Текст книги "Современный зарубежный детектив-14.Компиляция. Книги 1-22 (СИ)"
Автор книги: авторов Коллектив
Соавторы: Сьюзен Хилл,Жоэль Диккер,Себастьян Фитцек,Сара Даннаки,Стив Кавана,Джин Корелиц
сообщить о нарушении
Текущая страница: 263 (всего у книги 346 страниц)
– А какие еще плохие новости, Хэл? Ты сказал, что она не одна.
Я все еще никак не могла оправиться от того удара, который нам нанесла Салли О’Хэллоран. Заварив себе чашку чая, я налила Хэлу виски, позвала с веранды Мэри и усадила ее обедать. Она мучительно медленно орудовала ложкой, продолжая рассказывать рассевшимся вокруг нее собакам о своих подвигах в девяностые.
– Это касается допроса вашей матери в полиции. Его признали законным.
Допрос Мэри в полиции в день моего ареста был довольно сомнителен с правовой точки зрения: Хэл утверждал, что ее показания нельзя принимать во внимание в силу ее психологического состояния, а сторона обвинения намеревалась доказать, что Мэри находится полностью в здравом уме.
– Как это можно признать законным?
– Очевидно, экспертное мнение на их стороне. По словам экспертов, основанным на заключении врачей здесь и в Сиднее, состояние у Мэри неустойчивое. Короче говоря, если она в состоянии говорить связно и производит впечатление человека здравого, то она, очевидно, в себе.
– Ох… Но я не понимаю, почему это для них так важно. Чего она там наговорила?
Хэл придвинул ко мне папку через стол.
– Вот. Прочтите стенограмму – и поймете, что меня тревожит. Было бы смешно, но как-то не до смеха.
Стенограмма полицейского допроса Мэри Сквайрс детективом-инспектором Хью Стрэтфордом из местного полицейского управления Энфилд-Уош по делу о похищении Элиши (Элли) Бритни Каннинг. Передано в районный суд Нижнего Хантера для вынесения решения о заключении под стражу. Допрос проходил в присутствии Хэла Гаскойна, адвоката, представляющего интересы свидетеля
ХС: Мисс Сквайрс, спасибо, что пришли.
ХГ: Я только хотел бы, чтобы мои возражения против этого допроса были приняты к сведению. Как вам известно, моя клиентка страдает деменцией. На ее память совершенно невозможно полагаться, и ее способность понимать происходящее сильно ограничена. Я не думаю, что ее показания могут иметь какую-либо ценность в качестве доказательства.
ХС: Спасибо, мистер Гаскойн. Ваши возражения приняты к сведению.
ХГ: И если этот допрос вызовет у нее какие-то признаки расстройства, он будет прекращен.
ХС: Принято к сведению. Мы можем начинать?
МС: Валяйте, мистер Легавый.
ХС: Мисс Сквайрс, не могли бы вы сказать мне, бывала ли эта юная леди когда-нибудь в вашем доме? Для протокола: я показываю свидетельнице копию свежей фотографии Элли Каннинг.
МС: Мне нравятся ее волосы.
ХС: Эта юная леди когда-нибудь бывала в вашем доме?
МС: Может быть.
ХС: Нельзя ли поточнее?
МС: Может, и бывала. Я хочу сказать – это ведь не исключено? Откуда мне знать всех, кто там бывал. Дом старый. Да и вообще, о каком доме вы говорите? Может быть, это вам следует выражаться поточнее.
ХГ: Он имеет в виду тот дом, в котором вы сейчас живете, Мэри. Загородный дом. Где вы живете с Сюзанной.
МС: Не знаю уж, зачем она купила эту старую развалину. Хотя нет, знаю. Чтобы залезть к нему в штаны. К этому, как там его зовут? Мистер Пакет-с-Чипсами. Он ваш брат?
ХГ: Да, это так.
МС: Вы ведь совсем не похожи, правда? Девушки никогда не бегают за парнями в очках. А вот тапочки вашего брата я бы не отказалась поставить у себя под кроватью, как моя мама выражалась. Но он спит с моей дочерью, так что мне, пожалуй, не светит.
ХГ: Мэри, инспектор Стрэтфорд хочет знать, бывала ли когда-нибудь в вашем доме эта девушка с фотографии. В том, где вы сейчас живете. С Сюзанной.
МС: В этой развалюхе? Там чертовски холодно. Вы там не мерзнете? Вы же были там? Никогда я еще в таком холоде не жила, а уж я-то в холодных местах побывала. В Нью-Йорке. В Лондоне. В Париже. Но этот дом – господи ты боже мой! Вы же тоже там были, мистер Легавый? Холод собачий – сиськи к пузу примерзают, простите мой французский.
ХС: Девушка, мисс Сквайрс. Девушка на фото. Она когда-нибудь бывала в этом доме?
МС: Вот что за хрень – почему собачий, спрашивается? У собак-то как раз сиськи не мерзнут.
ХС: Мисс Сквайрс, я хочу, чтобы вы сосредоточились. Не могли бы вы еще раз взглянуть на фото и сказать мне, узнаете ли вы эту девушку? Для протокола: я показываю свидетельнице фотографию Элиши Каннинг.
МС: На этом фото?
ХС: Да.
МС: Хорошенькая штучка, а? К такой на кривой козе не подъедешь.
ХС: Но вы ее знаете, Мэри? Она бывала у вас дома?
МС: Конечно, знаю. Это та маленькая сучка, у которой осталась моя пижама Шанель.
Хонор: октябрь 2018«ПОХИЩЕННАЯ:
ИСТОРИЯ ЭЛЛИ КАННИНГ»
Документальный фильм
HeldHostage Productions © 2019
Голос диктора:
Элли Каннинг, которая, как нам сообщают, получила аванс за печатные и телевизионные эксклюзивные материалы в преддверии судебного разбирательства, быстро стала звездой австралийских СМИ. Хотя Каннинг отказывается обсуждать конкретные обстоятельства своего похищения, пока дело находится на рассмотрении, она дала интервью многочисленным средствам массовой информации со всей Австралии.
Некоторые из них – например, молодежное шоу о текущих событиях «Просыпайся!» – подошли к этому делу более обстоятельно и сделали попытку осветить социальные последствия того, что произошло с Каннинг.
[Отрывок из программы «Просыпайся!»]
Интервьюер:
Людей, помимо всего прочего, взволновало то, что восемнадцатилетняя девушка может исчезнуть почти на месяц – и никто даже не заявит о ее исчезновении. Вас это тоже шокирует?
Элли:
Ну, не то чтобы шокирует. Я хочу сказать – такие, как я, привыкли быть почти невидимками. Меня это просто злит.
Интервьюер:
И это довольно тревожный звонок для системы, не так ли?
Элли:
Совершенно верно. Нужно серьезнее подходить к безопасности. Очень многие молодые люди уязвимы, и у них нет родных, которые бы за ними присматривали. Это повод задуматься и о других, правда? О тех, кто исчез бесследно, и никто этого даже не заметил. Довольно страшная мысль.
Голос диктора:
Других, таких, как Сара Смайли из программы «Доброе утро, сегодня!», больше интересовало то, чем Каннинг занята сейчас.
[Переход к отрывку из выпуска «Доброе утро, сегодня!»]
Элли:
Привет, Сара. Большое спасибо за то, что пригласили меня на шоу. Это очень приятно.
Сара Смайли:
Да, мы тоже рады. Ваша история, безусловно, вызвала отклик у людей по всей стране. Вы стали настоящей национальной звездой. Я читала, что вас только что признали «девушкой года» в журнале «Топ гёрл», – могу добавить, что вы одержали победу над очень сильной голливудской соперницей. Тысячи австралийских девочек-подростков назвали вас человеком, на которого они хотели бы быть похожими. Какое чувство это вызывает?
Элли:
О, это потрясающе. Чувство такое, что моя жизнь стала просто сумасшедшей.
Сара Смайли:
Вы, безусловно, прошли долгий путь.
Элли:
Это правда…
Сара Смайли:
И мы слышали, что у вас завязался роман с великолепным Джейми Хемарой.
Элли:
Э-э-э… это сплетни. Мы просто друзья.
Сара Смайли:
М-м-м. Да, конечно… Как бы то ни было, мы все умираем от любопытства – что же вы собираетесь делать дальше? Мы знаем из своих источников, что вам поступают очень интересные предложения. Я подозреваю, что вы такого себе даже не представляли.
Элли:
Да. Было время, когда я вообще не знала, есть ли у меня будущее. Но сейчас столько всего происходит. Иногда мне кажется, что я проснулась в каком-то мире грез. Стольким людям я стала нужна. Хонор – это мой агент – говорит, что никогда не видела ничего подобного.
Сара Смайли:
Не могли бы вы рассказать нам о некоторых из этих предложений? Они сильно расходятся с вашими первоначальными планами?
Элли:
Ну, изначально я хотела поступить в университет. А потом случилось вот это все, и я уже решила, что ничего не выйдет. Но на прошлой неделе я получила письмо из университета, и там было сказано, что в связи с моими… э-э-э… особыми обстоятельствами они изучили мои школьные оценки и все-таки решили меня принять.
И этот колледж – колледж Святой Анны – предлагает мне стипендию на оплату проживания. Хотя я даже не уверена, что поеду туда сейчас, – столько всего интересного происходит. Куча возможностей. Может быть, я просто сделаю перерыв на год-другой.
Сара Смайли:
А не могли бы вы немного рассказать нам об этих захватывающих возможностях?
Элли:
Да-да! Мне предложили стать представительницей «Девушки, вперед!» – это новая организация, которая помогает молодым женщинам, попавшим в травмирующие ситуации, вернуть уверенность в себе и собственный голос. У них есть просто убойная программа, в которой эти девушки могут проработать все плохое, что с ними случилось, и твердо встать на ноги. В общем, это действительно замечательная роль, и это помогает спуститься на землю – то, что мне дают возможность помогать другим после того, что пережила я сама.
Сара Смайли:
Ух ты! Звучит великолепно – просто идеальная работа для вас! А еще мы слышали, что есть что-то совсем особенное, о чем вы хотели объявить эксклюзивно здесь, в программе «Доброе утро, сегодня!».
Элли:
Это просто невероятно. Похоже, в следующем году я стану лицом новой линии косметики «Леандон».
Сара Смайли:
То есть это контракт на работу моделью?
Элли:
Да! Похоже на то. С ума сойти, правда?
Сара Смайли:
Ну, если взглянуть на вас, – а можно крупный план этого прекрасного лица? – то это совсем не удивительно. Вряд ли кому-то это покажется безумной идеей. Думаю, что большинство из нас вполне понимает решение «Леандон», и мы будем вас поддерживать.
Элли:
О, спасибо. Вы очень добры.
Сара Смайли:
Не могли бы вы рассказать нашей аудитории, как будет называться эта новая линия косметики, Элли?
Элли:
Вообще-то можно и догадаться. Она будет называться «Побег».
После встречи с Элли Хонор намеренно свела свои поездки в Энфилд-Уош к минимуму. Слишком многие – знакомые и незнакомые – могли начать допытываться, что она знает об этом деле и чем сейчас занята Элли, или рассказывать, что Сюзанна всегда вызывала у них подозрения.
Но в эти выходные поездки было не избежать. Вчера поздно вечером позвонил директор дома престарелых – сказал, что у ее отца был небольшой сердечный приступ и его опять положили в больницу для наблюдения. Хотя состояние было не критическое, с его здоровьем можно ждать чего угодно. Вероятно, ему потребуется операция – либо в Ньюкасле, либо в Сиднее, в зависимости от наличия коек, хирургов и так далее. Очевидно, нужно было выезжать немедленно. Хонор, как могла, оттягивала встречу с отцом. Она договорилась о беседе с гериатром – хотела сначала обсудить, что будет дальше, и сделать все необходимые приготовления. Врач, против ожидания, порекомендовала ничего не предпринимать и перевести отца обратно во Франчес. Операция может быть показана в будущем, но на данный момент его состояние далеко не столь тревожное.
– Может быть, лучше пока оставить все как есть, – сказала она. – В сущности, непосредственная опасность ему не угрожает. И в подобных случаях обычно самое лучшее – не будить лихо.
Они обе знали, что доктор имеет в виду на самом деле: в таких случаях, как у отца Хонор, быстрая смерть от сердечного приступа, пожалуй, не худшее, что может случиться с человеком.
После этой беседы Хонор решила еще потянуть время: заказала в больничном киоске чашку условно пригодного для питья кофе и черствый маффин, уселась за столик с журналом и быстро произвела подсчеты в уме. Было почти четыре часа. Если она сумеет как следует растянуть эту чашку кофе, официально разрешенные часы посещения почти закончатся, и тогда не придется торчать здесь дольше даже для вида.
Она выбрала столик в темном уголке, решив, что, если опустить голову и делать вид, что всецело занята своей убогой едой и еще более убогим чтением (женский журнал с маленьким, размытым, но узнаваемым фото Элли в фитнес-костюме от «Лулулемон» – «вновь радуется жизни в Паддингтоне» – в разделе «Знаменитости»), то ее никто не потревожит. Но она не подумала об официантке.
Эта женщина сразу же узнала Хонор, и в придачу к кофе и пирожному та получила вопрос:
– Ну как она? Та девушка? Как держится?
Первым побуждением Хонор было послать женщину подальше, однако она отложила журнал и вежливо улыбнулась. Официантка была маленькая, худая, сутулая, с мелкими, острыми чертами лица. Судя по виду, жизнь ее не баловала. Что касается возраста, ей можно было дать сколько угодно, от тридцати до шестидесяти, хотя недоброе выражение лица явно старило ее. Однако у Хонор не было уверенности, что эта недоброжелательность адресована лично ей, поэтому она ответила довольно миролюбиво, хотя и уклончиво:
– Нормально. Бывают хорошие дни, бывают плохие.
Женщина скованно кивнула. Что-то в ней казалось знакомым, и Хонор не смогла удержаться от вопроса, хотя и знала, что это неизбежно затянет разговор:
– Мы встречались?
– Меня раньше звали Шерил Крукшенк. Теперь Ховатт. Не знаю, помнишь ты меня или нет. Мы учились в одном классе, но дружбу не водили.
Рефлекторная готовность огрызнуться, ощущавшаяся в манерах женщины, тоже была знакомой.
– Да-да, я тебя помню.
Шерил была трудной девочкой из неблагополучной семьи. В начальных классах она была еще довольно милым ребенком, но, когда гормоны и осознание незавидного социального положения взяли свое, превратилась в настоящую хулиганку, способную на дикие, иногда жестокие выходки. К Хонор она, правда, никогда не цеплялась – та тоже стояла слишком низко в общественной иерархии, чтобы вызывать настоящую неприязнь, да к тому же и сама была довольно крепким орешком, – но дружбы между ними и правда никогда не было.
– Так, значит, ты вышла замуж за… – Хонор перебрала в памяти имена, которые годами не вспоминала. – Джейсона Ховатта?
– Нет. Джейс так никогда и не женился. Не до того было – из тюряги не вылезал. Я вышла замуж за его брата, Даррена.
Даррен Ховатт в годы их юности тоже пользовался довольно дурной славой. Он был лет на пять лет старше Хонор, работал в автомастерской своего отца, водил тюнингованный фургон и вечно наживал себе проблемы с местными копами из-за всяких мелких правонарушений: драки в пабах, вождение в нетрезвом виде, антисоциальное поведение. Ходили слухи, что за ним водятся и более темные делишки: торговля наркотиками, поджоги, сексуальные домогательства.
– Кажется, я его помню. А дети у вас есть?
– Четверо. И внуков уже двое. Еще один на подходе.
Улыбка на ее лице была едва заметной, но искренней.
– Внуки! Ух ты! Хватает тебе хлопот, должно быть.
Хонор изо всех сил старалась, чтобы это прозвучало заинтересованно, а не испуганно.
– Это да. Младшая у нас еще в школе учится. В девятом классе.
– Здесь? – Хонор понятия не имела, зачем спрашивает о том, что и так понятно – вряд ли ведь кто-то из детей Ховатт учится в закрытой школе, – однако Шерил ничего не заметила: она с готовностью вернулась к первоначальной теме разговора.
– Она была в классе у той самой женщины. У той суки, которая похитила Элли.
Злоба в ее голосе удивила Хонор.
– Ах да. Наверное, это был шок для всей школы.
Ответ Хонор прозвучал сдержанно, однако женщина уже упивалась своим гневом, и так легко ее было не остановить.
– Нельзя таких к детям подпускать – извращенцев этих. Вообще не понимаю, почему ее в тюрьму не засадили вместе с ее чокнутой мамашей.
– Думаю, она не представляет серьезной опасности – живет себе потихоньку у себя дома. Я хочу сказать – есть же условия освобождения под залог, и я уверена, что полиция держит ее под наблюдением.
– Ну да. Но это же бред какой-то, правда? Получается, что неважно, кто ты и что ты, если у тебя есть нужные знакомства. – Глаза у женщины сузились. – Если бы кто-то из нашего круга такое сотворил, до конца жизни из тюрьмы бы не вышел.
– Ну, я не знаю, насколько это…
– Ой, да ладно. Она же спит с Чипсом Гаскойном. У этих поганых богачей все в городе куплено.
– Может, так и было, когда мы учились в школе, но с тех пор все немного изменилось, тебе не кажется?
Женщина возмущенно уставилась на нее.
– Да нет, не кажется. Эта женщина – долбаная извращенка, ее надо за решеткой держать, а к детям не подпускать на пушечный выстрел. И не только из принципа – некоторым из нас тут еще жить.
Хонор пропустила эту колкость мимо ушей и сочувственно вздохнула.
– Я могу понять, почему это кажется несправедливым. И неправильным. Но тут ничего не поделаешь. – Она помолчала. – Иногда было бы лучше, чтобы общество само с такими вещами разбиралось. Но так же нельзя! Закон есть закон.
– Ага. Ну, закон законом, а справедливость справедливостью. – Широкая улыбка Шерил, неожиданная и жуткая, обнажила ряд черных, полусгнивших зубов. – И кое-кто из нас не понимает, почему бы закону справедливость вперед не пропустить.
Сюзанна: октябрь 2018Я проснулась среди ночи. Мэри молча стояла возле кровати и сверлила меня глазами, словно ждала, что я проснусь. Она была похожа на привидение – длинные растрепанные волосы, широко распахнутые глаза, светлое одеяло накинуто на плечи для тепла.
– Что случилось, Мэри?
Я проговорила это тихим, спокойным, ровным голосом. Пару раз я замечала, что Мэри ходит во сне, и не хотела ее пугать. Если она проснется по-настоящему, ее будет нелегко снова уложить.
– Там кто-то есть.
– Где? Во дворе?
– Вон там. В саду. – Она показала на окно. – Слушай.
Это было не похоже на ее обычный лунатический бред: обычно Мэри обращалась к невидимому собеседнику, и смысл ее речей невозможно было уловить. Значит, она не спит.
Я откинула одеяло и села. Мэри схватила меня за руку костлявыми пальцами и крепко сжала.
– Ты должна что-то сделать, – прошипела она.
– Что?
– Пока они до нас не добрались.
– Кто до нас доберется, Мэри?
– Местные. Они там. С кольями. Иди посмотри.
Другой рукой она схватила меня за плечо и потянула с неожиданной силой.
– Перестань, Мэри. Я сейчас встану.
Мэри выпустила меня, но так и стояла рядом, тяжело дыша, пока я не поднялась на ноги. Она спряталась за мою спину и подтолкнула меня к окну.
– Иди посмотри, только не отодвигай слишком сильно занавеску, а то они нас увидят.
– Ой, ради бога! – Но я уступила, чтобы не раздражать ее: подкралась на цыпочках к окну, выглянула. – Если бы здесь кто-нибудь был, собаки бы…
Но тут я вспомнила: Чипс ведь забрал обоих псов с собой.
– Видишь их?
Мэри стояла за спиной, слишком близко – буквально в затылок дышала.
Ничего особенного я не замечала – только тени от густых крон деревьев, росших по периметру двора и легонько покачивающихся от ветра.
– Это просто деревья, Мэри. Просто тени на ветру.
– Да нет. Туда смотри.
Она ткнула пальцем в сторону гаража. Три фигуры, отбрасывающие причудливо вытянутые, однако совершенно очевидно человеческие тени, стояли у задней стены сарая. Невозможно было разобрать, куда они повернуты лицом, но вид был такой, словно они исполняют какой-то странный танец: покачиваются из стороны в сторону, переступают туда-сюда, взмахивают руками – длинными, плавными движениями. Каждый держал что-то в поднятой руке. Мне понадобилась всего одна секунда, чтобы догадаться, что они делают.
В руках у них были не колья, а их современные аналоги – баллончики с краской.
– Вот черт!
– Мы же можем их застрелить, да?
Страх Мэри сменился радостным возбуждением.
– Что?
– Они на нашей территории. Разве закон не за нас? Я почти уверена, что мы можем их застрелить.
– Мэри! – Я увела ее от окна к своей кровати и мягко усадила. – Мы не можем никого застрелить. Мало того, что это незаконно, у меня ведь даже и оружия-то нет.
– И у твоего ковбоя тоже нет?
– Ох, Мэри. Он не… И вообще, Чипса здесь нет.
– Ты его уже спугнула? Неудивительно. – Она ткнула меня в живот. – Толстеть начинаешь.
– Я вызову полицию. А потом сделаю тебе горячего какао и снова уложу в постель. Ладно?
– Зачем тебе легавым звонить? Тебя и так уже хотят посадить в тюрьму за то, что ты сделала с той девушкой.
– Ты же знаешь, что я не…
– Есть только один способ с этим разобраться.
И Мэри мгновенно оказалась вновь у окна спальни. Напряженно вглядываясь в темноту и сложив пальцы пистолетом, она стала целиться и «стрелять».
Невозможно было догадаться, кто там. Интернет-атаки шли со всех сторон. Большинство – от людей, которые меня в глаза никогда не видели, но некоторые были значительно ближе и оттого пугали сильнее.
Кажется, за время моей короткой – и, я бы сказала, относительно мирной – жизни в Энфилд-Уош я умудрилась все же нажить кучу врагов. Кто бы мог подумать, что пустячный спор из-за распределения классов может вылиться в публичное уничтожение меня как личности. Снова комплименты от «Ста восьмидесяти градусов»:
Анонимный источник сообщил нам, что Уэллс во время ее преподавания в школе Энфилд-Уош была постоянным источником проблем. «Школа финансируется недостаточно, поэтому большинство учителей старались распределять то, что есть, по справедливости, и только Сюзанна Уэллс яростно билась за свое право не пускать никого в драматический класс даже в те часы, когда он стоял пустой. Тогда я считала, что она просто не умеет работать в команде или так утверждает свое драгоценное „я“… а теперь начинаю думать, не было ли там какой-то другой причины, пострашнее…»
И кто бы мог подумать, что кассирша из супермаркета, которая нечаянно уронила банку консервированных помидоров прямо мне на ногу, пришла в такой ужас от моей реакции (больно было, я и выругалась), что однажды захочет поведать об этом всему миру:
«Я же не нарочно это сделала, а вы бы видели, как она на меня посмотрела. Честно, я думала, она меня убьет…»
А еще были жаждущие мести родители, внушавшие мне страх еще тогда, когда я была всего лишь нелюбимой училкой, которая душит творческие порывы их гениальных отпрысков, и совсем озверевшие теперь, когда я стала главной злодейкой дня.
Мать одной из учениц средней школы Энфилд-Уош рассказала, что отношения Уэллс с некоторыми из ее подопечных всегда вызывали у нее тревожное чувство. «Я часто задумывалась, здоровые ли у нее отношения с некоторыми девочками. Ее любимицами всегда становились самые уязвимые – это не были девочки из крепких дружных семей, и не те, кто проявлял какое-то выдающееся дарование. В конце концов я велела своей дочери – как ни жаль, с ее-то талантом, – держаться подальше от мисс Уэллс, хотя и сама не понимала до конца, что меня беспокоит. Как бы то ни было, оказалось, что интуиция меня не подвела».
Этот последний «источник» было легко вычислить: Линда Симмонс, мать Лекси, классическая «мама за кулисами». Как-то раз она подловила меня на школьной автостоянке. Был хмурый осенний полдень, и я очень торопилась: задержалась на совещании и боялась, что не успею вернуться домой до темноты. Линда не стала утруждать себя предварительными церемониями, а сразу же приступила к делу:
– Я слышала, что главную роль в «Суровом испытании» получила Мэллори.
– Хм… да. Но Ребекка Нёрс – тоже серьезная роль. Мне кажется, для Лекси она будет…
– Лекси ждала этого годами. Мы всегда считали, что в выпускном классе ей дадут главную роль. Мисс Эмбер ей обещала.
Я удержалась и не сказала ей то, что думала: что стремление ее дочери всегда быть в центре внимания еще не равняется таланту. Вместо этого я мягко объяснила, что принимала решения исходя из того, кто больше подходит для той или иной роли.
– Но я не понимаю, почему вы отдали главную роль Джесс Мэллори. Какая из нее актриса? Лекси уже не первый год ходит на актерские курсы. А Джесс вряд ли вообще когда-нибудь в театре была. Я беспокоюсь – ну, многие из нас беспокоятся, – что она… провалит весь спектакль. Вы уверены, что на нее можно положиться? Не хочу злословить, но Джесс всегда казалась мне немного туповатой. Вы уверены, что она сумеет выучить такой большой текст?
Актерское дарование Джесс Мэллори действительно оказалось для всех в некотором роде сюрпризом. Она определенно была не из тех, в ком обычно подозревают талант: не входила в кружок классных «звезд», была скорее интровертом по натуре, и уж точно ее никто не учил годами дополнительно актерскому мастерству и пению. Но играла она хорошо.
Я хотела сказать этой мамаше, что искусство – дело не только умных, красивых, популярных и общительных. И даже не только послушных, добрых и старательных. Ее дочь, например, совмещала в себе все эти качества. Однако то, что делало Лекси благополучной, всесторонне развитой девочкой с высокой самооценкой, еще не делало ее великой актрисой. Я хотела объяснить, что искусство иногда рождается из того, чего никто на самом деле своим дочерям не желает. Мне хотелось сказать, что Джесс Мэллори пошел на пользу тот опыт, которого не было у Лекси: в ней было что-то темное, была какая-то твердость, сила характера. Я не знала, какой жизнью живет эта девочка вне школы, и, честно говоря, не хотела знать. Скорее всего, там было что-то такое, что не давало ей чувствовать себя цельной, настоящей, такой, как Лекси. И именно эта обделенность помогала Джесс с такой легкостью, с такой искренностью перевоплощаться в кого-то другого. Обычно я прохладно относилась к популярным фантазиям о душевных ранах творцов, к идее о том, что в их природе всегда есть нечто меланхолическое, проистекающее из какой-то экзистенциальной травмы, какой-то неутолимой печали. Но приходилось признать, что в этом есть своя доля правды. Где тьма – там и надлом, а вместе с надломом иногда приходит глубина.
Но ничего этого я не сказала. Только улыбнулась и ответила беззаботным тоном:
– Она блестяще справится с ролью. И все остальные тоже.
– А вам не кажется, что вы уже просто не в теме?
Во время нашей единственной предшествующей встречи эта женщина показалась мне умной и заинтересованной, но теперь это была настоящая мать-львица с оскаленными клыками, жаждущая крови. Она бесцеремонно оглядела меня с ног до головы, кривя губы. Я подозревала, что не соответствую ее представлениям даже о том, как должна выглядеть школьная учительница, не говоря уже об актрисе.
– Возможно, все немного изменилось с тех пор, как вы… э-э-э… сошли со сцены.
Тут я потеряла хладнокровие.
– Я так не думаю. Тут, как в любом виде искусства, есть базовые элементы, которые не менялись со времен… пожалуй, со времен Древней Греции. Я бы с удовольствием рассказала вам об этом подробнее, если хотите, но это довольно сложно. Может занять много времени.
Ее лицо потемнело от гнева.
– Я найду, с кем об этом поговорить, – пробормотала она, прежде чем уйти.
Я постояла немного, ощущая смутное беспокойство при мысли о том, с кем она собиралась говорить и что ей там скажут.
Потом я рассказала эту историю Брету Бейкеру, преподавателю естественных наук, который работал в этой школе уже без малого десять лет. Брет предупредил меня, что отделаться от миссис Симмонс будет не так-то легко.
– У нее большие амбиции в отношении ее четырех дочерей. И она приходит в ярость, когда кто-то становится у нее на пути. Несколько лет назад учительница музыки уволилась после ее жалобы.
Однако, по словам Брета, если уж опасаться не в меру активных родителей, то миссис Симмонс можно было счесть наименьшей из проблем.
– Есть совсем бешеные, вот их надо остерегаться.
– Ты серьезно?
– Тут есть несколько многодетных семей с солидным криминальным прошлым – Крукшенки, Ховатты, Шарпы. Все они между собой в родстве, и даже те, которые с виду вполне приличные, могут оказаться довольно мутными. С ними нет проблем, если их не злить, но, если у кого-то из них будет на тебя зуб, они накинутся на тебя всей толпой.
– Ты имеешь в виду – физически?
– И такое возможно. Несколько лет назад здесь жила молоденькая учительница английского, так у нее машину угнали, подожгли и столкнули в Лок, когда она пожаловалась на оскорбления от одного из младших Крукшенков. Были и грязные письма, и угрозы убийством. Никто так и не смог ничего доказать, но все знали, чьих рук это дело. После этого она тут надолго не задержалась.
Среди моих учеников было по меньшей мере восемь детей с опасными фамилиями.
– Вот черт!
– И даже не обязательно задевать их лично, – добавил Брет. – Они преследуют тех, кто не поладил с кем-то из их друзей, тех, кого просто «не одобряют» по той или иной причине. Как-то один ученый приехал выступать с докладом об экологии сельского хозяйства и, видимо, сказал что-то, не согласующееся с их представлениями, – черт его знает, что именно, – так двое мордоворотов зажали его в углу после выступления и измолотили до полусмерти.
– Но как они умудряются творить такое безнаказанно?
– Очень просто. Они всю жизнь здесь живут. Люди их боятся. И у них связи.
Брет рассмеялся, видя мою явную растерянность.
– Я бы на твоем месте не переживал чересчур. Вряд ли кого-то из этой братии сильно расстроит что-то, что может произойти на уроках театрального мастерства. И вообще, ты же у нас какая-то бывшая телезвезда? Тебя они не тронут.
Полиция ехала почти два часа. Злоумышленники к тому времени уже давно исчезли. Я уговорила Мэри вернуться в постель, и она наконец уснула. Я предложила полицейским проводить их до сарая, но они – двое мужчин, один молодой, другой средних лет – попросили меня остаться дома. Я смотрела с веранды, как они неторопливо прохаживаются по загону, как светят фонариками на стену сарая. Они обошли его кругом несколько раз, а затем побрели обратно, по пути иногда мигая фонариками.
Я стала выяснять, какой ущерб нанесен.
– Они хорошенько изукрасили ваш сарай.
– Вы прочитали, что они там написали?
– Да, знаете… Чепуху всякую. На вашем месте я бы и смотреть не стал. Мы можем завтра утром прислать кого-нибудь, чтобы отмыли.
– В самом деле? Было бы замечательно.
– Каким-нибудь растворителем ототрут – это наверняка недорого. Вот с машиной будет, пожалуй, посложнее.
– С машиной…
– Судя по виду…
– И по запаху! – услужливо подсказал младший полицейский.
– Кто-то вылил на нее ведро, э-э-э… человеческих экскрементов.
– Что?
– Да. Может быть, вам лучше прямо с утра выйти во двор со шлангом. Но как бы мороз не помешал. Наверное, все-таки лучше заняться этим сразу, пока не застыло. Надеюсь, внутрь ничего не просочилось.
– А нет никого, кто мог бы прийти и убрать?
Старший полицейский поскреб подбородок и посмотрел на своего напарника.
– Вы никого не знаете?
– Да нет. Может, просто уборщицу вызвать? У них есть такие специальные чистящие средства для сильных загрязнений, но не знаю, как они тут справятся. Вы не могли бы попробовать вызвать кого-нибудь из Сиднея?
– А как насчет разбирательства, кто это сделал?
Оба как-то странно смутились.
– Я не уверен, что их личности удастся установить. Вы не пробовали их разглядеть? Видели, на каких машинах они были? Во что одеты?
– Нет. Было темно. Я видела только силуэты. Кажется, они были довольно высокого роста. Мужчины, видимо. Думаю, взрослые или старшие подростки.
– Может быть, если бы вы включили наружный свет, они бы сразу сбежали.
