Текст книги "Современный зарубежный детектив-14.Компиляция. Книги 1-22 (СИ)"

Автор книги: авторов Коллектив

Соавторы: Сьюзен Хилл,Жоэль Диккер,Себастьян Фитцек,Сара Даннаки,Стив Кавана,Джин Корелиц
сообщить о нарушении

Текущая страница: 237 (всего у книги 346 страниц)

Дверца машины открылась, оторвав Кунцера от его мыслей. Явился один из его информаторов. Он всегда сажал его здесь в машину и во время разговора колесил по улицам. Он нажал на газ.

– Надеюсь, у вас ценные сведения, – обратился Кунцер к человеку, сидевшему рядом.

Тот почтительно снял шляпу, явно нервничая.

– В Париж прибыли английские агенты, – сказал Гайо.

41

Пэл вернулся на конспиративную квартиру без особых предосторожностей. Он был в смятении. Все пошло не так, как он себе представлял. Что делать завтра, если отец снова не захочет уезжать? Бросить его, предоставить собственной участи? Увезти насильно? Остаться с ним и защищать его? Он ничего не понимал. Его учили сопротивляться немцам, но не научили бунтовать против собственного отца.

Он повернул ключ в замке и толкнул дверь. Услышал голос Фарона, тот бежал к нему, что-то говорил, но Сын, погруженный в свои мысли, не слушал. До него смутно дошло, что Фарон твердит про опасность, про комендантский час, что не надо возвращаться так поздно, что ночь – время мародеров, а мародеров задерживают. Тут Пэл взглянул на часы: оказывается, уже поздно. Он ходил несколько часов. В это время они с отцом могли уже быть в Лионе. Они уедут только завтра к этому времени, да хранит их Господь.

Фарон хлопал его по плечам:

– Все в порядке, Пэл?

– В порядке.

Вид у великана был игривый.

– Пианист прибыл… Черт возьми, вот тебе сюрприз…

– А-а, – только и ответил Пэл.

– Как это “а-а”? В гостиной он, в гостиной. Иди посмотри… Иди-иди!

Пэл послушно направился в гостиную. Он никого не хотел видеть, но, похоже, для Фарона это было очень важно. Он вошел.

Она в нетерпении сидела на диване. Пианистом была Лора.

* * *

Они даже не представляли, что можно так целоваться. Какая радость, какая радость эта нечаянная встреча! Они смеялись от счастья и снова покрывали друг друга поцелуями, словно не могли насытиться, – долгими, покороче, крепкими и мимолетными. Они снова были живыми.

Фарон предоставил им спальню, а сам устроился в гостиной на диване. И они провели ночь вместе, прижавшись друг к другу. Поспать не успели, спать – это неважно. Это была их самая прекрасная ночь. Лора все время смеялась, а Пэл повторял: “Вот видишь, как я тебя люблю! Вот видишь, я сдержал обещание!” И она прижималась к нему, обнимала изо всех сил. Войны больше не существовало.

– Лора, надо помечтать. Толстяк говорит, что мечтать – значит жить.

Она, положив голову ему на грудь, захлопала в ладоши.

– Давай помечтаем! Давай скорей!

Тень на потолке походила на карту Европы. Они решили уехать.

– Смотри, мы можем отправиться вон туда. В Швецию. На самом верху, на самом севере. Там озера, огромные леса, а главное, никого нет.

– Только не на север, – взмолилась Лора. – Север слишком северный.

– Не на север. А куда ты хочешь? Скажи, и я поеду за тобой. Поеду все равно куда.

Она поцеловала его. В углу на потолке они нашли карту мира, потом карту Америки.

– Хочу в Америку! – воскликнула она. – Поедем в Америку! Поедем скорей, эта война, по-моему, никогда не кончится.

Они стали смотреть на Америку.

– Хочу в Калифорнию, там солнце, – сказала Лора. – Или нет, в Бостон, там университет. Да, в Бостон. Но иногда там бывает холодно.

– В холод мы будем вместе.

Она улыбнулась.

– Значит, в Бостон. Расскажи мне, Пэл, расскажи про то, что будет в Бостоне.

Сын заговорил нараспев, как сказитель:

– В Бостоне мы будем счастливы. Станем жить в красном кирпичном доме с детьми и собакой. Жоржем.

– Жорж – это кто-то из наших детей?

– Нет, это собака. Славный пес, клубок шерсти и нежности. Когда он станет совсем старый и умрет, мы похороним его в саду. И оплачем, как мы оплакивали людей.

– Не надо про смерть пса, это слишком грустно! Расскажи про детей! Они будут красивые?

– Это будут самые красивые дети на свете. У нас будет красивая семья, большая семья. И больше не будет ни войны, ни немцев.

Они помолчали.

– Пэл!

– Да?

– Я хочу уехать.

– Я тоже.

– Нет, я хочу вправду уехать. Давай сбежим! Дезертируем! Мы и так много сделали! Отдали им два года, пора снова начинать жить.

– А как?

– Прямо отсюда, по одному из каналов. Скажем, что нас раскрыли и мы возвращаемся в Англию. А сами тайком отправимся в Портсмут и сядем на теплоход до Нью-Йорка. У нас в банке сбережения, на билеты хватит выше крыши. Да и на обустройство останется.

Пэл на миг задумался. Почему бы не уехать? Из-за отца. Он никогда не бросит отца. Но в Женеве тот будет в безопасности. Или можно взять его с собой в Америку. Он подарит ему билет на теплоход в каюту первого класса! Отличный будет подарок! Подарок за те его два дня рождения, что он пропустил. Да, они уедут все вместе, спрячутся в Америке. Чтобы любить друг друга. А если отец не захочет ехать? Завтра он предложит ему Женеву или Америку на выбор. Может, это и есть бунт.

Пэл посмотрел Лоре прямо в глаза. Какие у нее прекрасные глаза.

– Завтра мне надо уехать, – сказал он. – На два-три дня, обязательно надо. Самое большее через четыре дня я вернусь. Тогда все решим про отъезд.

Вот, завтра он пойдет к отцу и скажет: либо Женева, либо Америка.

– Возвращайся скорее! – взмолилась Лора.

– Обещаю.

– Обещай еще. Обещай любить меня, как обещал в Лондоне. Это было так красиво, я всегда буду помнить эти слова. Всегда.

– Я буду любить тебя. Каждый день. Всю жизнь. Всегда. В дни войны и в дни мира. Я буду любить тебя.

– Ты забыл: “Каждую ночь. Утром и вечером, на рассвете и в сумерках”.

Он улыбнулся – она не забыла ни единого слова. А ведь он произнес их всего один раз.

– Каждую ночь. Утром и вечером, на рассвете и в сумерках. В дни войны и в дни мира. Я буду любить тебя, – поправился он.

Они снова обнялись, надолго, и наконец уснули. Счастливые.

42

Отец готовил обед. Чемодан он уже собрал, совсем маленький чемоданчик, только самое необходимое: зубная щетка, пижама, хороший роман, колбаса на дорогу, трубка и кое-какая одежда. Ему было жаль уезжать, словно вор. Но так надо, так сказал Поль-Эмиль. Часы на стене показывали одиннадцать.

* * *

Если сын – один из агентов УСО в Париже, он зайдет к отцу. Кунцер был в этом глубоко убежден. Из-за открыток и еще потому, что это единственная ниточка. Гайо сказал, что связывался с неким Фароном, особо опасным агентом, тот готовит в Париже масштабный теракт. Никаких внятных сведений об этом Фароне у него не было, тот на редкость подозрителен, но если он найдет сына, то наверняка доберется до всей ячейки террористов и сорвет их планы. Время не ждет, на кону человеческие жизни. Со вчерашнего дня он с двумя другими агентами дежурил в машине на улице Бак, напротив входа в дом. Теперь это лишь вопрос времени. Конечно, этот Поль-Эмиль мог быть уже в квартире. Но если тот слишком долго не покажется, он устроит обыск.

Кунцер разглядывал редких прохожих. Он видел фото сына и прекрасно запомнил его лицо.

* * *

Пэл шел вверх по улице Бак с чемоданом. Посмотрел на часы: две минуты двенадцатого. Через три часа они будут сидеть в поезде. Он спешил. Ускорил шаг и подошел к дверям дома. Он думал о Лоре: вернется за ней, и они уедут навсегда. Хватит с него УСО. Война – это не для него.

Он переступил порог, почти не таясь, только бросил быстрый взгляд на улицу – все было спокойно. Шагая по узкому коридору, ведущему к лестнице и во внутренний двор, где висели почтовые ящики, он на миг остановился прямо перед каморкой консьержки и втянул носом воздух – знакомый домашний запах. Внезапно за его спиной раздались быстрые шаги.

– Поль-Эмиль?

Он вздрогнул и обернулся. Вслед за ним в здание вошел какой-то мужчина – красивый, долговязый, элегантный. В руке у него был люгер, и он держал его на мушке.

– Поль-Эмиль, – снова произнес произнес мужчина. – Я уж отчаялся вас повидать.

Кто это? Гестапо? Говорит совсем без акцента. Пэл огляделся: сбежать невозможно. Заперт в тесном коридоре. В паре шагов дверь в чулан, но из чулана не выйти. Внутренний двор? Там тупик. Кинуться вверх по лестнице? Бесполезно, тот его не упустит; единственный выход – парадная дверь. Обезоружить его? Он стоит слишком далеко, нечего и пытаться.

– Сохраняйте спокойствие, – произнес мужчина. – Я из полиции.

Из-за спины человека с люгером вынырнули еще двое в костюмах, и тот сказал им что-то по-немецки. Немцы. Пэл в панике пытался рассуждать: надо сотрудничать, изображать удивление. Главное, не показывать страха, быть может, это обычная проверка. Может, отправляют на принудительные работы, он как раз подходит по возрасту. Да, наверно, это СОТ – Служба обязательного труда. Только без паники. Не возбудить подозрения. Завтра потребуют явиться в комиссариат, но завтра его уже здесь не будет. Главное – сохранять спокойствие: он знал, как себя вести, для того его и учили.

Два костюма подошли к Пэлу. Тот не двигался с места.

– В чем дело, господа? – спросил он совершенно равнодушно.

Вместо ответа они спокойно, не жестко взяли его за предплечья, обыскали – при нем ничего не было – и подвели к человеку с люгером. Тот указал на чулан, выходящий в коридор, они втолкнули туда Сына и встали в дверях, перекрыв выход. У Пэла задрожали ноги, но он старался держаться.

– Да что вам от меня нужно? – слегка раздраженно повторил Сын.

Первый мужчина убрал пистолет и тоже вошел в чулан.

– Поль-Эмиль, я агент Вернер Кунцер, Группа III абвера. По моим сведениям, вы британский агент.

Вид у этого Кунцера с его безупречным французским был мирный, но решительный.

– Я вас не понимаю, месье, – ответил Пэл.

Голос у него сорвался. Ему уже не удавалось подавлять страх. Абвер, худший из кошмаров. Его схватил абвер. Откуда этот Кунцер знает, как его зовут? Нет, этого не может быть, это дурной сон. Что он наделал, господи, что он наделал? Что с ним будет – и что будет с отцом?

– Так и думал, что вы станете запираться, – смиренно произнес Кунцер.

Пэл промолчал, и Кунцер поморщился. Он знал, что время не ждет. Когда запланирована диверсия? Какова ее мишень? Быть может, Пэл – разведчик, которого послали другие агенты? И скоро они тоже появятся здесь? Может, квартира отца – место подпольной встречи? Ему нужны ответы, как можно скорее, сейчас. У него нет времени ехать обратно в “Лютецию”, раздумывать или избивать. Глядя Пэлу в глаза, он, все так же не повышая голоса, продолжал свой монолог.

– Я не буду вас пытать, Поль-Эмиль. Даже пробовать не стану, у меня нет на это ни времени, ни сил. Но если вы заговорите, я не трону вашего отца. Ведь ваш отец живет здесь, на втором этаже, верно? Славный старичок, очень милый, вы еще ему писали красивые открытки. Если вы заговорите, он меня не увидит, и никого не увидит. Будет спокойно жить своей жизнью. Без всяких проблем. Никаких проблем, никогда, слышите? И если ему что-то понадобится, любая мелочь, лампочка перегорит, я сделаю так, чтобы ему ее поменяли.

Кунцер замолчал, надолго. У Пэла перехватило дыхание. Что он наделал, господи, зачем пришел сюда? Немец заговорил снова:

– Но если вы будете молчать, дорогой Поль-Эмиль, если станете запираться, клянусь жизнью, я приду за вашим отцом, за вашим милым папочкой. Клянусь, он у меня будет терпеть самые страшные муки, какие только может вынести человек, целыми днями, неделями. Я нашлю на него огонь и всех чертей ада, напущу на него гестапо и самых жестоких палачей, а потом отправлю в Польшу, в лагерь, и он будет медленно, тяжко умирать от холода, голода и побоев. Клянусь жизнью: если вы не заговорите, ваш отец вообще перестанет быть человеком. Он даже тенью не будет. Он превратится в ничто.

Пэл дрожал от ужаса. Ноги у него подкашивались. Его чуть не вырвало, он сдержался. Только не отца. Пусть ломают его, но только не отца. Что угодно, только не отца.

– Да. Да… Я английский агент.

Кунцер кивнул.

– Это мне и так известно. Еще я знаю, что в Париже вы не один. Здесь. Сейчас. Знаю, что готовится крупная операция: ищут людей и пластит, да?

На лице его промелькнула улыбка, потом он снова посерьезнел.

– Я хочу знать, Поль-Эмиль, где остальные агенты. Только ответ на этот вопрос может спасти вашего отца.

– Я один. Я приехал один. Клянусь.

– Лжете, – спокойно произнес Кунцер, немедленно влепив ему увесистую пощечину.

Пэл вскрикнул, и Кунцер вздрогнул от отвращения – право, он не любил бить.

– Вы лжете, Поль-Эмиль, а у меня нет на это времени. Вы и так наделали слишком много зла. Я должен вас остановить. Говорите, где остальные.

Пэл всхлипнул. Ему хотелось к отцу. Но с отцом покончено. Он хотел спасти всех, а теперь должен решать судьбу Фарона, Лоры и отца. Сказать, кто будет жить, а кто умрет. Не будет никакой Женевы, не будет никакой Америки.

– У меня мало времени, Поль-Эмиль… – нетерпеливо произнес Кунцер.

– Мне надо подумать…

– Знаю я эти штучки. Ни у кого нет времени. Ни у вас, ни у нас. Ни у кого.

– Берите меня, отправляйте в свои лагеря. Рвите меня, как бумагу!

– Нет-нет. Не вас, вашего отца. Его будут пытать, пока у него не иссякнут слезы. Пока не иссякнут слезы, слышите? А потом лагеря в Польше, до самой смерти.

– Умоляю, возьмите меня! Берите меня!

– Вас я заберу так или иначе, Поль-Эмиль. Но вы можете спасти отца. Если вы заговорите, с ним не случится ничего плохого. Никогда. Его судьба в ваших руках. Он дал вам жизнь. Вы его должник. Дайте ему жизнь, а не смерть. Пожалуйста.

Пэл плакал.

– Выбирайте! Выбирайте, Поль-Эмиль!

Пэл молчал.

– Выбирайте! Выбирайте!

Кунцер бил его по лицу.

– Выбирайте! Выбирайте!

Пэл не отвечал, и Кунцер продолжал бить, как зверь. Он был зверем. Они сделали из него животное. Он бил изо всех сил, ладонями, кулаками. Пэл, скорчившись, вскрикивал. И Кунцер бил снова: видел словно со стороны, как бьет этого мальчишку.

– Выбирайте! Выбирайте! Последний шанс! Выберите спасение отца, ради Бога! Спасите того, кто дал вам жизнь! Последний шанс! Последний шанс!

И снова удары. Еще сильнее.

– Выбирайте! Выбирайте!

Пэл кричал. “Что делать? Господи, если ты существуешь, направь меня”, – думал Сын, истекая кровью, под градом ударов.

– Выбирайте! Последний шанс! Последний шанс, слышите?

– Я выбираю отца! – в слезах вскричал Пэл. – Отца!

Удары прекратились.

– Поклянитесь! – в отчаянии взмолился Пэл. – Поклянитесь защитить отца. Клянитесь, черт возьми! Клянитесь!

– Клянусь вам, Поль-Эмиль. Разумеется, если ваши сведения точны.

Пэл рухнул на влажный пол. Оцепеневший. С окровавленным лицом.

– Они точны. Третий округ. Там конспиративная квартира.

Кунцер помог Сыну подняться. Протянул ему блокнот и карандаш. Голос у него потеплел:

– Адрес. Пишите адрес.

Сын покорно написал.

– Ваш отец будет жить, – шепнул ему на ухо Кунцер. – У вас хватило сыновнего мужества. Вы хороший сын. Храни вас Бог.

Двое агентов бесцеремонно схватили Пэла, надели на него наручники и увели. В машине, по дороге в “Лютецию”, он, прислонившись головой к стеклу, надеялся только на одно: до самого конца войны Букмастер при каждом удобном случае будет писать отцу:

Дорогой месье, не волнуйтесь. Хорошие новости.

До конца войны. И всегда.

Он думал о том, что неотступно преследовало его: главная опасность для людей – это люди. Это он. И плакал, выплакивал все свои слезы. Он снова был ребенком.

* * *

Половина двенадцатого. Абвер уже оцепил дом в третьем округе. Люди были на всех этажах. Немецкие агенты кувалдой вышибли дверь конспиративной квартиры. Внутри были Фарон и Лора.

* * *

Отец на улице Бак суетился, любовно готовил обед. Такой обед нельзя испортить. Их последний обед.

Часы пробили полдень. Он стал спешно приводить себя в порядок перед приходом сына. Причесался, побрызгался духами. Он много думал: он был рад уехать в Женеву. Вчера он был невежлив, надо извиниться перед сыном. Он отдаст ему свои золотые карманные часы. Его сын – британский агент! С ума сойти. Он улыбался от счастья. Он самый гордый отец в мире.

Половина первого. Поля-Эмиля все нет. Отец сел на стул, очень прямо, стараясь не помять костюм. И стал ждать. Он не знал, что проживет еще долго.

* * *

Пэл сквозь стекло автомобиля в последний раз смотрел на Париж. Ведь он ехал на смерть. Для храбрости повторял про себя свои стихи. Но уже не помнил их наизусть. И плакал при мысли о том, чего с ними со всеми уже никогда не будет.

Часть третья

43

Она плакала.

Небо было черное, давящее, предвечерний свет превратился в мрачную тьму. Из дальних туч тянулся к земле водяной занавес, но над поместьем дождя еще не было. Гроза приближалась, скоро разбушуются все стихии. Она была великолепна – в черном платье, с перламутровыми жемчужинами в ушах; громадный Толстяк в темном костюме держал над ней большой зонт. Она плакала.

Она плакала навзрыд, всей душой и всем телом. Разбитая болью, обезумевшая от горя, снедаемая неодолимым отчаянием. Его больше нет и не будет никогда.

Она плакала. Ей никогда не было так плохо. Разрушительная скорбь, тягчайшая, высшая пытка – пытка, что не кончится никогда, она знала. Пройдет время, но она не забудет. Она никогда его не забудет. У нее больше не будет мужчин, не будет никого. Пройдет время, но она не перестанет его любить. Никогда.

Она плакала. Ей казалось, что она никогда не сможет перевести дыхание: у нее уже не было сил, но она все плакала, то раздавленная, то исполненная ярости. Дерьмовый Бог, ничтожный Бог, Бог бошей и горя. Что мы такого сделали, что ты так на нас гневаешься?

На лужайке поместья Дойлов-старших в Сассексе перед той самой усадьбой серого камня, где должна была проходить свадьба Лоры и Пэла, все оплакивали смерть Сына и Фарона.

Теперь был декабрь. С налета абвера на конспиративную квартиру в третьем округе прошло два месяца. Они стояли вокруг фонтана – Станислас, Толстяк, Клод, Лора, Франс, Дуглас Риар Митчелл и Адольф Дофф Штайн.

Известие об их казни в тюрьме Шерш-Миди пришло в конце октября. Но Лора непременно хотела дождаться возвращения и увольнительной каждого, хотела собрать их вместе. Доффа и Риара пригласил Станислас, с которым они были знакомы по Бейкер-стрит. Они присоединились к церемонии.

Они стояли на холоде молча, прямо, достойно. Крошечные фигурки перед огромным домом. Крошечные перед горем. Крошечные перед миром. Не было тел, не было могилы, была лишь память живых, стоявших полукругом у фонтана – как раз там, где должны были танцевать гости на свадьбе…

Проклятая жизнь, проклятые мечты. Клод вполголоса читал молитвы, повернувшись к большому пруду, словно для того, чтобы его слова разлетелись во все уголки земли. Читал шепотом, чтобы не досаждать неверующим. Он уже давно перестал их осуждать.

* * *

О смерти обоих агентов Лоре сообщил Станислас. С тех пор она каждый день думала о Фароне, который ее спас, вновь и вновь переживала тот проклятый октябрьский день в Париже.

Они сидели на кухне конспиративной квартиры. Было около полудня. Пэл ушел без чего-то одиннадцать, особенно изящно одетый. Она готовила еду в надежде, что он еще зайдет, что они пообедают вместе. С утра у него был странный вид – может, волновался, что вернулся в Париж. Какая разница, скоро они вместе уедут, через два дня он заедет за ней. Два дня. Она считала каждую секунду. Думала об их доме в Бостоне, о будущих детях, таких красивых детях. И о собаке Жорже. Посмеивалась, вспоминая кличку собаки. Надеялась, что Пэл согласится на другую. Жорж – не собачье имя. Да и будет ли у них вообще собака? К собакам привязываешься, а они потом умирают.

На кухню, привлеченный вкусными запахами, вышел Фарон; сам он обычно довольствовался меню “консервы-прямо-из-банки”. Фарон был какой-то не такой, как прежде; она никак не могла понять, в чем дело. Может, новая стрижка? Нет, тут что-то другое.

– Ты вроде изменился, – сказала она, медленно помешивая в кастрюле.

Он пожал плечами.

– У меня новые заботы.

– Женщина?

– Нет. Операция.

Она усмехнулась:

– Могла бы догадаться. И какая?

– Не могу тебе сказать…

Она состроила любопытную гримаску:

– Давай, рассказывай! В конце концов, я твоя радистка. И какая радистка! Лучшая из лучших!

Он улыбнулся. Отлучился на миг, вернулся с картонной папкой и разложил на кухонном столе документы.

– “Лютеция”. Скоро ее взорву.

Она вытаращила глаза:

– Это задание такое?

– Об этом не волнуйся. Лондон предупредим в свое время.

Он показал план здания и стал объяснять.

– Они довольно хорошо защищены от атаки извне. На окнах деревянные ставни, решетка у входной двери, вышка наблюдения… Значит, надо действовать изнутри, проникнуть, быть может, через пивную, она открыта для публики, или выдать себя за служащего отеля и заложить заряды в узловых точках. На первом этаже, а лучше в подвале. И снести все здание.

– А как это сделать?

Он вздохнул.

– Пока не знаю. Лучше всего заиметь сообщников внутри. Ничего невозможного, все служащие – французы. Но нам нужно по крайней мере триста кило взрывчатки.

Они внимательно разглядывала фотографии, заметки и схемы. Фарон проделал огромную работу. Она положила руку ему на плечо, и он почувствовал себя счастливым.

А потом вдруг настал ужас – глухой шум и страшные удары в дверь. Ее пытались выбить.

– Черт! – крикнул Фарон, бросаясь в прихожую.

Толстая балка, которую он сам закреплял, не дала двери распахнуться с первого удара, но он знал, что эта баррикада продержится недолго. Он устроил ее, когда был один: в случае нападения ему хватило бы времени сбежать через второй выход – тот, что делал его квартиру таким надежным местом. Но теперь их было двое.

Второй удар в дверь. Следующего ни засовы, ни балка и петли не выдержат. На лестнице гремели яростные вопли на немецком. Фарон схватился за браунинг на поясе, думал было стрелять через дверь. Бесполезно. Положение было отчаянное. Он обернулся к Лоре:

– Быстро в спальню. Лезь через балкон, как я вчера показывал!

– А ты?

– Иди! Потом встретимся.

– Где?

– Метро “Мезон-Бланш”, на платформе, в четыре часа.

Она побежала в спальню, с балкона легко добралась до окна на лестничной клетке соседнего здания, спустилась к выходу и оказалась на бульваре. Тремя этажами выше дверь квартиры поддалась: немецкие агенты, дежурившие на тротуаре, сосредоточились на атаке и не подозревали, что два дома могут сообщаться; они не обратили никакого внимания на красивую молодую женщину, которая растворилась в толпе зевак и ушла не оглядываясь.

Фарон остался. После третьего удара тарана дверь поддалась. Он спокойно ждал в коридоре. Он не успел убрать планы диверсии. Тем хуже. Он знал, что умрет, еще в Лондоне знал. Он был готов. И, чтобы не потерять ни капли мужества, читал нараспев стихи Пэла.

 
Пусть откроется мне путь моих слез,
Мне, души своей мастеровому.
 

Он не ушел. В его правой руке был уже не браунинг, а крест Клода. Если немцы здесь, значит, им известно, что квартира не пустует: если они никого не найдут, то оцепят весь квартал и без труда задержат их обоих. Его и Лору. Он не хотел, чтобы схватили Лору. Только не Лору. Вряд ли они знают, что он здесь не один, и, обнаружив его в квартире, не станут ее искать. По крайней мере сразу. У нее будет время уйти. Далеко.

 
Не боюсь ни зверей, ни людей,
Ни зимы, ни мороза, ни ветра.
 

Он не ушел. Его жизнь в обмен на жизнь Лоры. Да, он любил ее. Кто бы не влюбился в Лору? Они все ее любили, быть может, сами того не зная. Уже в Уонборо они все любили ее. Такую нежную, такую красивую. Что с ней сделают немцы, если поймают? То же, что и со всеми, – будут мучить так, что смерть покажется избавлением. Никто не вправе тронуть Лору. Да, он уже два года любил ее.

 
В день, когда уйду в леса теней, ненависти и страха,
Да простятся мне блужданья мои, да простятся заблужденья,
Ведь я лишь маленький путник,
Лишь ветра прах, лишь пыль времен.
 

Он не ушел. Он стоял у двери, крепко прижимая к себе крест Клода. Поцеловал его ревностно, благочестиво. И закрыл глаза. “Помоги мне, Господи, – прошептал он, – защити меня, грешного, я скоро умру”. Ему хотелось молиться лучше, но он не знал ни одной молитвы. Только стихи Сына. И он читал их – слова не имеют значения, Господь поймет: “Теперь вверяю себя Тебе”. Ох, как дурно он себя вел, и со своими, и со всеми; да отпустит смерть ему грехи. А лис Толстяка? Примет ли его Господь, невзирая на убитого лиса? Перед его глазами до сих пор стояло лицо Толстяка, когда он вошел в спальню с тушкой, – лицо, полное недоумения, ужаса и печали. Вот какие чувства он к себе внушал. Да простит его Господь, во времена лиса он еще не был человеком. И он, целуя крест, думал о Клоде, думал изо всех сил, потому что ему было страшно.

 
Мне страшно.
Мне страшно.
Мы – последние люди,
И сердцам нашим в ярости недолго осталось биться.
 

Дверь рухнула.

* * *

Она поняла, когда подошла к метро “Мезон-Бланш”. Станция была закрыта: службы гражданской обороны превратили ее в бомбоубежище на случай налетов. Герой Фарон спас ее из адского пламени.

Растерянная, напуганная, она убежала, повинуясь инстинкту самосохранения. Она не знала, как связаться с Гайо, Фарон не успел ей сказать. Он жил в Сен-Клу, но как найти человека, даже не зная его настоящего имени? Поначалу думала вернуться к Эрве, на Север, но туда так далеко. В конце концов она поехала в Руан, к тем огородникам, что отвозили ее несколько дней назад. Жили они на окраине города, адрес она помнила. Славная бездетная чета лет пятидесяти, самоотверженные люди. К вечеру она добралась до их дома. Но в каком состоянии…

Они пришли в ужас, увидев ее у дверей – измотанную, не помнящую себя от страха. Жена долго возилась с ней, приготовила ванну, накормила. Оставшись на миг одна на кухне, Лора слышала, как та шепнула мужу в коридоре: “Боже, ведь она еще совсем ребенок! Присылают все моложе и моложе”.

Муж связался с Эрве, тот попросил привезти Лору к нему, а он переправит ее в Лондон. Супруги отвезли ее на своем фургоне, среди ящиков с яблоками. И жена по дороге сказала ей: “Не возвращайся больше во Францию. Забудь все, что здесь случилось”.

В Лондоне Лорой занялось УСО. Ее несколько раз допрашивали. Она совсем сникла. Что с Фароном? Что с Пэлом? Только бы он не вернулся в Париж, только бы не зашел в квартиру… Наверно, ему сообщили о налете абвера, он скрылся, вернется прямо в Лондон, они встретятся. Ее переполняла надежда. Станисласу, каждый день навещавшему ее у родителей, куда она вернулась, не удавалось добыть никакой информации. А потом, в конце октября, они узнали ужасную новость.

* * *

Теперь они были в большой гостиной поместья, смотрели в огромные окна на хлещущие струи дождя. Франс принесла чай, они расселись в глубокие кресла.

– Как вы познакомились с Пэлом? – спросил Клод Риара и Доффа.

– Работали вместе. На первом его задании, – ответил Дофф.

Они помолчали. Потом Риар стал рассказывать, тепло, неторопливо. С волнением говорил о Берне, о первых днях Пэла как агента. И каждый рассказал о том хорошем, что пережил вместе с ним.

Снова молчание.

– Может, сходим за Лорой? – спросила Франс.

– Не стоит ее беспокоить, – отозвался Кей. – По-моему, ей надо побыть одной.

Она стояла на улице. Церемония давно закончилась, а она по-прежнему стояла у фонтана, где были отданы последние почести, – одинокая, красивая как никогда. Только верный держатель зонта с заплаканным лицом остался с ней, защищая ее от бури. Порыв ветра вырвал прядь из аккуратно собранных волос, она не шевельнулась. Руки ее лежали на животе. Она подняла глаза к истерзанному небу. Она была беременна.