Текст книги "Современный зарубежный детектив-14.Компиляция. Книги 1-22 (СИ)"

Автор книги: авторов Коллектив

В середине августа Пэл встретился с Риаром в знойной Ницце в гостинице, где тот жил; он возвращался из Лиона, передав Мари новый конверт. В маленьком номере, до ужаса напоминавшем Берн, Пэл с интересом наблюдал, как истекающий потом Риар возится с миниатюрным фотоаппаратом – новым продуктом экспериментальных станций УСО. Пэл улыбнулся: все осталось по-прежнему.

Они столкнулись случайно, в ходе одной из операций с участием двух ячеек, и договорились повидаться в Ницце просто ради удовольствия.

– Наслышан о тебе, – говорил Риар, не отрываясь от своего занятия. – Впечатлил ты Сопротивление своими трудами.

– Да ладно, делаем, что можем.

– А еще я видел твоего лондонского соседа… Такого высокого и рыжего.

– Кея? – просиял Пэл. – Эх, славный Кей! Как у него дела?

– Хорошо. Тоже хороший агент. Чертовски энергичный!

Пэл кивнул, порадовавшись добрым вестям. Тяжелее всего ничего ни про кого не знать. Иногда он думал, что Станислас прав, нельзя им было привязываться друг к другу. Он старался поменьше об этом думать. Думать – дело скверное.

– Что слышно про Адольфа? – спросил он.

– Доффа? У него все неплохо. По-моему, он сейчас в Австрии.

– Он фриц?

– Более или менее.

Оба прыснули. Heil Hitler, mein Lieber, – весело пробормотал Сын, выбросив руку в нацистском приветствии. Риар сосредоточенно ставил на место крошечный объектив, который умудрился отвинтить по неловкости. Но не преуспел – аппарат был сломан. В утешение он ухватил бутылочку ликера, которая охлаждалась в раковине, наполнил на треть стаканчик для зубных щеток, протянул Пэлу, а сам стал пить прямо из горлышка.

– Ты в курсе насчет сегодняшней ночи? – спросил он после пары глотков.

– Сегодняшней ночи? Нет.

– Это государственная тайна…

– Государственная тайна! – охнул Пэл, сделав вид, что зашивает себе рот.

Риар втянул голову в плечи, словно прикрывая свои слова; голос его был еле слышен, Пэлу пришлось подойти к нему вплотную.

– Сегодня ночью прошла операция “Гидра”. Боши в ярости, причем наверняка сделают все, чтобы никто о ней не узнал.

– Операция “Гидра”?

– Чумовая хрень, – улыбнулся Риар.

– Расскажи!

– Стало известно, где развернута база немецких ракет. Новейшее оружие, может, они бы и войну им выиграли.

– И?

– Ночью с юга Англии вылетели сотни бомбардировщиков и стерли базу с лица земли. Сотни самолетов, представляешь? Думаю, ракет больше не будет.

Пэл был в восторге.

– Ну и ну! Вот так черт! Восторг!

Он уставился на Риара:

– А ты был в курсе?

Тот лукаво улыбнулся:

– Возможно…

– Каким образом?

– Дофф. Как-то он в этом замешан. Однажды вечером надрался и пересказал мне всю операцию. Когда Дофф бухает – он болтает. Поверь, попадись он бошам, им стоит только как следует ему налить, и он сдаст все УСО.

Агенты засмеялись. Опасно: дело было серьезное. Но уж таков Дофф.

– Утром я получил подтверждение, что операция прошла успешно, – добавил Риар.

– Как?

– Поменьше спрашивай. Я и название операции не должен был тебе говорить. Так что заткнись, ладно?

– Могила.

Риара позабавило, какую власть он до сих пор имеет над этим юношей, а ведь тот вскоре станет куда лучшим агентом, чем он сам. Он вполне мог поделиться с ним кое-какими конфиденциальными сведениями, ведь “Гидра” уже состоялась. Они снова выпили за скорое окончание войны.

– И куда ты теперь? На задание? – спросил Риар.

Пэл улыбнулся: задание было выполнено.

– Меня отзывают в Лондон за новыми инструкциями. Здесь мои ячейки обучены и вооружены. Очень бы не помешало увольнение…

– Сентябрь в Лондоне… Лучшее время года, – мечтательно отозвался Риар.

Они поздравили друг друга. Война шла полным ходом. Они верили. Риар промокнул стекавший со лба пот, и они отправились ужинать.

Кунцер осторожно повесил трубку. Потом взял телефон и в ярости швырнул его на пол. Сел в кожаное кресло и закрыл лицо руками. О Кате никаких вестей.

В дверь постучали, и он машинально вскочил. Это был Пес из соседнего кабинета. Пса звали как-то иначе, но Кунцер окрестил его так за скверную привычку совать свой нос в чужие кабинеты, вынюхивать, словно спаниель в поисках фазана. Он явился на шум – просунул мордочку в приоткрытую дверь и заметил валяющуюся на полу трубку.

– Пенемюнде, да? – грустно спросил Пес.

– Пенемюнде, – кивнул Кунцер, чтобы он ни о чем не догадался.

Пес закрыл за собой дверь, и Кунцер вполголоса ругнулся: “Сам ты Пенемюнде! Грязный бош!”

Август был месяцем неудач. Накануне ночью королевские ВВС нанесли ужасающий удар по Пенемюнде, секретной базе, где вермахт и люфтваффе развернули ракеты “Фау-1” и “Фау-2”, тысячи которых должны были обрушиться на Лондон и на все порты Южной Англии. Теперь Пенемюнде была почти целиком разрушена, ракетам конец. По сведениям люфтваффе, в операции приняли участие шестьсот бомбардировщиков. Шестьсот! Откуда эти чертовы британцы узнали? Как смогли так точно нанести удар? Одновременно случилось нечто худшее, чем Пенемюнде: операция “Цитадель”, проведенная ставкой вермахта против советской армии в Курске, провалилась. Немцы завязли. Если Советы победят, им откроется прямая дорога на Берлин. Боже, что будет с Берлином? Они предадут город огню и мечу. Уже в начале месяца из-за бомбежек из Берлина и Рура пришлось эвакуировать гражданское население. Королевские ВВС и ВВС США ни на миг не прекращали свой дьявольский танец. Сознательно целили в семьи, в женщин и детей. Куда деваться детям, бедным малышам, если вокруг война?

Кунцер достал из кармана фотографию и стал смотреть на нее. Катя. Англичане не люди, Гамбург бомбили непрерывно – пять дней и пять ночей. Тонны бомб, город стерт с лица земли. Это преступление. Ах, если бы он предвидел, то велел бы Кате бежать. Почему абвер ничего не знал об этой операции? Ведь они внедрили людей в самые верха в Лондоне. Если бы он знал, он сумел бы предупредить любимую… Милая Катя, почему она не уехала как можно дальше? В Южную Америку. В Бразилии ей было бы хорошо. А теперь никаких вестей о ней.

Он еще раз вгляделся в фото и поцеловал его. Сперва ему стало стыдно. Но больше у него ничего не осталось, только это. Либо целовать картонку, либо не целовать вообще никогда. Он поцеловал фотографию еще раз.

Бомбежка Пенемюнде была вполне в правилах войны, но стереть с лица земли Гамбург… Кунцер знал только одно – союзники окрестили атаку на Гамбург операцией “Гоморра”. Гоморра. Он встал, взял со стола пустую вазу и перевернул: из вазы выпал железный ключ. Он открыл верхнюю дверцу большого шкафа, запертую на замок. Внутри были книги. В том числе запрещенные. Он не выносил, когда жгут книги. Есть солдаты, враги – их можно изничтожать любыми способами. А есть то, чего касаться ни в коем случае нельзя: дети и книги. Он оглядел корешки, вытащил старую Библию. Полистал и вдруг замер: вот оно, нашел. Он запер дверь кабинета на ключ, задернул шторы. И, стоя спиной к приглушенному бархатом свету, стал читать вслух:

И пролил Господь на Содом и Гоморру дождем серу и огонь от Господа с неба, и ниспроверг города сии, и всю окрестность сию, и всех жителей городов сих, и произрастания земли. Жена же Лотова оглянулась позади его, и стала соляным столпом.

И встал Авраам рано утром и пошел на место, где стоял пред лицем Господа, и посмотрел к Содому и Гоморре и на все пространство окрестности и увидел: вот, дым поднимается с земли, как дым из печи[228] 228
  Быт.: 19:24–28.


[Закрыть].

Она смотрела на конверт, который дал ей Пэл. Она сидела у себя в комнате, в Лионе, у родителей, держала в руках конверт, смотрела и не знала, что с ним делать.

Они виделись накануне. Мари, как всегда, принарядилась в надежде понравиться молодому агенту. Как всегда, он повел ее обедать. Ей нравилось быть с ним наедине. В этот раз они ели в тени, на террасе; она надела свое самое кокетливое летнее платье, накрасилась, достала красивые серьги, которые берегла для важных случаев. За обедом положила руки подальше на стол, поближе к его рукам, чтобы он коснулся их, взял в свои. Он так и не коснулся. Хуже того, отодвинул свои. После кофе они немного прошлись. Совершили обычный ритуал: он, сделав вид, что целует ее, незаметно сунул ей в сумку письмо и шепнул: “Адрес тот же”. Она нежно улыбнулась, прильнула к нему, чтобы поцеловал по-настоящему, но он опять остался бесстрастным. Почему он ее не целует? Теперь она уже разозлилась. Вечно одна и та же канитель и никаких поцелуев! Письмо она взяла, хоть и неохотно: война требует. Но поклялась себе, что в следующий раз ни за что не станет это делать бескорыстно, хоть за самые красивые глаза во всей Франции! Он должен хоть раз прикоснуться к ней либо дать обещание на будущее. Невелика цена за тот риск, какому она себя подвергает! Она все-таки взяла письмо, покорно, как служанка, не возмутилась. И когда он ушел, возненавидела сама себя – она уродина, уродина-почтальонша. Всю ночь она переживала свой позор. Хотела было вскрыть конверт, но не решилась, прикладывала его к лампе, но на просвет ничего не было видно. Чем больше она думала о Пэле, тем больше сердилась на него. Он ее отвергает. А она влюблена. Он не имеет права так с ней обращаться, он просто подлец.

Сидя на кровати, она мстительно улыбнулась. Нет, это письмо она не доставит. И другие доставлять не будет. По крайней мере до тех пор, пока он ее не захочет.

Пэл вернулся в Лондон уже в начале сентября. Добрался быстро: транзит в Испании оказался совсем коротким. Все в той же гостинице. Однажды под вечер он вдруг увидел громадную нервную фигуру. Фарон. Взвинченный, как всегда. Делать обоим было нечего, и они провели время вместе. Пэл решил, что тот в конечном счете неплохой парень. К его удивлению, великан, которого вызвали в Лондон отчитаться о задании, был явно недоволен передышкой: сказал, что обошелся бы без нее, пусть бы его послали прямо в Париж. Вместо этого пришлось проехать полстраны, скрываться в Испании и возвращаться обратно к ростбифам – пустая трата времени, денег и сил, он бы за это время уже взорвал парочку поездов… Он терпеть не мог подчиняться приказам из Лондона словно комнатная собачка. Он считал себя выше других агентов и хотел признания. К тому же он ввел новые методы боя, о них скоро будут говорить в учебных центрах, но он их не раскроет, если Генеральный штаб опять заставит его мотаться туда-сюда, как флюгер. Пускай мотаются всякие неуверенные в себе Клоды и Толстяки, а он перешел в высшую лигу. Отчитываться перед бюрократами, таскаться в Лондон, где с тоски подохнешь? Даже не смешно.

Глухой ночью самолет “Гудзон” королевских ВВС высадил их на английской земле. Когда шасси коснулось земли, Пэл ощутил сладостный, блаженный покой. Он семь месяцев выполнял разные задания во Франции без единого перерыва. И вконец вымотался. Юг, вечно этот Юг. Его посылали только на Юг. Чем больше он туда ездил, тем чаще приходилось возвращаться, встречаться со своими контактами – какой-то замкнутый круг. Он хотел, чтобы его послали в Париж. Хоть один раз. Он покинул Париж ровно два года назад, он два года не видел отца. Ему казалось, что все сильно изменилось. Шрам на его раздавшейся груди стал куда меньше.

Пэла и Фарона накормили горячим в каком-то закутке аэродрома и отправили на автомобиле в Лондон. Едва оказавшись на кожаном сиденье, оба уснули. Фарону снилась “Лютеция”, а Пэлу – Лора. Он надеялся, что она тоже вернулась, ему до смерти хотелось покрепче ее обнять.

Когда Пэл открыл глаза, машина ехала по столичным пригородам. Фарон еще спал, впечатавшись лицом в стекло. Шофер вез их на Портман-сквер отчитываться о пребывании во Франции. Разгоралась заря, синий рассвет, как в тот январский день полтора года назад, когда он и остальные курсанты вышли на лондонском вокзале, вернувшись из центра в Локейлорте. На него нахлынули воспоминания.

– Высадите меня в Блумсбери, – велел он шоферу.

– Мне велено отвезти вас на Портман-сквер…

– Знаю, но мне надо заскочить в Блумсбери. И сразу приеду на Портман-сквер на метро. Вам ничего за это не будет, обещаю.

Шофер с минуту колебался. Ему не хотелось ни нарушать приказ, ни спорить с этим молодым агентом. А что скажет вздорный исполин, спящий на заднем сиденье?

– Куда в Блумсбери? – спросил он.

– К Британскому музею.

– Я вас подожду. Только давайте побыстрее.

Пэл коротко кивнул, не поблагодарив шофера. Так поступил бы Риар.

* * *

У двери квартиры он с трепетом приподнял коврик. Ключ был на месте, спрятанный за металлической рамкой. Он вставил его в замочную скважину и медленно приоткрыл створку. На миг закрыл глаза, представил спорящих Толстяка и Клода, ждущую его Лору, услышал веселый шум. Включил свет в прихожей. Пусто. Герани Клода засохли, мебель покрылась слоем пыли. Давно сюда никто не заходил. Разочарованный, он медленно, печально обошел комнаты. Нашел на совершенно пустой кухне полпакета крекеров Толстяка и съел один. Потом направился в спальни, темные, безнадежно нежилые. Подошел к своей кровати, лег, понюхал одеяло, пытаясь почувствовать запах Лоры… Как же ему не хватало Лоры! Но даже запахи все выветрились. Он уныло зашел в комнату Толстяка, увидел на ночном столике его учебник английского. Открыл наугад и, даже не взглянув на страницу, стал повторять, как молитву: I love you. Бедный Толстяк, что с ним теперь? Вдруг Пэл оторвался от своих мыслей – в квартире кто-то был. Шофер?

– Есть тут кто? – гаркнул он.

Нет ответа.

– Фарон? – крикнул он снова.

Молчание. Потом послышался стук шагов по паркету, и в дверном проеме появился улыбающийся Станислас.

– Агент Пэл… Неплохо выглядите.

– Стан!

Пэл ринулся к старому товарищу и обнял его изо всех сил.

– Стан! Стан, хороший мой! Как же давно все было!

– Давно… Семь месяцев. Семь долгих месяцев. Я считал дни. Считал каждый проклятый день, что Господь заставил меня жить в тревоге, вдали от вас. Считал и считал.

– Ах, Стан, до чего же я рад тебя видеть!

– А я-то! Тебе разве не надо было двигаться прямиком на Портман-сквер на разбор полетов?

– Надо. Но мне хотелось заехать сюда…

– Догадываюсь… Видел я твоего шофера и недовольного Фарона тоже. Сказал им, чтобы ехали. Я тебя сам провожу.

Пэл улыбнулся.

– Ты как?

– Если б ты только знал, как мне осточертело сидеть в Лондоне и знать, что вы там, далеко. Я молился, Пэл, каждый день молился.

– Ты по-прежнему в канцелярии?

– Да, но чином повыше.

– Насколько повыше?

– Сильно.

– Насколько сильно?

Станислас состроил лукавую физиономию:

– Не задавай вопросов, на которые я не могу ответить.

Они рассмеялись. Потом помолчали.

– Стан, скажи, а…

Пэл не осмеливался спросить, какие новости. Но переборол себя:

– Как там остальные?

– Нормально.

– А Лора? Лора не… Скажи, Стан, с Лорой ничего?..

– Успокойся, с Лорой все в порядке. Она на Севере.

Сын облегченно вздохнул и возблагодарил милосердную судьбу. С колотящимся сердцем он снова уселся на кровать Толстяка.

– А остальные? Есть от них вести?

– У Кея, Клода, Толстяка все хорошо. Отлично работают, между прочим.

Пэл от радости захлопал в ладоши; в мечтах он уже представил себе их всех, великих искусников. Ах, как же он любит славных своих приятелей!

– А хитрец Эме? Старикан тоже, надеюсь, в лучшем виде?

Лицо Станисласа застыло. Он положил руки Сыну на плечи:

– Эме погиб.

Пэл не сразу понял. Потом у него задрожали губы, за ними все тело. Они потеряли Эме – отца. По щеке потекла слеза, за ней вторая – он зарыдал.

Станислас сел на край кровати и обнял юношу за плечи.

– Поплачь, сынок, поплачь. Тебе станет легче, вот увидишь.

Эме погиб в стычке с патрулем, когда собирался устроить взрыв на железной дороге. Операции УСО во Франции были в разгаре.

* * *

Прошло несколько дней. Пэл с Фароном поселились в Блумсбери, Фарон – в комнате Кея. Станислас, правда, считал, что приятелям было бы лучше на транзитной квартире УСО, где нет призраков.

Обоим скоро стало скучно: они были одни и не знали, чем себя занять. Лондон без остальных членов группы был ненастоящим Лондоном. Пэл отвлекался ходьбой, бродил по улицам наугад, без цели. Шел на Портман-сквер, и они со Станисласом отправлялись обедать. Однажды после обеда он даже дошел до Челси. Ему хотелось передать Франс Дойл весточку от дочери.

Увидев его, та невольно разрыдалась:

– О, Пэл, надеюсь, вы не с дурными новостями.

Она обняла его. Долгие месяцы она не знала покоя, хоть и получала регулярно дурацкие письма из армии – “не-волнуйтесь-все-хорошо”.

– С Лорой все в порядке. Я просто хотел вас успокоить, мадам, – сказал Сын.

Они устроились в будуаре на втором этаже, чтобы никто им не мешал. Пили чай, смотрели друг на друга, но говорили мало. Слишком многое надо было друг другу сказать. Пэл ушел под вечер, отклонив приглашение поужинать: не надо, чтобы его увидел Ричард, не надо было здесь засиживаться. Это плохо для него, плохо для Франс и к тому же строжайше запрещено.

После его ухода Франс долго неподвижно сидела в будуаре. Думала о дочери, о Пэле; чтобы собраться с силами, стала размышлять о будущем. Они могут пожениться – возраст подходящий. Она все устроит, у нее столько идей! Церемония состоится в Сассексе, там у родителей Ричарда великолепное поместье; они, конечно, предоставят его в их распоряжение. Соединит их в соседней часовне викарий, а может, и епископ. Наверняка епископ – Ричард сделает щедрое пожертвование. Потом гостей отведут в дедушкины сады, они будут в восторге от пышного празднества. На безупречном газоне установят белые шатры. Холодные закуски, горячие закуски, плоды земли и плоды моря, всюду французская гастрономия и фуа-гра во всех видах. Фотографии на память каждому. Или даже снять кино. Если будет хорошая погода, можно устроить площадку у большого фонтана, напротив пруда, и все будут танцевать до утра. Свадьба состоится летом. Возможно, следующим летом. Пэл с Лорой будут великолепны.

Дорогу она уже знала наизусть. Приезжала на велосипеде с Лионского вокзала, катила к Латинскому кварталу по бульвару Сен-Жермен вдоль Сены. Она любила Сену.

Стояли погожие осенние дни, на ней было легкое платье, в полотняной сумке на багажнике лежал конверт, который доверил ей Пэл месяц назад. Она сдалась, решила все-таки его отвезти несмотря ни на что. Она не могла оставить его себе только ради мести Пэлу: все-таки война, возможно, оно необходимо для войны. Она прекрасно знала, что невинные, скорее всего, слова в конверте складывались в невообразимые коды, предвещали бомбардировку или содержали важнейшие сведения. Если она не отнесет письмо, то станет предательницей; возможно, даже сорвет операции Сопротивления. И она сдалась. Но когда Пэл появится в следующий раз, она пригрозит ему, потребует, чтобы ей поручили более важные задачи. Она способна на большее, чем эти его смешные поручения. У нее куча достоинств – она не болтлива, надежна, у нее даже есть оружие. Крутя педали по бульвару Сен-Жермен, она погладила прикрытое платьем правое бедро: там была кобура с маленьким пистолетом, подарком Фарона.

* * *

После обеда Кунцер долго смотрел на фотографию Кати. Теперь он вставил ее в рамку, чтобы не помялась. Весь день он благословлял малышку Катю и проклинал англичан. Он сделал все, чтобы отвлечься, и теперь задыхался у себя в кабинете. “Лютеция” сделалась ему невыносима. Захотелось выйти на улицу, немного пройтись. От ходьбы станет легче. Пройдя по бульвару Распай к перекрестку с Сен-Жермен, Кунцер ослабил узел галстука, расстегнул верхнюю пуговицу рубашки и стал прогуливаться, держась в тени деревьев, – сентябрь стоял теплый, а на нем слишком много надето, он вспотел.

Кунцер нашел место на террасе кафе, уселся. Хотелось пить, заказал прохладительный напиток и стал смотреть на идущих мимо женщин. Думал о Кате. Ему было одиноко.

* * *

Мари только что положила конверт в почтовый ящик. Задание выполнено. Она поскорей оседала велосипед и покатила по бульвару Сен-Жермен обратно, в сторону Эйфелевой башни. На бульваре всегда много народа, легко затеряться в толпе. Так ей велел Пэл.

* * *

С террасы Кунцер наблюдал за оживлением на бульваре. Это отвлекало. Перед ним проехала на велосипеде очень красивая молодая женщина. Лет двадцати пяти и похожа на Катю. Кунцер почувствовал, что сердце у него забилось быстрее, сильнее; ему захотелось побежать за ней, любить ее, хотя бы ради того, чтобы забыть Катю. Он мог познакомиться с ней – по-французски говорил без малейшего акцента. Она никогда не догадается, что он грязный бош. Они могли бы вместе сходить в кино. У него еще было желание нравиться. Встал, ему хотелось отдать всего себя этой молодой француженке.

Легкий ветерок пронесся по бульвару, едва шелохнув листья платанов. Но, смешавшись с бегом велосипеда, на долю секунды приподнял платье Мари. И Кунцер, не сводивший глаз с девушки, заметил дуло пистолета.