Текст книги "Современный зарубежный детектив-14.Компиляция. Книги 1-22 (СИ)"

Автор книги: авторов Коллектив

Корн

Корн осторожно опустил иглу на пластинку. Из динамиков донеслось знакомое шипение и пощелкивание, а затем – первые такты любимого музыкального произведения Корна – бетховенской сонаты № 32 до минор [312] 312
  Соната № 32 до минор (соч. 111) стала последней фортепианной сонатой Людвига ван Бетховена и предпоследним его крупным творением для фортепиано без оркестра.


[Закрыть] в исполнении Йорга Демуса, играющего на рояле работы мастера Графа, некогда принадлежавщем самому Бетховену. Запись была сделана в 1970 году, во время концерта в Бонне, посвященного двухсотлетию со дня рождения композитора.

Когда Корн впервые услышал это произведение, будучи одиннадцатилетним мальчиком, оно ему не понравилось. Звуки фортепиано были какими-то странными, словно жестяными. И только примерно через год, узнав, что этот инструмент был изготовлен Конрадом Графом специально для Бетховена, он начал слушать эту сонату более внимательно [313] 313
  Вопреки легенде, этот рояль, экспериментальный для того времени, который сейчас хранится в доме композитора в Бонне, не был изготовлен специально для слабослышащего Бетховена.


[Закрыть]. На этом этапе своей жизни Бетховен почти полностью оглох, и Граф приложил все усилия, чтобы усилить звучание фортепиано, в том числе добавил по одной дополнительной струне на каждую клавишу верхнего регистра. Некоторые части этого произведения требовали чрезвычайно сильных и быстрых ударов по клавишам. Корну нравилось представлять себе, как Бетховен изо всех сил молотит по этим самым клавишам, отчаянно пытаясь услышать тот же звук, который он сам слышал на пластинке, зная, что композитор был жестоко лишен возможности ощутить свой собственный дар.

И именно тогда Корн влюбился в эту сонату. В тех звуках, которые доставляли другим столько радости, он слышал лишь тоску и боль Бетховена. И наслаждался ими.

Именно тогда Корн понял, что он не такой, как все. Это не было целиком и полностью влиянием его отца. И в некотором смысле ему повезло, поскольку он познал себя еще в раннем возрасте. Ничто не доставляло ему большего удовольствия, чем страдания.

Телевизора у него не было. Время от времени Корн слушал радио в машине, но не слишком часто. Иногда ему казалось, что он родился не в то время. Он читал свои книги, слушал Бетховена, Малера и Вагнера, и этого ему в основном хватало.

Корн поднялся наверх, в свою спальню. В полутемной комнате горела единственная лампа, едва рассеивавшая темноту. Он снял пиджак и аккуратно повесил его в шкаф. Затем галстук. Рубашку вместе с носками отправил в корзину для грязного белья. Сняв ботинки, в течение пяти минут старательно надраивал их щеткой и суконкой, а затем поставил на отведенное им место в своем огромном встроенном шкафу.

Потом сел на кровать. Глубоко вздохнул. Откинулся на одеяло, свесив ноги с края, и взялся за дело.

Расстегнув брюки, Корн спустил их до бедер, после чего остановился. Сел, а затем очень осторожно спустил брюки на пол и вытащил из них ноги.

Знакомый запах сразу ударил в нос.

Вонь просачивалась наружу, даже несмотря на плотную повязку из прозрачного пластика на его правом бедре. Иногда ему казалось, что другие тоже чувствуют этот запах. Хотя не то чтобы Корна волновало, что другие думают на его счет.

Нащупав конец обмотки, он ухватился за него и резко рванул, за чем последовала вспышка боли.

Нет, снимать его таким образом было слишком уж больно. Найдя на прикроватной тумбочке ножницы, Корн разрезал пластиковую обертку, чтобы открыть марлевую повязку. Теперь запах стал очень сильным. Он разрезал бинты, мокрые от крови.

Открывшуюся под бинтами кожаную манжету на бедре требовалась опять замочить в хлорке. Она уже почти расползлась. В сейфе у него лежала новая, но ему не хотелось ею воспользоваться. Пока что. По крайней мере до тех пор, пока не выйдет избавиться от инфекции. Он просунул пальцы под ремень, расстегнул застежку и медленно снял манжету с задней стороны бедра. Это приходилось делать дюйм за дюймом.

Из-за булавок.

Ремень оставил на коже вмятину, потому что был очень плотно затянут. Пять стальных булавок с обратной стороны манжеты засохли в ранах, которые они оставили на передней поверхности бедра. Ему пришлось выдернуть их одну за другой.

Пять дырочек от булавок в его плоти были красными, воспаленными и явно инфицированными. От запаха, исходившего от ноги, его едва не стошнило, да и выглядела она ненамного лучше. Корн достал из прикроватной тумбочки йод и смазал им ранки, прикусывая губу и тяжело дыша при каждом прикосновении ватного тампона. Закончив, залез под душ, обработал ногу еще одним дезинфицирующим средством, а затем принял свою ежедневную дозу антибиотиков. Было непонятно, дают ли они вообще хоть какой-нибудь эффект. Он принимал их так долго, что, наверное, у него уже выработался иммунитет. Вероятно, требовалось увеличить дозу или опять поменять препарат.

Корн жил один. Так было всегда, с того самого дня, как он съехал из отцовского пентхауса в Верхнем Вест-Сайде. Боль была единственным спутником, в котором он нуждался. И она сослужила ему добрую службу. Приводя его в движение, давая ему эту небольшую электрическую встряску каждые несколько минут, напоминая ему, что он еще жив.

Корн поразмыслил о событиях этого вечера. Приехав к Ломаксу, он не ожидал, что ему придется убить его. В прошлом этот человек не раз вынуждал его задуматься. Чтобы развратить его, многого не потребовалось. Просто деньги. То, чего у Корна имелось в избытке, а у многих других вообще не было. Все началось с малого, и, конечно же, Корн постоянно вливал яд в уши Ломакса, напоминая ему об их великой миссии. О правосудии и возмездии для тех, кто пострадал и был убит злом, жирующим в этом мире. Поначалу Ломакс купился на это. Решил, будто является участником священной миссии, задача которой – пошатнуть систему в их пользу. Систему, которая потворствует насильникам и убийцам, предоставляя им бесплатных адвокатов и с самого начала исходя из их невиновности.

Хотя все они виновны.

Корн знал это. И не потребовалось особых усилий, чтобы убедить в этом и Ломакса.

Женушка шерифа, черт бы ее побрал, никогда его не любила, это уж точно. Тем не менее он все-таки сумел дожать Ломакса. Постепенно увеличивая серьезность действий, которые от того требовались, чтобы добиться обвинительного приговора. Присвоение денег от продажи наркотиков, попадающих в карман шерифа, или потеря улик, жизненно важных для защиты, вскоре привели к тому, что Ломакс стал полностью игнорировать свидетелей, способных оправдать обвиняемых, и даже заставлял их умолкнуть. Вскоре он попал в полную зависимость от Корна. Сам полностью разложившийся, Корн заразил этим и Ломакса, и никаким количеством йода и пенициллина эту рану было уже не очистить.

Он вспоминал о том, как убил Ломакса, и это казалось странным, что он не испытал абсолютно никакого волнения, когда выстрелил ему в голову. Корн подумал о своем отце – Николасе Корне. Компания Корна «Капитал и инвестиции» начала торговать на фондовом рынке еще в шестидесятых, а к восьмидесятым годам его отец был уже до неприличия богат. Он был умен и знал, как играть на бирже, но главный секрет его успеха заключался в его безжалостности. Николас Корн был готов на то, на что не решились бы даже самые отъявленные волки с Уолл-стрит.

Невозможно стать миллиардером, не причинив никому зла. Только не в том мире, бал в котором правят финансы. А врагов у Николаса хватало. Корн припомнил, как на Рождество, когда ему было шестнадцать, он сидел в кабинете своего отца и пил со стариком свой первый в жизни стакан скотча. В тот день его отец пребывал в необычайно хорошем настроении. Рождество он терпеть не мог и даже не позволял украшать дом. Праздничные дни никогда не были радостными в их доме – с тех пор, как умерла мать Корна, когда ему было десять лет. Так что этот вечер был особенным. Корн помнил, как спиртное обожгло горло, как пахла сигара его отца, когда он усадил молодого человека за стол и рассказал ему, почему находится в таком прекрасном расположении духа. К празднику это не имело никакого отношения.

Месяц назад главный соперник его отца был полностью разорен. Этот человек перешел дорогу Корну-старшему, а тот никогда такого не забывал. Отцу Корна представилась возможность купить компанию, в которую его соперник вложил значительную долю своего состояния. Хорошую крепкую компанию, занимающуюся розничной торговлей. Тогда, во время торгового бума начала восьмидесятых, прямо-таки процветавшую. Корн-старший перекупил ее поставщиков, одного за другим, тем самым лишив эту торговую сеть товара. Курс ее акций резко обвалился, и Корн купил эту компанию, пообещав спасти ее. На следующий же день он полностью закрыл ее. Это обошлось ему почти в сто миллионов долларов, но он мог легко позволить себе потерять такие деньги.

Соперник был уничтожен. Остальные его вложения внезапно стали выглядеть не особо привлекательно, и его коллеги-инвесторы отчетливо увидели нарисованную Корном мишень у него на спине.

– И где же сейчас этот человек? – спросил Рэндал. – Строит козни, замышляя поквитаться?

– Вряд ли, – ответил его отец. – На прошлой неделе он потерял свой дом. В тот же день от него ушла жена, забрав с собой детей. Я слышал, что сегодня утром он выбросился с крыши бывшего своего здания. Того, которое я купил в прошлом месяце. Он – всего лишь пятно на тротуаре, сынок.

Рэндал не знал, что сказать, но тут вдруг что-то почувствовал. Какую-то искорку в животе. Приятное возбуждение.

– Видишь ли, сынок, любой тупой ублюдок способен нажать на спусковой крючок. Если ты хочешь убить своего врага, тебе нужно использовать свой мозг. Свою хитрость. Нет ничего упоительней, чем полностью уничтожить человека. Наблюдать, как он распадается на части. Смотреть, как его богатство, его достоинство, его личность постепенно исчезают, растворяются без следа. Это власть, сынок. Это настоящая власть. Вот почему я хочу, чтобы ты работал на меня. Когда-нибудь ты сможешь возглавить дело. Управлять компанией вместо меня. Знаешь, в тебе это есть. В твоем маленьком сердечке живет убийца.

Рэндал прекрасно помнил этот разговор. Помнил, как чокался с отцом, как тот смеялся над тем, что его соперник покончил с собой в канун Рождества, но вовсе не это вызывало у Корна приятные воспоминания. И дело было не в той близости с отцом, которая была для него непривычной. Они никогда не испытывали особой привязанности друг к другу, да и никогда такого не будет. Нет, это было что-то совсем другое.

Еще в том юном возрасте Корн понял, чем хочет заниматься всю оставшуюся жизнь. Деньги его не интересовали, а финансовые вопросы наводили на него скуку. Он не хотел отчитываться ни перед другими акционерами, ни перед инвесторами, ни, не дай бог, иметь дело хоть с какими-то клиентами.

Нет, он хотел власти. Просто и ясно.

Власти, которая была в глазах у его отца в ту ночь.

Власти над жизнью и смертью.

Потребовалось какое-то время, чтобы ужиться с этим желанием, хотя оно казалось ему совершенно естественным. Корн перестал бороться с ним, когда поступил на юридический факультет. Уже тогда он знал, что станет прокурором, а затем и окружным прокурором – в первую очередь обвинителем. Но ему требовалось сменить место жительства: в Нью-Йорке подобное занятие не было бы связано со смертной казнью [314] 314
  Смертная казнь в штате Нью-Йорк официально запрещена с 2007 г., хотя фактически смертные приговоры не приводятся там в исполнение еще с начала 1960-х гг.


[Закрыть].

Предстояло найти какой-нибудь небольшой округ, дослужиться там до окружного прокурора и обрести искомую власть. Ради которой Корн и жил. Ради того химического, эмоционального и даже сексуального кайфа, который приходит, когда смотришь, как человек дергается на электрическом стуле, и понимаешь, что это ты отправил его туда. И что у тебя хватает власти и умения для того, чтобы проделать это еще раз. И еще. И еще…

Потом Корн открыл свой лэптоп, вставил флэшку и просмотрел хранящуюся на ней видеозапись. А когда опять закрыл его, то ощутил острое возбуждение. Дюбуа был невиновен. Мысль о том, что его осудят и что он будет наблюдать за его казнью, стала намного приятнее. Если запись с флэшки когда-нибудь выплывет наружу, это погубит его, а для Дюбуа станет пропуском на свободу. Корн не мог этого допустить. Он мог бы прямо сейчас спуститься вниз, достать из ящика с инструментами молоток и растолочь эту штуковину в порошок.

Однако Корн понимал, что разумней всего придержать эту флэшку при себе. Теперь он знал, кто убил Скайлар Эдвардс, и это давало ему рычаг воздействия. Пастор и раньше был своего рода союзником. А теперь он мог стать оружием Корна, если правильно все разыграть.

Корн выключил лампу в спальне и лег на все ту же кровать. Он так и не поел, да есть ему и не хотелось. Надо было поспать. Утром должен был начаться суд над Дюбуа.

Едва он начал засыпать, как зазвонил его сотовый телефон. Корн потянулся за ним.

– Том, уже поздно. В чем дело? – спросил он. Звонил его помощник, Вингфилд. Вероятно, с известием о самоубийстве Ломакса.

– Я приглядывал за Флинном, как вы и просили. Короче говоря, есть кое-какие достижения.

– И какие же?

– Я проследил за ним до одного мясного ресторана, стараясь не попадаться на глаза, а там произошло нечто невероятное. Вошла одна из присяжных, подсела к Флинну, и они разговорились.

– Присяжных по делу Дюбуа? – встрепенулся Корн, садясь.

– Вот именно. Сэнди Бойетт. Я проследил за ней до ее квартиры после этой встречи и убедился, что это была именно она.

– Думаешь, он пытался подкупить ее? Ты не видел, чтобы они чем-нибудь обменивались? Какими-нибудь пакетами? Свертками?

– Нет, они просто разговаривали.

– Это очень важно, Том! Мне нужно, чтобы ты хорошенько подумал. Как он встретился с ней в этом ресторане? Они появились там примерно в одно и то же время?

– Он уже был там, ужинал с тем старым судьей и своей помощницей, Брукс. Они ушли, а Флинн остался. А потом вошла эта присяжная и направилась прямиком к его столику.

– Он подозвал ее к себе?

– Нет, насколько я помню.

– Она просто подошла и села напротив него?

– Угу, и они сразу же начали о чем-то переговариваться. Похоже, Флинн ожидал ее появления.

– О чем они говорили?

– Я не мог подобраться достаточно близко, чтобы хоть что-то расслышать. Но разговаривали они минут двадцать. А потом он ушел.

– Этого недостаточно, – сказал Корн. – На данный момент все, что у нас есть, это то, что Флинн о чем-то разговаривал с этой присяжной в общественном ресторане, – чего, конечно, ему делать не следовало, но этого недостаточно для того, чтобы обвинить его в попытке оказать влияние на жюри. Нам нужно что-то более серьезное. Гораздо более серьезное.

– Вы расскажете об этом судье? Вы сможете добиться отстранения этой присяжной от участия в процессе и чтобы Флинну влетело от коллегии адвокатов?

– Нет. Этого явно мало. Мы могли бы надолго упрятать Флинна за решетку вместе с этой женщиной, но нам нужны доказательства того, что деньги перешли из рук в руки. У тебя есть хотя бы фотография, на которой они вместе?

– Конечно же, есть. Если речь идет о подкупе – на что это очень похоже, – то я могу получить ордер на проверку ее банковских счетов.

– Флинн для этого слишком умен, – сказал Корн. – Это будут только наличные. И ничего, что способно привести к нему. Впрочем, если мы найдем эти наличные, то этого может быть достаточно, поскольку эта Сэнди не сможет объяснить, где она их взяла. Да, этого может быть достаточно. Тебе нужно и дальше следить за Флинном. Не спускай с него глаз. Ему придется как-то передать ей деньги…

Он примолк.

– Вы все еще здесь? – спросил Том через тридцать секунд.

– Да, здесь. Я думаю. Для вердикта «невиновен», после чего Флинн сможет получить пересмотр дела, нужны как минимум два члена жюри. Можно пока особо не спешить – непосредственного риска для процесса нет, если у него будет только один присяжный. Да и нет никакой гарантии, что он сразу же расплатится с ней. Флинн может дождаться вынесения вердикта – даже выждать несколько месяцев, – а затем заплатить ей. Было бы наиболее разумно поступить именно таким образом.

Корн не стал добавлять, что он сам именно так и поступил бы.

– А станет она так долго ждать? Думаете, она настолько ему доверяет?

– Так безопасней для них обоих. И я полагаю, что, если он ей не заплатит, она всегда может пойти в полицию и сдать его. Я помню ее анкету: терять ей куда меньше, чем Флинну.

– Так как поступим?

– Ты по-прежнему наблюдаешь за Флинном. Остальное предоставь мне. Максимум через пару дней он вновь окажется в окружной тюрьме – и никогда уже оттуда не выйдет. Там много плохих людей. Заключенные регулярно режут друг друга…

Пастор

Постукивая перстнем по рулю, Пастор наблюдал, как профессор Грубер выводит Фрэнсиса Эдвардса из его дома. Грубер отпер свою машину, припаркованную у входа, оба сели в нее и укатили. Они собирались встретиться с кое-какими своими единомышленниками. В частности, с тем, которого звали Брайан Денвир. Обычно Пастор не общался с публикой вроде Денвира, но ей тоже можно было найти свое применение. Это простые люди, у которых, может, и заметно недоставало ума, зато страхов было в избытке. Вчера Брайан с подачи Пастора организовал акцию протеста напротив здания суда. Брайан был не только легко внушаем, но еще и дружил с Гэри Страудом, столь же бесхитростным и заурядным молодым человеком, который встречался со Скайлар Эдвардс. Страхом Брайана перед любыми переменами, а в первую очередь перед чернокожим сообществом и иммигрантами, и объяснялся его нездоровый интерес к огнестрельному оружию.

Расизм вооружил американцев почище любых усилий НСА [315] 315
  НСА (англ. NRA, National Rifle Association) – Национальная стрелковая ассоциация США, одна из главных задач которой – лоббирование свободной продажи огнестрельного оружия в стране, многие регионы которой ввели в этой области серьезные ограничения.


[Закрыть].

А вот Пастор ничего не боялся и иногда смеялся про себя, когда думал о таких людях, как Брайан, которые не могли выйти на улицу, чтобы купить пончик, без пистолета за поясом – а иногда и без винтовки, висящей у них на плече.

Маленькие люди. Простые люди. Люди, которым можно внушить достаточно ненависти и страха, чтобы они нажали на спусковой крючок. К его большому разочарованию, из Фрэнсиса оказалось не так-то легко вылепить задуманную фигуру, как предполагал Пастор. С утра они уже успели поговорить. Фрэнсис в панике позвонил ему.

– Меня рвало все утро, – выпалил он.

– Съели что-нибудь не то? – спросил Пастор.

– Вы прекрасно знаете, что дело не в этом. Я все никак не могу выбросить это из головы. Вы убили того адвоката, и мы отнесли ту женщину в машину. Женщину, которую вы тоже убили…

Пастор прервал его:

– Вы имеете в виду продажного адвоката и его подручную, которые пытались освободить человека, убившего вашу дочь?

Фрэнсис на некоторое время примолк, а Пастор слушал, затаив дыхание.

– Это не означает, что я должен…

– Еще как означает! Неужели вы ничему не научились за последние пару месяцев? Это война, Фрэнсис. Вы должны выбрать верную сторону. Речь не может идти о законе и порядке, когда система настроена против нас. Мы должны бороться со всем этим. Отстаивать свою позицию. Ваша дочь стала потерей в этой войне, и если это не заставит вас драться, то уж я не знаю, что тогда заставит. Хотя, вообще-то, у вас особо нет выбора. В ту самую минуту, когда вы увидели, как я убиваю того адвоката, когда схватили Бетти Магуайр за ноги и помогли мне затащить ее в машину, вы уже записались в наши ряды. Вы стали солдатом. Это не преступление, когда действуешь во имя справедливости. Мы строим здесь нечто лучшее…

Пастор беседовал с ним в течение часа. Успокаивал его, но также недвусмысленно дал Фрэнсису понять, что теперь тот соучастник. И если расскажет обо всем властям, то попадет в тюрьму, а кто тогда будет заботиться об Эстер, пока он будет сидеть за решеткой? Пастор не думал, что после их разговора Фрэнсис станет рассказывать кому-то о той ночи.

Но при этом он был совершенно уверен, что без серьезного давления Фрэнсис не сможет выполнить возложенную на него задачу.

До расплаты оставалось всего два дня.

Вот почему Пастор находился сейчас возле дома Фрэнсиса. Он знал, что единственным человеком, который способен привести Фрэнсиса в чувство, убедить его целиком и полностью осознать и принять свое предназначение, была его жена Эстер. Пастор посмотрел из своего автомобиля на дом Фрэнсиса. В окне гостиной горел свет. Он решил выждать еще несколько минут, прежде чем войти внутрь. Пастор не хотел, чтобы все выглядело так, будто он выманил Фрэнсиса из дому, чтобы поговорить с ней наедине. Это могло у вызвать Эстер определенные подозрения. И он не был с ней в хороших отношениях. Он знал, что она почувствовала в нем что-то темное. У некоторых людей был такой дар.

Пастор подхватил свою сумку, выбрался из машины и, перекинув ремень через плечо, направился к дому. Когда по дому разнеслась мелодичная трель дверного звонка, он увидел, как дернулись шторы в гостиной. Входная дверь приоткрылась, всего на несколько дюймов, и из-за нее выглянула Эстер. На ней был розовый махровый халат и розовые домашние тапочки.

– Его здесь нет, – сразу объявила она.

– О, а я думал подхватить его, – сказал Пастор.

– Нет, это уже сделал ваш друг.

Пастор хлопнул себя тыльной стороной ладони по лбу, улыбнулся и сказал:

– Совсем я сегодня замотался… Простите, что побеспокоил. Как вы сами-то?

– Утром состоится суд над убийцей моей дочери. Как, по-вашему, я сейчас себя чувствую?

Теплая улыбка на лице у Пастора тут же сменилась мрачным выражением, и он сказал:

– Да, я знаю. Не могу даже представить, каково вам сейчас приходится. Сегодня днем я общался с окружным прокурором по поводу этого суда…

Это последнее заявление заставило Эстер отступить на шаг, и она вновь оглядела Пастора с ног до головы. Она знала, что у него наверняка близкие отношения с окружным прокурором, учитывая его работу. Это было очевидно. И все же, как видно, это до сих пор не приходило ей в голову.

– Если хотите, могу по-быстрому ввести вас в курс дела прямо сейчас. Иногда такие события выглядят не столь пугающе, когда вы знаете процедуру и представляете, что там будет происходить изо дня в день. Я могу встретиться с Фрэнсисом и чуть позже. Мне не трудно, – сказал он.

Дверь приоткрылась чуть шире, но Эстер ничего не сказала. Она все еще размышляла. На данный момент этот суд был самым важным событием в ее жизни. Это было последнее, что можно было сделать для ее дочери, и она хотела, чтобы человек, убивший ее, заплатил за это. Хотела знать об этом абсолютно все. Мысли Эстер сейчас были такими же, как у любой скорбящей матери, и Пастор знал это.

– Хорошо, если вы расскажете мне, что сказал окружной прокурор, это будет очень любезно с вашей стороны. Не хотите зайти на минутку?

– Конечно, – сказал Пастор.

Эстер провела его внутрь, на маленькую кухоньку. Встала, прислонившись спиной к стойке, скрестив руки на груди и избегая взгляда Пастора.

– Ну, так что будет завтра? Он изменит свои показания? Я читала об этом в некоторых газетных статьях, посвященных аналогичным делам. Чтобы избежать смертной казни, они признают свою вину, и в суде уже нет необходимости. Лучше уж так. Я просто не знаю, сколько еще мы сможем вынести.

– Такое вполне может произойти. У меня нет сведений о том, что Дюбуа планирует так поступить, но я бы не стал безоговорочно на это ставить. Мистер Корн требует смертной казни. И, как правило, он ее добивается. Что бы вы при этом почувствовали? В смысле, если Дюбуа приговорят к смерти?

Она пожала плечами, покачала головой.

– Даже не знаю… Сначала я хотела, чтобы он умер. Я знаю это. Но я не знаю, к чему приведет его смерть. Не знаю, что я чувствую по этому поводу. Наверное, он и вправду заслуживает смерти, но я не уверена, хочу ли через все это проходить.

– Я знаю, что это тяжело. Судебный процесс будет проходить довольно быстро. Мистер Корн не из тех юристов, которые разводят долгую канитель. Ради родных и близких потерпевших, как вы понимаете. Некоторые юристы растягивают судебные процессы на многие недели. Он же будет работать намного быстрее, дело это не из сложных.

– Я рада.

Взявшись за спинку стула, стоящего за обеденным столом, Пастор спросил:

– Вы не возражаете?

Она покачала головой, он выдвинул его и сел.

– Я уже давно хотел с вами поговорить, Эстер. Я знаю, вы не согласны с некоторыми моими взглядами, но уверяю вас: я ни в коем случае не хочу вас как-то принизить. Я видел слишком много страданий в этом округе. И таким людям, как Фрэнсис, пора уже встать на ноги. Твердо заявить, что мы не потерпим подобного насилия.

Выражение ее лица изменилось. Она покачала головой и, оглядев кухню, наконец нашла пачку «Кэмела» за сахарницей. Оторвала спичку от упаковки, лежащей у плиты, прикурила сигарету, выпустила в потолок облачко дыма, но ничего не сказала.

– Фрэнсис – хороший человек. Черт возьми, вы оба с ним хорошие люди! И я столько раз это видел – когда белые люди не хотят защититься от тех, кто может причинить им вред.

Иронический смех Эстер перешел в кашель, и она прикрыла рот рукой, пока прочищала горло. Затем спросила:

– Вы хотите сказать, что угроза исходит со стороны черных? Я не верю в эту вашу расистскую чушь! Фрэнсису больно, очень больно. Он сейчас неважно соображает, и я не хочу, чтобы вы или ваши приятели наполняли его голову ненавистью. Разве с него не хватит?

– У вас обоих…

– Подождите, подождите минутку… Так вот в чем дело? Вы пришли сюда, чтобы поговорить со мной? Использовать этот судебный процесс по делу об убийстве моей дочери как предлог, чтобы попытаться меня переубедить?

– Дело не в вас. Нам нужен Фрэнсис. Да, это так. Такие люди, как он, важны для нас. Но теперь, стоило вам упомянуть об этом… да, я действительно пришел сюда, чтобы повидаться с вами. Нам нужно, чтобы вы помогли Фрэнсису понять, что он должен быть с нами и быть частью общего дела.

– Зря вы сюда притащились… Вам никогда не убедить меня в том, что ваша болтовня способна принести добро моей семье!

Эстер еще раз затянулась сигаретой, подняла голову, вытянула шею и выпустила дым уголком рта.

Пастор встал.

– Я пришел сюда, потому что нам нужно, чтобы вы помогли Фрэнсису достичь того, чего мы от него хотим. Я даже и не думал склонить вас на свою сторону. Я знаю, что вас никак не переубедить. Фрэнсиса просто нужно слегка подтолкнуть. Требуется что-то, что довело бы его до крайности, побудило переступить черту. И ваша помощь в этом деле будет поистине неоценимой…

Правый кулак Пастора метнулся вперед, нацеленный в левую сторону шеи Эстер, с громким шлепком угодив в цель. Рот у нее открылся, скрюченные пальцы вцепились в шею, царапая ее, а колени подогнулись. Удар был недостаточно сильным, чтобы сломать ей трахею, но горло у нее свело судорогой, отчего она панически закашлялась, пытаясь отползти от него на коленях и отчаянно силясь втянуть в себя воздух.

Пастор достал из своей сумки пару кожаных перчаток, быстро натянул их, а затем извлек из сумки моток веревки. На конце ее уже была завязана петля. Заступив Эстер за спину, он накинул петлю ей на шею и туго затянул.

Упершись ей левым коленом между лопаток, Пастор заставил ее лечь плашмя и потянул за веревку, полностью перекрыв ей горло. Увидел, как шея у нее становится ярко-пунцовой. Эстер начала издавать какие-то звуки. Это был звук, с которым человек пытается вдохнуть воздух, когда тот не проходит в дыхательное горло. Как будто давилась, пытаясь проглотить что-то.

Ее пальцы суматошно цеплялись за горло, и Пастор, все так же сильно натягивая веревку, стиснул зубы. Он хотел, чтобы эти звуки наконец прекратились. Ему было неприятно их слышать. Чтобы заглушить их, он начал читать «Отче Наш». Эта молитва по-прежнему служила ему утешением. Он произносил ее многие тысячи раз. В том числе еще мальчишкой, в темном и душном ящике на заднем дворе. Обливаясь потом и теряя сознание от жары. От слов этой молитвы ему всегда становилось легче.

К тому времени как он закончил, Эстер перестала сопротивляться. Любые звуки прекратились, все ее тело обмякло. Пастор ослабил хватку на веревке, когда почувствовал что-то мокрое на своем левом колене, упертом в пол. Встал, глянув на пятно на колене, и увидел, что у Эстер опорожнился мочевой пузырь.

Переступив через нее, он взял ее за пояс и повернул на бок. Ухватил за руку. Опустившись на колени, взвалил ее тело себе на плечо и осторожно вышел в прихожую. Пристроив его у подножия лестницы, взял свободный конец веревки и поднялся на второй этаж. Перебросив веревку через перила, а затем накинув петлей на один из столбиков, начал выбирать слабину.

Затем потянул. Это было серьезное испытание, но справился он с ним без труда. Веревка вреза́лась в деревянные перила, оставляя в них светлую борозду, когда он подтягивал ее, перебирая руками, пока Эстер не повисла в трех футах от пола. После этого он закрепил веревку и спустился по лестнице.

Перила над ним поскрипывали, когда тело Эстер слегка раскачивалось из стороны в сторону. Шея у нее ужасно вздулась, лицо и глаза налились кровью. Забрав из кухни свою сумку, Пастор быстро вышел из дома.

Груберу было велено держаться поблизости, когда он забросит Фрэнсиса обратно домой. Быть под рукой, когда приедет полиция, чтобы успокоить Фрэнсиса и проследить за тем, чтобы тот не наделал глупостей – например, не сунул ствол себе в рот.

Зрелище повесившейся жены было именно тем, что сейчас ему требовалось. Последние запреты будут отброшены. Больше ничто не будет его сдерживать. Он станет человеком, которому незачем жить. Человеком, для которого единственным выходом будет присоединиться к своей семье в гробу под землей.

«Отлично», – подумал Пастор.