестьянин махнул рукой в сторону леса. – Заметите там прореху. Лошадь пройдет, и просека хоть и узкая, но тропка крепкая. Только не сворачивайте, угодите в болото. А как доедете до пасеки, посмотрите справа, увидите, так езжайте туда и прямо, прямо, до объездчика. Скажете ему, что Джим на полдороги застрял и помощь нужна. Пусть инструменты возьмет, а то до ночи тут провозимся. А там он дорогу до монастырских развалин подскажет.

Я поблагодарила крестьянина и поехала в указанном направлении. Несколько раз оборачивалась – он стоял и смотрел мне вслед, гадая, обману я его или нет. Я тоже задавалась вопросом, правду ли он мне сказал, но пришла к выводу, что не та пора – караулить путника на дороге, тем более отправлять кого-то в леса. Разбойники умрут с голоду в ожидании доверчивой жертвы.

Лес оказался дальше, чем мне виделось, а возник перед мной неожиданно, или, может, я опять потерялась в мыслях. Я ехала, следя за кромкой и ища прореху в молодой голой поросли. Джим не соврал – просека и вправду была, вероятно, объездчики ее и проделали, и я направила туда порядком уставшую лошадь.

Деревья стояли стеной. Нависали надо мной вечными суровыми стражами, ветки скрипели под редкими, но сильными порывами ветра, роняя мне на голову последние жухлые листья и мелкую труху. Я смотрела вперед – сбиться с дороги было почти невозможно, но ведь не зря Джим предупредил меня о болоте?

Я поняла, о чем он, когда деревья начали расступаться. Слева они становились все реже, там было светлее, словно даже легче дышать, но я вняла предостережению. А потом то, что открылось моему взгляду, могло стать декорацией к страшной сказке. Огромная гладь, будто поле, смертельно опасная трясина, и странные, крупные желто-белые цветы. Они не страдали от заморозков и дождей, манили спешиться и сорвать их, мне показалось, они колышутся, но, конечно, это разыгралось воображение. Болото скоро осталось позади, а еще через какое-то время я увидела справа пасеку.

Она была уже закрыта, пчелы давно уснули, и ульи заботливо укрыли от зимних ветров. Я огляделась – справа была еще одна тропка, вытоптанная, но деревья стояли достаточно плотно, так что я раздумывала, стоит ли ехать на лошади или пройти пешком. Подъехала туда и увидела следы копыт.

Что-то кольнуло меня. Что? Следы. Да, они говорят о том, что хозяин сюда приезжал на лошади и я точно проеду. Он был здесь не так и давно. Но это не все.

Что еще?

Я тронула лошадь вперед. Мысль не отступала, навязчиво преследуя. Почему меня так взволновали простые отпечатки лошадиных копыт?

У нас украли лошадей. Видела ли я тогда следы копыт? Я нахмурилась – я не помнила. Но даже если и видела, что в этом такого? Двух лошадей оставили или забыли, или не смогли увести. Одна лошадь отошла далеко от конюшни. Их следы должны остаться, убеждала я себя, но выходило плохо. Я словно сама не верила собственным доводам. Дело не в лошадях?

Следы на подмерзшей почве. Я поежилась и вспомнила о мантии Нэн. Но мне не было забко настолько, чтобы я сейчас пожалела о том, что Нэн ее не оставила в Школе, что…

Я дернула поводья, и лошадь моя недовольно всхрапнула и встала. Мантия. Мантия, конюшня. Следы. Какая взаимосвязь?

И как наяву я увидела и услышала то, что было возле конюшни, только вот не тогда, когда украли лошадей и я нашла несчастную Кору Лидделл, а раньше.

«Госпоже Лидделл надо поменьше жрать», – заявила нам госпожа Джонсон и пошла к Школе, а Нэн заметила, что она расстроена, и закуталась в мантию, а я – я подумала, как же ей хорошо и тепло. И смотрела, как идет госпожа Джонсон, подобрав юбки, и шлепает по лужам сапогами, грубыми, не женскими…

Потом я видела похожий след возле тела Коры Лидделл.

Лэнгли поставил ногу рядом со следом. Отпечаток грубого мужского сапога, тот, кто носил сапог, был ниже ростом, чем Лэнгли, это я так предположила, и что след оставил крестьянин, но Лэнгли был со мной не вполне согласен. Он сказал, что рост не всегда показатель… Откуда он это знал? И что имел в виду?

Возле места, где мог лежать в крови Арчи в ночь своей смерти, тоже были следы. Его собственные? Арчи к тому времени, когда погибла госпожа Лидделл, был уже мертв. Кто же эти следы оставил?

Я не осмеливалась произнести даже в мыслях. Я не хотела произносить. Только не это, я готова была признать предательство Нэн, бегство Лэнгли, эмпуса, но не причастность ко всему этому ужасу госпожи Джонсон. Той, которая была ко мне так добра.

Или?..

Ветка больно ударила меня по лицу, но я не вскрикнула. Сердцу было гораздо больнее.

«Кора Лидделл умерла по собственной неосторожности, я полагаю...»

Сунула нос не в свое дело? Вышла на улицу в неподходящий момент? Задала неуместный вопрос не тому человеку?

«Другой человек едва не погиб, и хорошо, что успели вовремя. Она не ведает, что ей грозило, кажется, только ищет, кто виноват...»

Госпожа Коул? Мы с Лэнгли успели спасти ее, и она в самом деле пыталась выяснить, кто поджег ее сундук. Я не помнила, говорила ли я госпоже Джонсон, что мы нашли ее лежащей в теплицах, но оставался Лэнгли, он мог рассказать, он был там со мной – или я была с ним, но это все значит, что госпожа Коул уже знает правду?

– Зачем! – прохныкала я. – Зачем же, зачем!

Голос сорвался на истерический писк, я напугала каких-то пташек, они метнулись с веток, истошно крича, а я проглотила болезненный ком, вставший в горле. Зачем госпожа Джонсон все это делает, для чего? В чем причина?

Я так доверяла ей! «А кому я не доверяла?» Все, кому я верила, предали, а разве бывает иначе, тот, кого сторонишься, не предает… Но я словно искала специально того, кому можно открыться.

Беги, Стефани, беги…

Госпожи Коул, наверное, уже нет в живых. А что будет потом? Госпожа Джонсон приказала протопить Школу… однажды неосторожная искра выскочит из камина и пламя охватит старые стены, посеет панику, принесет мучительную неотвратимую смерть, а я – я убежала, как велела мне госпожа Джонсон, хранительница Школы, мудрая и хладнокровная убийца…

Или опять загорится сундук или чей-нибудь шкаф. Госпожа Джонсон не могла не учуять начинающийся пожар. Кто поджег сундук госпожи Коул? Неважно. Кто угодно – по просьбе, со своим интересом, за оценку, за что-то еще...

Нет никакого эмпуса, я могу возвращаться назад. На обгоревшие камни, на пепелище, и, может быть, я застану еще хоть кого-то в живых.

Но я обещала крестьянину на дороге привести помощь, я была слишком близко от цели, ничего не меняли эти полчаса – для меня, не для него. Если Школа сгорела дотла, я никому не облегчу страдания, я не хочу ощущать бессилие, я помогу тому, кому я могу помочь.

Я снова себе лгала, отчаявшись разобраться, то, к чему я пришла в своих рассуждениях, пугало больше, чем призрак в ночи. Я спаслась потому, что госпожа Джонсон пожалела меня?

Я не увидела и не услышала голоса, просто передо мной возник суровый мужчина, не старый, очень крепкий, и схватил за поводья лошадь. И я бы перепугалась в любой другой раз, но сейчас у меня не осталось сил на еще один страх.

– Куда же! – сказал мне мужчина. – Госпожа меня слышит? Госпожа может слышать и говорить?

Я кивнула. Я задыхалась, грудь мне сдавило, это были первые предвестники слез. Нехороших слез, которые я не могла удержать.

– Там… – прошептала я. – Там… Джим… он… – Воздух кончился. – На дороге, я… он…

Я вывалилась из седла на руки этому мужчине, рыдая, захлебываясь слезами, у меня началась истерика, я перестала соображать. Перед глазами все плыло и вертелось, собственный крик резал уши, я не слышала ни чужих голосов, ни других звуков, не чувствовала прикосновений, не чувствовала ничего. Я зажмуривалась и вопила. Мир кончился, я хотела вырваться и бежать, сколько получится, а потом упасть и, если мне повезет, умереть.

Сильный удар по щеке привел меня в чувство. Все разом исчезло, кроме резкого, до боли, холода, обжегшего мне лицо, и я остановилась и открыла глаза.

– Ну вот, госпожа, – сказала мне женщина, сидящая рядом. – А ты не стой, принеси мне еще воды.

Я подняла голову. Мужчина, который встретил меня, кивнул и вышел, я перевела взгляд на женщину. Красивая, крепкая, молодая, чуть старше меня, она смотрела на меня обеспокоенно и слегка виновато.