Текст книги ""Фантастика 2026-63". Компиляция. Книги 1-18 (СИ)"

Автор книги: Антон Агафонов

Соавторы: Татьяна Кагорлицкая,Оксана Пелевина,Даниэль Брэйн
сообщить о нарушении

Текущая страница: 225 (всего у книги 297 страниц)

Глава двадцать четвертая

Никто не кричал – скверный знак. Впрочем, кричать было некому, разве что мне. Джеральдина скрылась в кабинете, закрыв плотно дверь, и хотя она спешила за помощью, никто не показывался. Минуту, другую…

Потом выскочил доктор, пробежал мимо, взъерошенный и встревоженный. Лорд Вейтворт тоже вышел, остановился рядом со мной.

– Вернитесь к себе, миледи. Прошу, это важно. Джеральдина побудет с вами.

Еще несколько дней назад я не раздумывая исполнила бы все. Нынче мной владело упрямство, новое, незнакомое чувство, с которым я не знала, как справиться, – как не знала, как справиться со всем остальным.

Раньше мне было проще, все подчинялось правилам и традициям, и не нужно было ловить себя, блуждающую впотьмах. Стоило лишь вспомнить, как надлежит поступить, чтобы не быть осужденной – в лицо или за глаза.

– Я имею право знать все, что здесь происходит, милорд. Это касается вас, а долг жены – быть рядом с мужем, – вырвалось у меня.

– Вот как, – пробормотал лорд Вейтворт не то с усмешкой, не то с удивлением. – «Следует ли он тропой добра или зла, следует и она за ним, и принимает на себя он грехи свои и ее»?

– Заповеди, песнь сто третья, – кивнула я. – Помните продолжение? «Принимает и она на себя его грехи, и перед Ясными держат ответ не за грехи, но за любовь свою».

Заповеди, Откровения Ясных, священные песнопения. В них изложена вся мудрость божеств, к чему еще что-то придумывать, где хоть в одной из песней сказано то, что я должна быть удобной и беспрекословной, но цитата священной песни получилась признанием.

Очень некстати, но лорд Вейтворт не понял или не стал заострять внимание, или его поразило, что я хочу поговорить со священником только сейчас, когда давно бы пора. И не я первая вспомнила Заповеди.

– Филипп вернулся, он ранен, но это был зверь, миледи. Думаю, браконьеры все-таки подняли шатуна. Вернитесь к себе, прошу вас.

Джеральдина терпеливо ждала, я стояла в коридоре, глядя в окно – скоро опустятся сумерки, а потом придет ночь, и, возможно, в словах моего мужа был намек на то, что эта ночь принесет нам нечто, что один из нас ждал. Пусть это была я, но из книг я отлично знала, что может женщина сотворить… Приличествует леди провоцировать мужчину на близость? Мыслимо ли, чтобы я сказала о том, что чувствую? Нет и нет, и не так я еще позабыла себя, чтобы осмелиться это исполнить, но представлять себе это мне не мог запретить никто в целом мире.

Я сочла греховные мысли приятными, назвала желания небезнадежными, осознанно допустила, что поведу себя как падшая женщина. Больше того, я решила, что не скажу об этом священнику, ни к чему ему об этом знать. Покаяние ни к чему, Тьма небрежно поманила меня, и мне в ее мраке понравилось.

Леди Кэтрин Вейтворт скончалась, и надо сознаться, и я не испытывала ни капли скорби.

– Я приготовлю вам ванну, миледи, доктор сказал, что вы были на улице легко одетая. Стоит погреться и выпить отваров.

Я собиралась возразить, что меня ждут кухня, Томас и Джаспер, и Алоиз, как мне показалось, охотно сдаст свои рубежи и присоединится, но Тьма хохотала вдали, подсказывая, что делать.

– Да, приготовь.

Я подождала, пока Джеральдина скроется в ванной комнате. Я уже успела заметить, что там стоит одно из новейших изобретений – я видела такое в покоях настоятельницы убежища Ясных созданий, герцогини и доброй знакомой моей мачехи. Летом – вода, а зимой – снег наполняли огромные баки на крыше, и палящее солнце или печные трубы согревали их. Я спросила – как же непритязательность прячущихся и презрение к благам мирским, и мне, конечно, мачеха едва не влепила пощечину, а настоятельница перехватила ее руку и объяснила, что Ясные и только они дают разуму человека волю и все, что на благо душе и телу, исходит от них… Я мало что поняла тогда, кроме того, что нет ничего в этом дурного, и дело вовсе не в том, что настоятельница богата, как сам король, и скрывается от лишнего внимания в этих стенах…

Так что Джеральдина должна была провозиться долго. Когда она загремела печной заслонкой, я выскользнула в коридор.

Подслушивать – низко, мерзко, недостойно леди, но вместе с тем – простой и изящный способ узнать то, что кто-то пытается скрыть. Не зная, что ты так близко, никто не лжет никому о тебе, не это ли нужно?

Я так услышала, что мой муж боится меня…

Я пробежала до конца коридора, где располагались комнаты слуг. Одна дверь была приоткрыта, и я заглянула туда, напомнив себе, что в моем доме нет для меня запретных мест.

– Тс-с! – Томас не удивился, но подал мне знак, чтобы я молчала, а затем припал ухом к стеклянной посудине, приставив ее к стене.

– Что ты делаешь? – изумилась я.

Томас мне не ответил. Он был весь внимание – настолько, что я пожалела, что больше такой посудины в комнате нет… Но я ведь была здесь хозяйкой?

– Пусти меня, – приказала я, понимая, что он не посмеет перечить. Томас и в самом деле отдал мне посудину, и я приникла к ней так же, как только что делал он.

Но, к моему величайшему огорчению, я ничего не услышала толком.

– Тут нужен навык, ваша милость, – прошептал Томас. – А мы часто подслушивали постояльцев.

Я разочарованно кивнула. Да, когда мы останавливались в постоялых дворах, мачеха постоянно предупреждала – у стен есть уши. Все, кто работал в таких местах, были осведомителями полиции, от хозяев до мальчиков на побегушках. Томас подмигнул мне, забрал посудину и принялся слушать.

– Это зверь какой-то, – быстро и очень тихо поведал он. – Доктор так говорит. Рана серьезная, но не глубокая, однако Филипп не разрешает ее осмотреть. Ему плохо.

– Он умирает? – спросила я, поразившись своему равнодушию. Потому что я могу быть права, и не Летисию он искал, а разбойничал, за что поплатился.

– Нет вроде бы, но так-то кто знает.

Мы помолчали.

– А зачем ты слушаешь?

– Потому что могу? – смешно пожал Томас плечами. – Ваша милость, меня же туда не пустят.

– Где ты был? – перебила я. Момент для вопроса получился подходящий и неуместный одновременно, но я должна была знать.

– В село бегал, миледи, только его милости не выдавайте, там одна женщина родит скоро, а она добрая, я ей разного вкусного с кухни отнес, что его милость и вы не доели.

Я вспомнила, как мялся Джаспер, когда я расспрашивала его, и уточнила:

– Джаспер тоже собирал угощение?

Разумеется, Томас не выдал друга, но по смущенной улыбке я все поняла и ругать их за это никогда бы не стала.

Томас посерьезнел, слушая то, о чем говорили за стеной. Я насторожилась.

– Что там такое?

– Э-э… я не разобрал. Очень тихо бормочут.

Томас еще не умел врать, а может, не счел нужным скрывать от меня: он врет, потому что не мое это дело. Так не солгал ли он о причине, по которой бегал в село? Ночью, конечно, чтобы об этом никто не узнал… после того, как исчезла Летисия?

Я поднялась и вышла в коридор. Дверь в соседнюю комнату была приоткрыта, и я подосадовала, что потеряла время в комнате Томаса. Жизнь учит быть умнее, укорила себя я, и подсказывает осмотреться, а не брать бездумно то, что лежит прямо перед тобой.

– Завтра уймется, – услышала я голос лорда Вейтворта. – Завтра срок.

– Не уймется, ваша милость, на небо-то гляньте… – Слова Филиппа я разбирала с трудом. – Доктору только скажите, что не надо меня так… Зверь – он или до смерти задерет, или потреплет, так впервой мне, что ли, оклемаюсь. Выпить бы.

– Принесите ему выпить, – неожиданно покладисто согласился лорд Вейтворт. Доктор, судя по всему, стал возражать, но я уже не слушала, потому что мне пришлось метнуться в тень, в простенок, и я порадовалась, что этот коридор освещался слабо, а на мне было темное платье. Крадусь как воровка, прячусь во мраке, Тьма властвует надо мной, и нет мне возврата к свету чертогов.

Пожалуй, и общество отца Джорджа мне уже ни к чему.

Кто-то затопал по коридору – Джаспер, а мне нужно было возвращаться, пока меня не хватились. Зверь, значит, это был зверь. Несчастное животное, защищавшее свою жизнь.

Джеральдина могла доставить мне неприятности, поэтому я заглянула на кухню, где Алоиз, чуть не плача, наливал Джасперу в бокал вина.

– Хочу теплое молоко со взбитым желтком и пряностями, – капризно потребовала я.

– Пошел вон, – сказал Алоиз Джасперу и повернулся ко мне. – Подумайте только, миледи, переводить такое вино на это вот отребье. Спросите меня, я скажу, на месте его милости держал бы я этого Филиппа подальше от дома. Сейчас все сделаю, ваша милость.

Джаспер убежал. Я присела на шаткий стульчик.

– Почему? – наивно спросила я.

Алоиз задумчиво посмотрел на яйцо, ловко разбил его, и ему не понадобилось никаких приспособлений, чтобы отделить белок от желтка. Мне осталось лишь восхититься.

– Бывший охотник, – ворчал Алоиз. – Как такие на любой постоялый двор приедут, полиция тут как тут. От того, кто шастает по лесу как по дому, всего можно ждать. Ходит бесшумно, ветка не треснет, половица не скрипнет, а потом у приличных господ пропадает что-нибудь. А думают все на нас, поваров, да на прислугу. А полиция за ними гоняется, да разве охотника сыщешь.

– Пусть Джаспер принесет мне молоко с желтком, – сказала я, поднимаясь и не отвечая на пылкую речь о Филиппе. – Или я пришлю за ним Джеральдину.

Не одна я подозревала Филиппа в том, что с ним что-то неладно.

Алоиз не ответил – руки его так и летали, взбивая желток венчиком, и я подумала – как было бы славно, если бы он поделился со мной своими секретами! Может, он сменит гнев на милость и на кухне я стану желанной гостьей.

– Если изволите, ваша милость, я на праздник гуся запекать буду… Рецепт мне учитель мой передал, никто так больше не готовит. Мальчишкам рановато, да и руки у них кривые, а вам расскажу.

Это была попытка задобрить меня или что-то иное? Но я кивнула, хоть и немного растерялась, и удалилась к себе. Никто не умеет читать мысли, Алоиз не исключение. Он хотел заручиться благосклонностью хозяйки, раз уж не представлялось возможным выставить ее из кухни, либо же пытался загладить свои слова про Филиппа.

Но ведь он сказал что-то важное. Что? Я тряхнула головой, потому что готова была видеть откровения в любом случайно брошенном слове. Но это никуда не годилось, потому что могло завести меня слишком далеко.

Глава двадцать пятая

Джеральдина встретила меня недовольно.

– Вода остынет, ваша милость, тут видите какая система, не нагреть: как налилось, так налилось. А вы, не приведи Ясные, заболеете, вот тогда милорд меня прикажет высечь.

– Он когда-нибудь кого-нибудь приказывал высечь?

Джеральдина замялась, разворачивая полотенца и делая вид, что она не выдумывает ответ на мой вопрос, а занята так, что не может отвлечься и на секунду.

– Господа всегда секут слуг, ваша милость. А как еще нам ум вбивать, мы же люди простые. А как высекут, так и поумнел.

– Так приказывал или нет?

– Я не знаю, миледи, но я же в дом только пришла.

Она помогла мне раздеться, и отчего-то в ее движениях чувствовалось нетерпение. Я подумала, что она просто устала, у нее тоже была беспокойная ночь, возможно, бессонная, но, несомненно, страшная.

– Можешь отдохнуть, если хочешь, – предложила я.

– Его милость приказал быть рядом с вами, – проворчала Джеральдина. – Ох, тут на платье воском капнуло, позвольте, я почищу его.

– Ты можешь поспать со мной в комнате, – тоном, не допускающим возражений, заявила я. И если бы кто спросил, что мной двигало, откуда родилось такое упрямство, я не ответила бы сама. – Пока милорд не придет, потом встанешь и уйдешь.

– Только платье ваше почищу, ваша милость, и сразу приду.

Вода в ванне была приятно горячей, и меня понемногу разморило. Я слышала словно сквозь сон, как кто-то ходил по спальне, и нежилась, лениво полоская мочалку в воде и пробуя разные ароматные мыла. Сколько их было, не передать, – и внезапно меня осенило, что их положили специально, ведь их не было здесь еще с утра и не было в моей ванной. Мой муж так распорядился или…

Я выскочила из ванны так быстро, что вода расплескалась по полу. Я попыталась судорожно замотаться в полотенце, которое оказалось слишком маленьким, и, негодуя, схватила и встряхнула простыню. Мой муж в любой момент может войти сюда и увидеть меня в чем мать родила!

Пугало меня это или…

Были слова, которые я мысленно боялась произнести в том самом, запретном смысле. Они оставались даже сейчас, когда, казалось бы, я уничтожила все условности. «Приятно возбуждена» в предвкушении праздника, но не в ожидании мужа, не так ли?

Были вещи, которые я не осмеливалась проделывать, в отличие от моих сестер. Я знала об их непристойностях и молчала перед священником, ощущая жгучий, убивающий стыд, и готова была пасть во Тьму, но не признаться в ужасных мыслях – и тем более в намерениях. Нам всем снились позорные сны, но сестры делились ими друг с другом, я же краснела и убегала. Всему был предел, моей смелости перед ликами Ясных – тоже.

Наверное, часть моей жизни прошла, пока я пряталась под одеялом.

Я осторожно выглянула в спальню. Никого, Джеральдины тоже не было. Я нахмурилась, но решила, что пятно потребовало больших усилий и ей пришлось пойти за утюгом. Зато на столе стояло молоко, и я сделала пару глотков…

И тут же выплюнула обратно.

Я понимала, что рецепт у каждого свой, что Алоиз мог добавить туда что-то мне незнакомое. Я осторожно понюхала молоко, и в нем явно присутствовал странный запах. Как будто какая-то трава, которой в нем совершенно не место.

Алоиз хотел меня отравить?

Я села на кровать, как была, завернутая в простыню, и задумалась. Теперь, когда опасность сделалась явной, я в умозаключениях забрела в тупик. Алоиз усыпил мою бдительность предложением приготовить гуся на праздник, а потом добавил яд в молоко? Но он должен был понимать, что кандидатов на плаху не так уж и много. И Джаспер видел, что я приходила, и кто-то еще мог заметить, как я захожу на кухню.

Я быстро вытащила из шкафа самое простое и теплое платье – все же тело было распарено, я и в самом деле не хотела простыть, – кое-как натянула его и, взяв стакан, отправилась выяснять. В коридоре не было никого, на кухне мыли посуду Джаспер и Томас, и Алоиз, чему-то очень обрадованный, читал потрепанную поварскую книгу.

– Ваша милость, мясо оттаяло, – только и сказал он, а потом широко раскрытыми глазами уставился на стакан в моей руке. Все, что я поняла – он не удивился моему появлению, но заподозрил неладное потому, что я пришла и принесла молоко обратно. – Что-то с молоком, миледи?

– Отпей, – велела я, поставив стакан перед Алоизом.

– Что-то не так? – забеспокоился он. – Ваша милость, я сам его принес. Мальчишки даже не прикасались, паршивцы.

– Что ты туда добавил?

– Молоко, яичный желток, сахар, корицу, – перечислял Алоиз. – Это то, что излишками только портить, ваша милость, но если вы знаете иной рецепт…

– Чем оно пахнет?

Томас и Джаспер бросили недомытую посуду, подошли к нам, и лица у них были взволнованные. Алоиз насупился, взял стакан, понюхал, нахмурился еще больше.

– Как отвар какой-то, миледи, – наконец сказал он. – Это кому же в голову пришло?.. – Он осекся, пожал плечами, поставил стакан обратно. – Эти два паскудника на кухне были…

– Можно? – спросил Джаспер и, не дожидаясь позволения, протянул руку к бокалу. Он тоже не стал пить, понюхал, вопросительно посмотрел на Алоиза, и тот кивком разрешил ему говорить. – Это… трава такая, не помню, как она называется, матушка моя ее часто пила. Но если у ее милости сон плохой, то лучше другое…

– У меня хороший сон, – перебила я. – Так это снотворное?

– Да. – Джаспер говорил как бы не со мной – с Алоизом – и продолжал смотреть на него. Что-то было неладно настолько, что он предпочел найти союзника в человеке, который не ставил его ни во что. – Сильное. Матушка долго болела.

Алоиз поднялся и хлопнул рукой по столу с такой силой, что злосчастный стакан подпрыгнул, и разразился длинной и яростной тирадой на незнакомом языке. Некоторые слова Джаспер и Томас, скорее всего, понимали отменно, потому что их значение заставило обоих поварят покраснеть.

– Пусть его этот стакан, – и Алоиз опять перешел на родной язык, лающий и суровый, но на этот раз ненадолго, – а я посмотрю, кто посмел испортить мое блюдо и еще причинить неудобства ее милости. Да чтобы моя стряпня кому аппетит портила! Джаспер, возьми молоко, подогрей и сделай ее милости новую порцию, да смотри у меня, чтобы не подгорело, а то взгрею!

Оглушительно топая, что у него, должно быть, выражало крайнюю степень гнева, он вышел из кухни вместе со стаканом, а я села на присмотренный ранее стульчик, скинув с него полотенце на пол.

– Кто это мог сделать, ваша милость? – испуганно спросил Томас. – Вы такая милая!..

– Думай, что говоришь, – непритворно возмутился Джаспер и отвесил ему подзатыльник. – Простите его, миледи, он еще мал и совсем неразумен.

Неразумен, подумала я и усмехнулась, и мне показалось, что Томас прекрасно понял, к чему была эта усмешка. Еще бы, ведь я имела случай убедиться своими глазами, насколько он простодушен и неразумен. Джаспер, я была уверена, это тоже отлично знал и решил поучить товарища манерам…

Но если не Алоиз добавил мне снотворное в молоко и не кто-то из поварят, то кто? И зачем? Кому нужно, чтобы я спала крепким сном? Моему мужу?

Еще пару дней назад я не затруднилась бы ни на мгновение с ответом. И согласилась бы, что так даже лучше. Но сейчас, когда лорд Вейтворт целовал меня, держал меня на руках, за что-то просил прощения? Я ведь сказала, что заранее прощаю его за все!

– Подождите меня, я скоро вернусь, и будем готовить, – пообещала я, твердо зная, что мне не до котлет.

Я метнулась в коридорчик, в который выходили двери каморок слуг. Летисия пользовалась особой привилегией, ее комната находилась в другом крыле, а сюда она меня и не водила… Вот комната Томаса и, наверное, Джаспера, они должны жить вместе, здесь лежит Филипп… Я хотела зайти, но из-за закрытой двери не доносилось ни звука, значит, он спал, и ни к чему было его тревожить. И незачем, напомнила себе я. Где-то здесь должны были поселить Джеральдину.

В коридоре было совсем темно, и свет, возникший на стене в нескольких шагах от меня, заставил меня шарахнуться в сторону. Но это оказался всего лишь Маркус, зажигающий свечи. И он был глух, а может, нет, спрашивать его, где комната Джеральдины, я не стала, и объяснять свое появление также не была намерена. Я хозяйка в этом доме и хожу где хочу.

Из-под одной из дверей пробивалась полоска света. Я задержалась и обернулась на Маркуса, но он шел, не обращая на меня никакого внимания, и зажигал свечи на стенах. Мне показалось, он даже меня не увидел.

Войти или повременить? Почему Джеральдина занимается моим платьем в своей комнате? Есть большая прачечная недалеко от кухни, Летисия показывала мне ее, там есть утюги и доски.

Я распахнула дверь и замерла на пороге, хотя ничего особенного не увидела.

Мы тоже таскали платья мачехи, когда та была в отъезде, и примеряли их, воображая себя богатыми светскими дамами. Что говорить, тем, кто плохо знал нашу семью, а таковых было довольно, отец умел пускать пыль в глаза. Может, благодаря этому умению он выдавал замуж всех дочерей, а еще потому, что свахи получали немалый барыш за то, что искали нам женихов и проводили сговоры…

– Кто тебе позволил? – спросила я. – Ты для этого взяла мое платье?

Оно ей шло, возможно, больше, чем мне. Девушка без манер, без воспитания, с грубыми руками, резким голосом – когда не пела, но надо же уметь и говорить, – и как же много новых чувств я обрела за короткое время.

Зависть? Ревность? Как назвать то, что стиснуло горло, я не знала, но оно не давало дышать. Гнев? Я с трудом удержалась, чтобы не дать Джеральдине пощечину.

Привычное развлечение для прислуги. Горничные в доме отца, я не сомневалась, точно так же мерили наши с сестрами платья. Джеральдина смотрела в пол, но я не думала, что она боится взглянуть мне в лицо.

– Ты много себе позволяешь, я велю тебя высечь.

Мне почудилось или по ее губам скользнула улыбка?

– Что ты подмешала мне в молоко, дрянь?

Снова ни слова в ответ. Я ведь не говорила ей, что мне принесут молоко, значит, она решилась спонтанно. Из-за того, что я предложила ей спать в моей комнате? Мелкая месть за что-то? И как бы она выкручивалась, если бы я ничего не пила? Она хотела приготовить отвары, стало быть, снотворное подлила не она?

Ее комната, точнее, та, которую она занимала, была небольшой и абсолютно безликой. Такими бывают номера в постоялых дворах, где жильцы меняются ежедневно, где расторопная горничная протирает полы, меняет белье и смахивает пыль каждое утро. Заправленная узкая кровать, окно с короткой занавеской, и за ним уже смеркается, стул, убогий столик прижат к стене, лики Ясных, и…

– Это ты зачем взяла?

Я схватила свою доху, которую только что заметила. Как бы я ни изничтожала в себе несчастную леди Кэтрин, как бы ни отрекалась от нее, оставалось достоинство, последние крохи. Кричать на прислугу, как какая-нибудь мещанка, краснеть от собственных воплей, терять лицо недопустимо даже для нетитулованной дамы. Есть то, что я могу скрыть от всех, как те мои мысли о лорде Вейтворте, есть то, что я увижу в собственном отражении и простить себе уже не смогу.

Обыскивать комнату в поисках украшений, которые Джеральдина наверняка взяла из моей шкатулки, я тоже не собиралась. Сообщить полицейским? Бесспорно.

– Юфимия, – все равно голос мой дрожал от прорывающейся наружу злости, – тоже что-то украла и сбежала? Я потребую, чтобы твою комнату обыскали! Дрянь!

Если бы Джеральдина набросилась на меня, я бы сдалась. Она была крепче, сильнее, выносливее, – разве можно сравнивать крестьянскую девку и леди, пусть эта леди мыла полы и посуду и штопала собственные чулки. Но она стояла, по-прежнему глядя в пол, и, конечно, сознавала, что мои угрозы осуществятся. Она потеряет место в этом доме, но после того, как она подсыпала мне какую-то усыпляющую гадость, я не то что возражать – я настаивать буду на том, чтобы лорд Вейтворт выкинул ее за ворота.

На комнатах, в которых постоянно не жили, ставили задвижки – всегда – со стороны коридора. Еще одна защита от тех, кто проникает в чужие дома, на этот раз через окна. Я захлопнула за собой дверь и быстро, пока Джеральдина не успела опомниться, пропихнула задвижку в пазы. Меня знобило, не знаю, крылась ли причина в том, что я была после ванны, а крыло для прислуги отапливалось много хуже, чем господское, или в том, что я испытала за эти дни не только страх, отчаяние и вожделение, но еще и гнев. Мерзкое ощущение.

– Дрянь, – прошептала я, заворачиваясь в доху, и почти побежала по коридору. Мой муж непременно должен об этом узнать.

– Милорд ждет.

Я первый раз услышала голос старого слуги. Глухой и гулкий, он говорил как будто в пустое дупло.

– Чего стоишь, глупая девка, беги в карету, живо!

Я сказала себе, что если позволю о чем-нибудь думать, то мысли парализуют меня на месте. Их слишком много, их не должно столько быть, ни один человек не в состоянии вынести этот ужас. Милорд, мой муж, ждет служанку в карете? Здесь все еще темно, Маркус стар, он перепутал нас – или так и не понял, что я была в крыле для прислуги. И моя доха – быть может, он знал, что ее взяла эта мерзавка.

«Мой муж ее ждет?»

Пока Джеральдина не сообразила, что я заперла ее… Уже сообразила, я услышала сильный удар и понадеялась, что Маркус в самом деле глухой. Накинув на голову капюшон, который я ненавидела, почти потеряв возможность оглядываться по сторонам, я кое-как выбежала из дома и подбежала к карете, и кто-то – проклятый капюшон! – услужливо открыл мне дверь.

Я держала голову низко и видела только сапоги лорда Вейтворта. Я думала, что это его сапоги, ведь взглянуть ему в лицо значило себя тут же выдать. Карета тронулась, я отвернулась к окну, а когда мы проезжали в ворота, я увидела, как на крыльцо выскочил Маркус, размахивая руками, за ним – Джеральдина, она побежала за экипажем, споткнулась, упала, запутавшись в длинной юбке, и я лишь подумала мстительно – платья в пол, одежду истинных леди, надо уметь носить, двуличная дрянь.