Текст книги "Современный зарубежный детектив-14.Компиляция. Книги 1-22 (СИ)"

Автор книги: авторов Коллектив

Соавторы: Сьюзен Хилл,Жоэль Диккер,Себастьян Фитцек,Сара Даннаки,Стив Кавана,Джин Корелиц
сообщить о нарушении

Текущая страница: 242 (всего у книги 346 страниц)

Молчание.

– Я вам заплачу за еду, я дам вам денег, верну инструменты и еще новых прикуплю. Но зачем вы так со мной… Вы пришли освободить Францию, рисковали жизнью… И все ради того, чтобы спалить дом человека, укравшего консервные банки. Все ради этого? Вот, значит, какие идеалы привели вас сюда? Да боже мой, я честный француз! Хороший отец и хороший гражданин.

Робер умолк. Выбился из сил. Ему было больно, так больно, что хотелось умереть. А дом полыхал. Он любил свой дом. Где им теперь жить?

Молчание длилось долго. Треск огня заглушил все ночные звуки. Кей спрятал револьвер. Он взглянул в окно соседнего дома, где укрылись перепуганные жена и дети Робера, и встретился взглядом с ребенком – тот смотрел на отца, избитого и униженного у него на глазах.

Дом горел, языки пламени вздымались к небу. Лежащий в пыли мужчина рыдал. Клод провел рукой по лицу. Робер был невиновен.

– Что мы наделали, Кей? – выдохнул он.

– Не знаю. Мы уже даже не люди.

Молчание.

– Надо возвращаться, надо уезжать. Уехать и забыть.

Кей кивнул. Уехать и забыть.

– Я займусь, найду нам самолет до Лондона, – сказал он. – Сходи за Толстяком.

Часть четвертая

59

Никто его больше не любил. И он уехал. Стоя на палубе корабля, уносящего его в Кале, Толстяк смотрел на удаляющийся берег Англии. Яростный осенний ветер бил ему в лицо. Было очень грустно. Стоял конец октября 1944 года, и никто его больше не любил.

* * *

Кей, Толстяк и Клод вернулись в Лондон в начале сентября. По прибытии Толстяк был в восторге: какая радость снова видеть своих – Станисласа, Доффа и Лору! Какое счастье прижать Лору к груди! Мальчик родился прямо в день высадки. Появился на свет раньше срока, но совершенно здоровый. Малыш Филипп. Увидев его в первый раз, Толстяк понял, что этот ребенок станет теперь смыслом его жизни – его почти сын, его мечта. Какая радость видеть ребенка Пэла, носить его на руках! Какая радость жить всем вместе в большой квартире в Блумсбери! Какая радость!

Сентябрь был месяцем победы. Толстяк полюбил тот сентябрь. В Лондоне снова воцарился покой, ракет больше не было: Сопротивление сумело локализовать все пусковые установки на французском побережье, и королевские ВВС стерли их с лица земли. Франция была свободна. За последний месяц освобождены оставшиеся города; армии союзников, высадившиеся в Нормандии и в Провансе, соединились в Дижоне. Война в Европе пока не закончилась, еще шла на Востоке и в Германии, но Секция F свою задачу выполнила. Группе УСО/УС удалось договориться со “Свободной Францией” о судьбе французских агентов УСО: они могли либо спокойно вернуться к гражданской жизни во Франции, либо вступить во французскую армию в том же звании, какое получили в Управлении.

Стало быть, они внесли свой вклад в разгром немцев; их страдания, их страхи были не напрасны. Они могли гордиться, могли быть счастливы. Но все было не так. Вскоре Толстяк убедился, что радость исчезла из Блумсбери.

Клод и Кей ходили мрачные, подавленные, истерзанные, не смеялись, никуда не выходили. О Робере никто не знал, никто и никогда не должен был узнать. Оба, стыдясь, замкнулись в молчании. Если они были одни в комнате, Клод пытался заговорить на эту тему, но Кей обрывал разговор – твердил, что это все бедствия войны, что они провели два года в кошмарных условиях и ничего другого от них нельзя было ждать, что пора перестать об этом думать, скоро все забудется.

– Но мы же ненавидели! – жаловался Клод.

– Мы сражались! – поправлял его Кей.

Клод сомневался: враги смертны, а ненависть живуча. Отравляет кровь, передается от родителей к детям, поколение за поколением, а значит, ничто не кончается, все сражения впустую. Какой толк убивать врага, если не можешь покончить с собственной ужасной горгоной – инстинктом ненависти.

Толстяк не понимал, что происходит. Ему было совсем одиноко. Он так мечтал вернуться, но теперь ему казалось, что никто его больше не любит. Клод его избегал: когда Толстяк спросил, почему он такой грустный, кюре ничего не ответил. А однажды вообще сказал: “Ты не поймешь, Ален”, – и сердце Толстяка разбилось от горя.

Станислас еще занимался союзническими группами для секций УСО на Востоке, ему было недосуг возиться с Толстяком. И Доффу тоже, у него еще были дела в контрразведке.

Лора, обычно такая сияющая, с наступлением осени поддалась ходу времени: приближалась первая годовщина смерти Пэла, и она грустила. Добрый Толстяк считал, что хуже нет всяких дат и календарей, они только вгоняют людей в тоску, напоминают, что мертвые умерли, как будто это и так неизвестно. Он изо всех сил пытался ее веселить, отвлекать от черных мыслей, водить по магазинам и кафе, но без особого успеха. Почему они никогда не заходят в то кафе у Британского музея, где она призналась ему, что беременна? Ах, как он был горд: ему доверили тайну! Он не раз предлагал ей заняться маленьким Филиппом, немного ее разгрузить; он сумеет о нем позаботиться, ведь он ему что-то вроде отца. Но он видел, что Лоре неспокойно. В придачу она никогда не оставляла ребенка с ним наедине: ведь говорят, он слишком грубый, слишком рассеянный – ей было не по себе, когда он брал его на руки. Ах, проклятье, проклятая жизнь! Он так мечтал об этом ребенке все эти месяцы войны! Иногда под вечер, в теплую погоду, они с Лорой ходили в парки. Пылала осенняя листва, она держала сына на руках и смеялась. Она была прекрасна. Они оба были прекрасны. Она поднимала Филиппа высоко-высоко, и малыш смеялся, как мать. А Толстяк любовался ими, держась поодаль, – он же жирный-никчемный-кусок-сала-годный-разве-что-возить-коляску. Ему казалось, что он не вправе жить ради этого ребенка. Страдал. Какого черта друзья его ненавидят, ведь он так их любит! Толстяка словно поразило безжалостное проклятие финала войны: как только она закончится, он перестанет существовать!

Он пытался поговорить об этом с Клодом, и не раз, но Клод не был прежним. Теперь они спали в одной комнате, ведь его комнату занял Филипп. Но Клод избегал Толстяка. Не ложился, пока Толстяк не уснет. Толстяк старался не спать, щипал себя, чтобы не задремать и поговорить с Клодом, когда тот придет. Он хотел сказать, что ему очень грустно, что их группа не такая, как прежде, непонятно почему. Почему та радостная жизнь, о какой он мечтал всю войну, стала жизнью, полной теней и печали? А потом в одну октябрьскую ночь все рухнуло. Дело было за полночь, весь дом спал, но Толстяк держался молодцом, не уснул. Только притворно храпел, делая вид. Пришел Клод, стал ложиться… Толстяк вскочил, включил свет и начал рассказывать о своей горькой жизни. Но Клод разозлился – впервые рассердился на Толстяка.

– Все не так, как прежде, Попик, – сказал Толстяк, садясь к нему на постель.

– Ты тоже не такой, как прежде, Толстяк, – пожал плечами Клод.

Толстяка сильно задели его слова:

– Нет! Я такой же! Думаешь, я изменился? Да? Скажи! Я изменился и поэтому больше вам не нужен? Что случилось, Попик? Это из-за того, что мы убивали людей?

Молчание.

– Так, Попик? Из-за того, что мы убивали людей? Я все время об этом думаю. Мне кошмары снятся. Тебе тоже, Поп?

Клод взвился:

– Отвали со своими вопросами! И хватит называть меня Поп, или Попик, или черт знает как еще! Пора перевернуть страницу! Мы делали свое дело, вот! Это наш выбор. Мы сами все это выбрали! Сами решили воевать и носить оружие! Сами решили поддаться гневу! Другие выбрали дом и сидели на жопе ровно, а мы решили взять в руки оружие. Никто за нас выбор не делал, и никто вместо нас не будет за нас отвечать. Мы выбрали убийство! Мы сами выбрали то, чем стали, Толстяк. Мы такие, какие есть, а не такие, какими были. Понял, Толстяк?

Толстяк был не согласен. Но в голосе Клода звучала такая злость, что он совсем расстроился. Почему тот не сказал с самого начала, что прозвище ему не нравится? Он был подобрал ему другое. Звал бы его Лис – Клод в самом деле напоминал лиса.

После долгого колебания добряк наконец решился ответить, тихо, почти неслышно:

– Но, может, однажды мы сможем забыть? Мне бы так хотелось забыть…

– Да хватит уже, черт тебя раздери! Хочешь знать, на что мы способны? На все! И знаешь что? Больше всех повезло Пэлу. Ему уже не нужно жить тем, кем он стал!

– Нельзя так говорить про Пэла! – заорал Толстяк.

Клод грязно выругался, натянул брюки и в досаде вылетел из квартиры. В соседней комнате заплакал разбуженный Филипп. Кей и Лора вскочили, встревоженные шумом и криками.

– Что происходит, Толстяк? – спросила Лора, входя в спальню.

Как давно она не говорила с ним так ласково! Но нервы у Толстяка не выдержали, он сорвался. Надо уезжать, и подальше.

– Задолбало! Заколебало, черт! – кричал тихий гигант.

– Но, Толстяк, что случилось-то? – повторяла Лора.

Она подошла и нежно положила руку ему на плечо.

Толстяк молча схватил свой старый чемодан и стал швырять туда какие-то вещи.

– Но Толстяк… – в недоумении твердила Лора.

– Заколебало! Срань! Я выметаюсь! Сваливаю отсюда, я сказал!

В глазах у него стояли слезы. Как же он себя ненавидел! Кей тоже попытался с ним заговорить, но тот ничего не желал слушать. Застегнул чемодан, натянул огромное пальто и ботинки и выбежал вон.

– Толстяк, подожди! – звали Лора и Кей.

Он скатился с лестницы, выскочил на улицу и помчался изо всех сил, убегая в ночь. Он жалок, его больше не существует. Он существовал только на войне. Завел друзей, в нем находили что-то хорошее. Лора даже сказала, что внутри он самый красивый. Самый красивый внутри – это почти что просто самый красивый. Но теперь он уже не Толстяк-боевое-прозвище, а просто толстый Толстяк. Он остановился на пустынной улочке и дал волю бурным рыданиям: он самый одинокий человек на свете. Даже Клоду он больше не нужен. Его никто не будет любить никогда. Ни мужчины, ни женщины, ни лисы. Разве что родители. Да, родители. Ему захотелось снова увидеть мать, милую маму, она будет любить его, даже если он всего лишь грязный толстяк. Ему хотелось выплакаться в ее объятиях. Ему хотелось навсегда вернуться во Францию.

* * *

Вот так Толстяк, уверенный, что его больше никто не любит, покинул Лондон. Доехал на автобусе до побережья и сел на рыбацкое судно, бравшее пассажиров. Корабль медленно плыл по Ла-Маншу. Прощайте, англичане, прощай, жизнь.

В квартире царило недоумение. Лора, Кей, Клод, Дофф и Станислас два дня искали Толстяка по всему городу. Теперь все грустно сидели на кухне и ругали себя.

– Это я виноват, – сказал Клод. – И что на меня нашло, с чего я разорался…

– И я… – добавила Лора. – Я слишком мало обращала на него внимание… Из-за Филиппа.

Она закрыла лицо руками:

– Мы его больше никогда не увидим!

– Не волнуйся, вернется, – утешил ее Станислас. – Мы все пережили трудные годы, скоро станет получше.

Клод, совсем убитый, ушел с кухни к себе в спальню. Что с ним происходит, куда он катится? Сперва так поступить с Робером, теперь прогнать Толстяка, его доброго Толстяка, лучшего из людей. Он преклонил колена у кровати. Господи, что он натворил? Перед его глазами все время стоял пылающий дом Робера; он мучил несчастного, который украл консервы. Он сложил руки и стал молиться. Ему снова нужен Бог. Во что он превратился? Он молился как безумный.

 
Господи, сжалься над душами нашими. Мы покрыты пеплом и сажей.
Мы больше не хотим убивать.
Мы больше не хотим воевать.
Что с нами сталось? Мы были людьми, а теперь мы ничто.
Куда нам идти? Мы больше не будем прежними.
Нам больше не быть людьми, ибо люди, настоящие люди, не ненавидят, но лишь пытаются понять.
Господи, что сделали с нами враги наши, принудив нас сражаться? Они преобразили нас, наполнили тьмой сердца наши, сожгли наши души, помрачили глаза и запачкали слезы. Они подменили нас, заразили ненавистью своей, сделали из нас то, чем мы стали.
Теперь мы способны убивать, мы уже убивали.
Теперь мы готовы на все ради своей цели.
Обретем ли снова сон, сон праведников?
Обретем ли силу?
Сможем ли снова любить?
Господи, излечится ли когда-то ненависть к другому или мы заражены ею навеки? Она хуже чумы, хуже любой болезни.
Господи, сжалься над душами нашими.
Мы больше не хотим убивать.
Мы больше не хотим воевать.
Мы не хотим больше жить в ослеплении ненависти; но как одолеть искушение?
Излечимся ли мы однажды от того, что пережили?
Излечимся ли мы однажды от того, чем стали?
Господи, сжалься над душами нашими. Мы больше не знаем, кто мы.
 

60

Кан был свободен, но разрушен. Здесь шли ожесточенные бои: чтобы покончить с остатками немцев, королевские ВВС разбомбили весь город.

Толстяк оказался здесь на следующий день после приезда в Кале. На его рукаве красовалась повязка УСО, которую он всегда носил в кармане пальто: он не хотел, чтобы война кончалась. Без войны он никто. Хорошо бы Секцию F направили на Восточный фронт. Тогда они снова будут вместе.

Он медленно брел среди развалин. Родители жили на другом конце города. Толстяк любил Кан, любил улицу с кинотеатрами, он так хотел стать актером, как американские звезды. После школы он для начала пошел работать билетером. А потом прошло время, а потом была война и было УСО. Он так давно не видел родителей.

Он шел около часа, огибая руины. Дошел до своего квартала, до своей улицы, и наконец почти до дома. На миг остановился, оглядел улицу, прохожих, дома. Киоск напротив стоял на своем месте.

Как возвращаются с войны? Он не знал. Постоял на тротуаре, потом попятился, скользнул за какой-то разрушенный флигель. И стал из своего убежища разглядывать улицу. Как возвращаются с войны?

Он смотрел на свой дом. Тут, совсем рядом. Думал о родителях. Они так близко. Он вернулся из-за них. Но не вернется, слишком длинным оказалось путешествие. Длиною в жизнь, наверно. Он сидел в нескольких метрах от дома, но он туда не пойдет. Он так и не поехал к Мелинде, он так и не увидит родителей. У него нет на это сил, слишком велика опасность разочароваться.

Он уехал три года назад и не давал о себе знать. Как теперь вернуться? Сидя на куче мусора, он представил себе эту сцену.

– Я вернулся! – крикнет он, входя в дом и демонстрируя свою повязку.

В доме поднимется радостная суета: единственный сын вернулся к родителям! Они бросятся к двери:

– Ален! Ален! – закричит потрясенная мать. – Ты вернулся!

Потом появится отец, раскрасневшийся от счастья. Толстяк прижмет к себе мамочку, за ней папочку. Обнимет изо всех сил. Мамочка будет плакать, папочка сдержит слезы.

– Где же ты был все эти годы? И ни разу не дал о себе знать, ни разу! Нам было так страшно!

– Прости, мама.

– Что же ты делал?

Он гордо улыбнется:

– Воевал.

Но ему никто не поверит. Только не он, только не Толстяк. Какой из него герой. Родители уставятся на него чуть ли не с испугом.

– Ты хоть не коллаборационист? – сурово спросит отец.

– Нет, папа! Я был в Лондоне! Меня завербовали в британские спецслужбы…

Мать ласково улыбнется и потреплет его по плечу.

– П-ф-ф, Ален все такой же шутник. Не говори глупости, милый. Британские спецслужбы… Это как твои успехи в кино, да?

– Это правда, клянусь!

Толстяк подумает, что родителям не дано понять, их ведь тоже не было в Уонборо. Но как больно, что его не принимают всерьез.

– Спецслужбы… – улыбнется отец. – Небось прятался, чтобы не отправили на принудительные работы? Тоже храбрость.

– Да, кстати, дорогой! – воскликнет мать. – Представляешь, когда освобождали город, соседский сын пошел воевать. Даже убил из карабина немца.

– Я тоже убивал!

– Ну-ну, не завидуй, сокровище мое. Главное, ты жив и здоров. И не коллаборационист.

Сидя на мусоре, Толстяк грустно вздохнул. Он не мог вернуться домой. Ему никто не поверит. Но ведь у него повязка… И все равно никто не поверит. Может, лучше вообще не говорить об УСО. Просто вернуться и сказать, что прятался, как последнее ничтожество, что он просто трус. Ему хотелось только одного – немножко любви. Чтобы мать прижала его к себе. Он вернется, снова увидит родителей, а потом, вечером, мать придет подоткнуть ему одеяло. Как раньше.

– Ты не могла бы прилечь со мной? – несмело попросит он после долгих колебаний.

Она засмеется. У матери такой красивый смех.

– Нет, дорогой. Для этого ты теперь слишком взрослый!

Она больше никогда с ним не приляжет. Может потому, что он ходил к шлюхам? Матери, наверно, это чувствуют. Толстяк плакал. Как возвращаются с войны? Он не знал.

Всю ночь гигант прятался в развалинах. Не осмеливаясь переступить порог своего дома. Ждал знака от судьбы и наконец уснул. Пробудившись с первыми лучами зари, он решил снова уехать. Куда угодно. И, вдыхая ледяной осенний бриз, пустился в путь. Ему хотелось идти долго, далеко. Подальше от мира. Он прошел просыпающийся город насквозь и возле собора встретил американский военный патруль. Все “джи-ай”[233] 233
  От англ. G. I. (Government / General Issue) – обозначение военнослужащих армии и ВВС США.


[Закрыть] были чернокожими. Толстяк подошел и заговорил с ними на своем невообразимом английском.

* * *

Толстяк ехал в никуда. Волосы его трепал ветер. “Джи-ай” решили, что он забавный, и взяли его с собой. Они вместе выпили кофе на капоте джипа, а после солдаты предложили подвезти Толстяка, раз им по дороге. Они втиснулись в джип. Толстяк одарил компанию единственной фразой, какую мог правильно произнести по-английски: I am Alain and I love you.

Они выехали из города и довольно долго ехали на восток. Около полудня, на въезде в какую-то деревню, они заметили на улице скопление людей. Лучи ослепительного осеннего солнца лились на зрителей, их было два-три десятка. У машины со значком “Французских внутренних сил” бойцы держали молоденькую девушку и собирались ее обрить.

Подъехавший американский автомобиль на миг отвлек внимание от девушки. Толстяк вышел, зеваки расступались перед столь внушительной фигурой – офицер, видно, из Америки.

Миловидная белокурая девушка, бледная, с блестящими, но красными от слез глазами, стояла на коленях и плакала от страха. На лице у нее были синяки.

– Что здесь происходит? – спросил Толстяк человека, выглядевшего командиром.

– Коллаборационистка, – ответил командир, поразившись, как хорошо американец говорит по-французски.

Коллаборационистка – это плохо. Клод говорил, что их всех надо будет судить. Но на девушку жалко было смотреть. Толстяк подумал, что, наверно, все коллаборационисты выглядят жалкими, когда их поймают, – страх всех делает на одно лицо.

– В чем ее вина?

– Она бошевская шлюха. Так их любит, что шла за конвоями Вер-говна.

– Это что за Вер-говно? – не понял Толстяк.

– Вермахт. Ну в насмешку.

Они помолчали. Толстяк смотрел на девушку. Он знал шлюх. Совсем молодая. Взял ее худенькое личико в свои огромные ручищи; она закрыла глаза в ожидании пощечин, но он ласково погладил ее по щеке.

– Ты коллаборационистка? – тихо спросил он.

– Нет, офицер.

– Тогда почему ты была с немцами?

– Голодная была, офицер. Вы когда-нибудь были голодны?

Он подумал. Да. Или нет. На самом деле он не знал. Голод – это отчаяние. Дать себя изнасиловать за еду не значит быть коллаборационисткой. По крайней мере, не так он себе это представлял. Он пристально посмотрел на нее.

– Никто девочку брить не будет, – заявил он, секунду подумав.

– Это почему? – спросил командир.

– Потому что я так сказал.

– Францией управляют только свободные французы, а не америкосы.

– Значит потому, что вы – не немцы и не звери. И вообще, что за несуразная идея – брить людям головы? Люди такое с людьми не делают.

– Немцы делали куда хуже.

– Возможно. Но здесь не соревнование.

Тот промолчал. Толстяк взял девушку за руку и помог ей подняться, ручка у нее была крошечная. Он отвел ее к машине. Никто не возражал. Она уселась между солдатами, джип тронулся с места под приветственные крики толпы и рев клаксона: шофер сигналил в честь обретенной свободы. Вскоре девушка уснула, прислонившись головой к плечу Толстяка. Он улыбнулся и тронул ее золотые волосы. В нем всколыхнулись далекие воспоминания.

* * *

Толстяк никогда не забудет свою первую шлюху. Он любил ее. Долго любил.

Это было возле кинотеатра. После каникул снова начались уроки; ему было почти восемнадцать, последний лицейский год. Гуляя в тот день, он заметил прелестную девушку примерно его лет. По чистой случайности она тоже гуляла. Красивая брюнетка.

Он на миг остановился, любуясь ею; солнце приятно по-осеннему пригревало, и Толстяк почувствовал, как у него забилось сердце. Тогда, на улице, он задержался ненадолго, робел, наверно, но мог бы стоять и смотреть на нее часами. С тех пор память об этой встрече всегда жила в нем.

Несмелый влюбленный стал ходить по этой улице сперва каждый день, потом по несколько раз на дню. Она всегда была на месте, словно ждала его. Воля Провидения, не иначе. Тогда он стал обдумывать, как завязать разговор, собирался даже начать курить, чтобы выглядеть более уверенным в себе. Воображал, как для важности выдаст себя за студента-юриста или подождет, чтобы к ней пристала шайка хулиганов, а он ее спасет. Но потом, в один воскресный вечер, его настигла грустная реальность: на той же улице Толстяку повстречались несколько лоботрясов из его класса, и те стали над ним издеваться: “Что, Ален, любишь шлюх?” Сначала он не мог поверить, потом из-за этого заболел. А когда вернулся в лицей, тщательно обходя стороной проклятую улицу, одноклассники стали высмеивать его – целыми днями распевали “Ален любит шлюх!”

Это открытие преследовало его. Не из-за девушки, из-за него самого. Он не считал зазорным влюбиться в шлюху, это не умаляло ее красоты, да и вообще это ремесло не хуже других. Но мысль, что он может быть с ней, такой красавицей, попросту дав ей денег, не давала ему покоя.

Через два месяца родители подарили ему на восемнадцатилетие немного денег “на исполнение мечты”. Он мечтал о том, чтобы его полюбили. И он вернулся на ту улицу, крепко сжимая деньги в кулаке.

Проститутку звали Каролина. Красивое имя. Встретившись с ней, Толстяк понял, что познакомиться со шлюхой куда легче, чем с любой другой женщиной: его внешность не имела значения. Каролина отвела его в комнату под самой крышей, в том самом доме, перед которым он всегда ее видел. Когда они поднимались по лестнице, Толстяк взял ее за руку – она удивленно обернулась, но не рассердилась.

Комната была тесная, но не душная, там стояла двуспальная кровать и шкаф. Он не увидел там ничего отвратительного, а сколько раз он слышал про жуткие комнаты проституток, настоящие рассадники болезней. Сердце учащенно билось – это был первый раз. Он не думал о деньгах, за которые попал сюда, теперь уже не думал. Он чувствовал лишь страх, смешанный с радостью: женщина, которую он любил уже несколько месяцев, станет у него первой. Но он совсем не знал, что теперь делать.

– Я никогда этим не занимался, – сказал он, повесив голову.

Она ласково посмотрела на него:

– Я тебя научу.

Он неловко промолчал, и она шепнула:

– Раздевайся.

Он совершенно не собирался раздеваться, во всяком случае не так. Будь его нагота красива, ему бы не пришлось любить шлюху.

– Мне не очень хочется раздеваться, – смущенно пробормотал он.

Она застыла от изумления: какой странный клиент.

– Почему?

– Потому что в одежде я не такой урод.

Она засмеялась приятным, ободряющим, совсем не унизительным смехом; она не насмехалась над ним. Задернула шторы и выключила свет.

– Раздевайся и ложись на кровать. В темноте все красавцы.

Толстяк послушно лег. И открыл для себя мир, полный ласки и нежности.

Он часто ходил к ней. Однажды она исчезла.

* * *

Смеркалось. Они шли по какой-то грунтовке, непонятно где. Толстяк попросил “джи-ай” высадить их между двумя полями под паром – подходящая дорога к новой судьбе. Шли уже давно, молча. Девушка натерла ноги, но не осмеливалась жаловаться и покорно шагала за Толстяком.

Они добрались до одинокого амбара. Гигант остановился.

– Мы здесь переночуем, офицер?

– Да. Боишься?

– Нет. Теперь мне уже не страшно.

– Тем лучше. Только зови меня не офицер, а Толстяк.

Она кивнула.

Хорошее они нашли убежище. Внутри пахло старой древесиной. Толстяк нагреб в углу соломы, и они устроились. В щели еще сочился свет. Им было хорошо. Толстяк достал из кармана сладости, полученные от “джи-ай”, и предложил девушке:

– Хочешь есть?

– Нет, спасибо.

Молчание.

– Странное какое имя Толстяк, – робко сказала девушка.

– Это мое боевое прозвище.

Она уважительно взглянула на него:

– Вы американец?

– Француз. Но лейтенант британской армии. Тебя как зовут?

– Саския.

– Ты француженка?

– Да, лейтенант Толстяк.

– Саския – это как-то не по-французски…

– Это не настоящее мое имя. Меня так звали немцы. А те, что возвращались с русского фронта, называли меня Сашечка.

– А настоящее твое имя как?

– Саския. Пока не кончится война, буду Саскией. Как вы – лейтенантом Толстяком. На войне все носят боевые прозвища.

– Но с именем Саския связано столько плохого…

– Боевое прозвище получают по заслугам.

– Не говори так. Сколько тебе лет?

– Семнадцать.

– Не стоит быть проституткой в семнадцать лет.

– Проституткой не стоит быть никогда.

– И то верно.

– Вы когда-нибудь ходили к шлюхам, лейтенант?

– Да.

– Понравилось?

– Нет.

Каролина была не в счет. “Шлюхи” – это про убогие бордели.

– Тогда почему ходили?

– Потому что я один. Ужасно все время быть одному.

– Знаю.

Молчание.

– Саския, как так получилось, что ты…

– Долго объяснять.

Толстяк в этом не сомневался.

– Спасибо, что спасли меня.

– Не будем больше об этом.

– Вы меня спасли, это важно. Можете делать со мной что хотите… Чтобы было не так одиноко… Платы не надо, и так будет приятно.

– Не хочу я ничего с тобой делать…

– Я никому не скажу. Нам же здесь хорошо, правда? Я умею хранить секреты. В кузове грузовиков я делала все что они хотели и никому ничего не говорила. Кто-то хотел, чтобы я кричала погромче или, наоборот, молчала. Знаете, лейтенант Толстяк, я видела много солдат на улицах, при оружии, но в грузовике все иначе: только что эти мужчины в форме были могучими военными, покорителями Европы… А в темноте, в грузовике, они лежали со мной неловкие, задыхающиеся, такие жалкие – голые, тощие, бледные, напуганные. Некоторые даже просили, чтобы я хлестала их по щекам. Разве не странно, лейтенант? Эти солдаты захватили Европу, ходят грудь колесом, гордятся, а как залезут в грузовик и разденутся догола – хотят, чтобы шлюха била их по щекам.

Молчание.

– Просите от меня что хотите, лейтенант Толстяк, я никому не скажу. Будет приятно.

– Я ничего не хочу, Саския…

– Все чего-нибудь хотят.

– Тогда можешь меня обнять, как будто ты моя мать?

– Я не гожусь вам в матери, мне всего семнадцать…

– А в темноте не видно.

Она устроилась на соломе, и Толстяк, растянувшись рядом, положил голову ей на колени. Она погладила его по голове.

– Мать мне обычно пела, чтобы я уснул.

Саския запела.

– Обними меня.

Она крепко обхватила его руками. И почувствовала, как текут по ее рукам слезы офицера. Она тоже заплакала. Молча. Ее хотели обрить как животное. Ей было страшно, она перестала понимать, кто она такая. Нет, она не изменница, да и сестра у нее была в Сопротивлении, она сама однажды сказала. Как давно она ее не видела! А что с родителями? В их дом в Лионе пришло гестапо: арестовали сестру, хотели забрать всю семью. Родителей увели, а она спряталась в большом шкафу – дом они не обыскивали. Она просидела там, дрожа от страха, еще несколько часов после того, как уехали черные машины. А потом убежала. Она не выжила бы одна, на улице, если бы не прибилась к колонне вермахта. Это было год назад. Целый год она провела в брезентовом кузове грузовика – за консервы и хоть какую-то защиту. Четыре времени года. Летом солдаты были потные и грязные, от них плохо пахло. Зимой она дрожала от холода, никто не хотел заниматься этим под одеялом из-за инфекций. Весной стало получше, она лежала на железном полу грузовика и слушала, как поют птицы. А потом снова настала летняя жара.

Толстяк и Саския, офицер спецслужб и проститутка, уставшие от мира, уснули в темном амбаре.