Текст книги ""Фантастика 2025-5". Компиляция. Книги 1-22 (СИ)"

Автор книги: Анджей Ясинский

– А волосы зато у них одинаковые, – встряла Марта.

– Ну что ты, у Греты они совсем другие, как осенние листья. Есть пряди потемнее, есть золотистые, а есть как рыжее золото. Не помнишь, что ли?

– Так я о том и говорю. Мы же волосы выкрасили, я вот тоже, – и девчонка грустно потянула себя за прядь. – Мне мои прежние, белые, больше нравились. Может, ещё отмоются.

Арно лишь хмыкнул и посмотрел задумчиво на Хитринку. Может, представлял её с рыжими волосами. Ей было всё равно, да и приятнее оказаться похожей даже на неведомую Грету, чем на этого глупого разнесчастного Ковара – и что только Каверза в нём хорошего нашла!

Каверза, легка на помине, вернулась. Довольная, будто ни в чём не бывало. Но одна, без Карла.

– Заканчиваем посиделки, – скомандовала она, хлопнув в ладоши. – С утра в путь, да чем раньше, тем лучше. Кто не выспится, тот сам себе враг. Арно, дружочек мой, позволь-ка тебе помочь.

Она подставила крепкое плечо и осторожно довела парня до широкой лежанки. Прохвост дёрнулся было к ним, но сразу стало очевидно, что силы в хрупкой Каверзе куда больше, чем кажется, и подмога не требуется.

Уложив Арно, она растянулась рядом с ним и зевнула.

– Вам, детишки, особое приглашение нужно? Ищите, где лечь, и отдыхайте. Ох, ещё одна ночь в этом проклятом посёлке, но хоть на свободе.

У печи стояла ещё лежанка с соломенным матрасом. Он показался Хитринке мягче перин в доме Эдгарда. Марта пробралась к стене, Хитринка легла посередине, а Прохвост вытянулся с краю.

В это время вернулся и Карл.

– Машину на завтра я нашёл, – хмуро сообщил он, не глядя на Каверзу. – Только не знаю, поднимете ли вы меня с утра, потому что не помню, когда спал. Если что, так и тащите, вместе с лавкой. Ну, сладких снов.

И он вышел в другую комнату, потому что в этой ему не осталось места.

Марта, обычно засыпавшая, где и как придётся, вертелась, вертелась с боку на бок и вдруг заявила:

– Вот бы песню! Колыбельную…

– Ну нет, дружочек, это не по моей части, – сонно пробормотала Каверза.

Зато ворон на столе вдруг оживился.

– Песня для Марты, – сказал он незнакомым голосом. – Для Марты.

И запел.

С Хитринки даже сон слетел, до того это была красивая песня. В ней не было слов, но перед глазами почему-то вставала вершина, покрытая снегами. Снег стаял, побежал ручьями, и она, Хитринка, тоже стала ручьём, понеслась стремительно меж илистых берегов, вошла в лес – и погрузилась в глубину, живую, дышащую. Впиталась, но было совсем не страшно, то была не смерть. Проклюнулась ростками – и вернулась из-под земли, потянулась к небу. К голубому, тёплому, небывалому небу, а не слякотно-серому, которое она видела куда чаще. И там, в звенящей вышине, качаясь листом на ветке, она вдруг сорвалась и стала ветром. И понесла лёгкие белые облака вдаль, к вершине, и из этих облаков опала вниз пушистым снегом, медленно кружась.

Ворон смолк, но удивительная песня осталась. Слова теснились в груди, но чувствовалось, что их нельзя произносить, что, высказанные, они станут слишком грубыми, неподходящими, разрушат волшебство.

Каверза одним махом села на лежанке.

– Вот это да! – восторженно произнесла она. – Откуда ты взял эту песню, Вольфрам? Кто тебя научил? Это из твоей прежней жизни?

– Песня для Марты, – только и повторил ворон.

– Но почему для Марты? – спросил Арно. – У птицы нет собственных слов, так кто же передал песню для Марты? Кто и зачем?

– Я из рода пернатых, – торжественно и гордо созналась девочка. – Если ты не знаешь, это те, кто раньше правил Лёгкими землями. И Эдгард всё твердил, что я должна знать какую-то песню. Может, это она и есть? Как бы мне её выучить?

– Ну, считай, песня у тебя в кармане, – пообещала Каверза. – Я запоминаю всё, что слышу, с первого раза. И научу. Но сейчас спи, завтра нелёгкий день.

Глава 37. Прошлое. О ворах, которые ничего не крадут, и о том, что счастье бывает горьким

Ковар сидел на лавке, зашнуровывая башмак. Предстоял непростой день, и стоило бы хорошенько выспаться накануне, но увы! – в этом мире для него существовали соблазны, затмевающие здравый рассудок.

Уютно потрескивала печь, озаряя всё вокруг мягким, но слабым светом. Иного огня они не жгли. Тьма да сумерки – вот и всё, что оставалось двоим, чьи встречи не одобрил бы этот мир.

Грета, вся в белом и кружевном, присела рядом, протягивая дымящуюся тёмную кружку. Золотистые пряди, не скованные шпильками, рассыпались по её спине.

– Тебе точно пора? – спросила она, глядя усталыми, но сияющими глазами.

Он принял кружку, отхлебнул, улыбнулся и кивнул:

– К сожалению.

Чуть позже, намотав шарф и прихватив шляпу под мышку, он спрыгнул в снег, мокрый рыхлый снег конца зимы. Притянул к себе Грету, перегнувшуюся через подоконник, обжёг горячими губами, приласкал напоследок взглядом и нырнул в предрассветный мрак, надвигая шляпу. За спиной тихо захлопнулись створки. Этот путь стал уже для него привычным.

Грета не спрашивала, куда он идёт и зачем. Она и так знала, что дела это непростые и опасные. Лишь обнимала на прощание чуть крепче, заглядывала в глаза, молчаливо желая удачи. И когда всё висело на волоске, когда хотелось наплевать на всю эту проклятую жизнь с её необходимостью хитрить и вертеться, Ковар вспоминал этот взгляд, и он удерживал над краем бездны.

Сегодня его путь лежал в бедные кварталы, такие грязные, что, казалось, он пробирается сквозь хлам на помойке, а не вдоль по переулку. Хвостатый невольно поднял край шарфа, не в силах выносить здешнюю вонь. После тёплого дома, где пахло цветами и свежезаваренным кофе, этот переулок был нестерпим.

Но вот и нужная дверь, если только можно назвать дверью ржавый обломок, составленный из дверцы экипажа с выбитым стеклом и листа железа. Ковар потянул на себя ручку машины, чуть помедлил, приглядываясь, и зашагал вниз по кривым ступеням.

В грязной комнате с давно нетопленой печью приютился у стены щелястый стол. Широкие лавки расположились как попало – одна наискось у стола, вторая слева, едва ли не поперёк дороги, третья и вовсе лежала на боку. Навалившись грудью на стол, похрапывал неопрятно одетый хвостатый средних лет, и от дыхания его поднимался пар. На полу валялись бутылки, одна звякнула, задетая носком ботинка.

Ковар прошёл дальше, мимо лавки, где храпела грязная старуха, похожая на кучу тряпья, в которую безумный творец вдохнул немного жизни. В углу была дверь, и добравшись до неё, гость постучал.

Отперли спустя мгновение. На пороге каморки, освещённой огнём крохотной жестяной печурки, стоял долговязый парень на вид лет двадцати, а на деле старше, одетый так же бедно и грязно, как те двое снаружи. На худощавом подвижном лице лежала печать проходимца, а в приветственной улыбке не хватало одного зуба. Тем не менее, Ковар знал, что сегодня он может положиться на своего знакомца.

– Здравствуй, Плут, – кивнул он. – Готов?

– А то, – подмигнул хозяин комнатки. – Печь только затушу, а ты вон верёвки пока возьми. И переоденься, там в мешке в углу.

Чуть позже, когда рассвет только-только занимался, по колонне, поддерживающей балкон небольшого особняка, скользнула подозрительная тень. Впрочем, заметить её было некому: соседи не отдёргивали шторы раньше полудня. Тень, истончившись, упала вниз, а затем, приняв очертания фигуры, вскарабкалась наверх. После этого всякое движение на балконе прекратилось.

В светлом особняке настало утро. Кто-то раздвинул портьеры в комнате, выходящей на балкон. Приглушённые стеклом, зазвучали голоса, затем смолкли.

Было слышно, как часы на городской башне пробили восемь. Это время, когда владелец дома отправлялся на службу, и путь его лежал к ткацкой фабрике. Примерно в это же время домоправительница, сухопарая остроносая дама, отправлялась по лавкам и на рынок, туда, где её приятельницы торговали мясом и овощами, хлебом и рыбой, но прежде всего – свежими сплетнями. И этот товар нередко задерживал домоправительницу едва ли не до обеда. Впрочем, к обеду возвращался хозяин, так что она была обязана управиться к этому часу, да ещё и накрыть на стол.

Вот и она – прошла торопливо, прижимая корзинку, держа курс на булочную. Ох, зря, ведь хлеб неминуемо простынет, пока будут сделаны остальные покупки.

Что-то мелькнуло над перилами балкона, похожее на руку в перчатке, и дверь, ведущая в комнату, приоткрылась, а спустя пару мгновений захлопнулась снова. Не нашлось никого, кто успел бы это заметить.

– Проверь другую стену, – зашептал Плут, постукивая по тёмно-зелёной поверхности.

Ковар отошёл к противоположной стене и принялся повторять его движения.

Покачав головой, его напарник скатал ковёр, ощупал чуткими даже сквозь перчатки пальцами каждую доску пола. Поискал выдвижные панели в камине, проверил изнанку кресел, осмотрел массивный стол со всех сторон.

В аквариуме у стены чёрные и красные рыбки длиной с палец равнодушно глядели на то, как в комнате хозяйничают посторонние.

Часы на городской башне пробили девять.

Они проверили деревянные панели, украшающие нижнюю треть стен, но без результата. Поглядели на потолок, но он, белый и ровный, не позволял даже заподозрить наличия потайной дверцы. Ни за зеркалом, ни за картиной ничего не было.

Часы на городской башне пробили десять.

– Может, не здесь? Может, его вообще нет? – вполголоса спросил Плут.

– Мне точно сказали, в его кабинете, – твёрдо ответил Ковар. – Ну же, у тебя самый большой опыт по этой части, где ещё мы не искали?

Плут замер, раздумывая, ещё раз окинул взглядом комнату, медленно кружась. И вдруг лицо его озарила щербатая улыбка.

– Нашёл!

Он шагнул к аквариуму, нелепому стеклянному осколку моря. Погрузил руки в воду – рыбки шарахнулись в стороны – и потянул небольшой потрёпанный сундучок, стоявший на дне. Однако тот не поддался.

– Да что ж такое, я был уверен, это оно, – огорчился Плут.

– Вряд ли, – сказал Ковар. – Гляди, этот сундучок старый, в щелях весь, и если бы в нём что лежало, оно бы промокло. Для камней, может, хранилище бы и подошло, но не для бумаг.

– Хм, а если так?.. – задумчиво сказал Плут, взял рыбий дом за края и приподнял с натугой.

Сундучок оказался обманкой, скрывающей выемку. В этой выемке под аквариумом прятался маленький сейф с хитрым замком.

– Плут, ты молодец! – возликовал Ковар. – Открыть сумеешь?

– А то, – ухмыльнулся его спутник, звеня отмычками.

Часы на городской башне пробили одиннадцать.

Примерно в это время Джозефа, домоправительница, приближалась к крыльцу. Какие чудные, какие сладкие сплетни она несла! Прежде всего, соседка, эта зазнайка Маргарета, спуталась с помощником пекаря. Ах, что скажет муж Маргареты, когда до него дойдут слухи! Надо бы лично позаботиться, чтобы они поскорее дошли.

Дверца сейфа скрипнула и отворилась, являя нутро, набитое бумагами, тугими мешочками и свёртками.

– Что берём? – жадно блеснув глазами, прошептал Плут.

– Не берём, – ответил ему Ковар, – а добавляем.

Рукой, затянутой в перчатку, он вынул из-за пазухи плотный пакет. Быстро его вскрыв, вытащил листы, сунул в середину и захлопнул дверцу.

– Да что ты, здесь можно было бы славно поживиться! – упрекнул его напарник.

– Ты и так своё получишь, – прозвучал насмешливый ответ.

Джозефа направилась на кухню, погружённая в свои мысли. А Зауэров ограбили! Правда, не забрали ничего, кроме одежды. Вот хозяин удивится, когда она расскажет ему в обед. Хотя, может, он прежде неё узнает, не зря же Ральф Зауэр – его закадычный друг.

Что-то звякнуло наверху, и домоправительница встревожилась. Минут пятнадцать ещё она торчала внизу лестницы, не решаясь подняться, а когда наконец осмелилась, то ничего странного не увидела. Всё было на своих местах, лишь рыбки беспокойно метались. «Наверное, хозяин забыл покормить с утра», – подумала Джозефа, подсыпая корм.

Тем временем в двух кварталах от дома пара человек – долговязый и низкорослый – торопливо шагали в сторону бедных улочек. Если бы Ральф Зауэр столкнулся с ними, то он признал бы и своё пальто, и шейные платки, и даже перчатки. Но владелец швейной мастерской, конечно же, никогда не бродил по этим грязным переулкам.

Чуть позже вычищенная одежда удивительным образом вернулась в дом, и работнику Зауэров пришлось лишь признать, что кражи не было, а это он по ошибке перевесил вещи в другой шкаф.

Волки, взятые дознавателем, не нашли в белом особняке с колоннами следа пребывания посторонних. Те, к кому они привели, были частыми гостями, друзьями хозяина, важными птицами, которые всё время находились на виду.

А что нюх волков отчего-то стал не так тонок, как прежде, никто и не узнал. Да и определить-то это было, пожалуй, невозможно.

Всё это означало, что хозяин ткацкой фабрики сам, своими руками клал в сейф в личном кабинете эти документы. Да и пометки на листах были сделаны его рукой. И Ульрих Копп как-то незаметно покинул и свою должность, и белый особняк.

Неизвестно, жалел ли кто о нём. Уж точно не работники фабрики, измученные бесконечными штрафами, отнимающими последние жалкие копейки. Не те, которые гнули спины в две, а то и три смены, получая жалованье за одного и травмы от станков, оттого что были ослаблены усталостью. Не те, из кармана которых покрывали любые поломки машин и дефекты текстиля.

Может, разве только Джозефа огорчилась, лишившись хлебного местечка. Впрочем, она устроилась на рынок, где могла сплетничать днями напролёт, сняла комнатушку пополам с подругой и вскоре выглядела счастливее, чем прежде. Эту комнатушку легко было узнать с улицы: на окне стоял аквариум.

Наступила весна. Длиннее становились дни, отнимая время у ночей. Когда-то Ковара радовало это время, но не теперь, когда он вынужден был до света возвращаться в дворцовую мастерскую.

Снег сошёл, и даже сквозь привычные запахи города пробивались нотки влажной земли и тающего льда. Тот особый, свежий весенний запах, знаменующий перемены в природе. Этой весной хвостатому исполнилось восемнадцать лет.

По росту он сравнялся с Гретой, но дальше, к его огорчению, не рос. Впрочем, Плут говорил, это удача для того, кто шарит по чужим домам. Этот новый товарищ не знал толком, кто таков Ковар и на кого работает, но его всё устраивало. Без лишних вопросов он выполнял свою часть дела, получал плату – весьма щедрую – и возвращался в притон в грязном безымянном переулке. Деньги он, как однажды узнал Ковар, отправлял брату. Тот жил на востоке, где-то в окрестностях города Кровельного Листа. Вырастил Плута, а потом сорвал здоровье на тяжёлой работе. На какой именно, спрашивать было неловко.

Плут оказался незаменим во многом. Его наука путать следы не раз выручала Ковара, когда он шёл к дому мастера или возвращался обратно. За ним бывала слежка, хвостатый научился её определять. В такие дни он сворачивал к кварталу увеселений, к шумным кабакам и домам весёлых девиц, и терялся в толпе, а на рассвете там же и возникал, хмельной и счастливый, пропахший табачным дымом. И никто не знал, что запахом этим он был обязан тому, что его куртка висела в одном из кабинетов, за ней присмотрели за отдельную плату, спиртным он промочил воротник, а захмелел и вовсе не от этого.

Порой во дворе он сталкивался с Гундольфом, хмуро отправляющимся на привычную службу.

– Хорошо живёшь, я смотрю, – сказал однажды тот. – Веселишься?

– Бывает и так, – улыбнулся Ковар.

– Девчонку нашёл, что ли?

– Не сказал бы, – ответил хвостатый полуправдой. Ему и в голову бы не пришло назвать Грету своей девчонкой.

– Эх, а у меня что-то не клеится, – вдруг огорчённо раскрыл сердце Гундольф. – Я уж было думал, сладится у нас с Гретой, да только вдруг всё переменилось. Совсем она другая стала. Я так думаю, тот хлыщ опять к ней захаживать начал. Следил даже, да они, видно, встречаются, когда я службу несу.

Что он следил, Ковар знал. Гундольф, как и прежде, совсем не умел таиться, и его прогулки по переулку взад-вперёд замечали все соседи, не только хвостатый. А к Грете заходить он почти не осмеливался: та твёрдо дала понять, что между ними только дружба, а лишние сплетни ей не нужны.

– Так, может, и махнёшь рукой? – осторожно спросил Ковар. – У неё кто-то есть, она счастлива, ну и ладно.

– Ладно, говоришь? Неладно совсем, – с болью в голосе ответил Гундольф. – Если тому парню она впрямь нужна, отчего ж он на ней не женится, а? Отчего не женится?

На это хвостатому нечего было сказать. Это была и его вечная боль, которую он старался затолкать в дальний уголок души и забыть, а Гундольф сейчас извлёк, растревожил.

Уже махнул рукой его товарищ и отправился прочь, в сторону города, а Ковар всё стоял, огорчённый. Сейчас всё кажется правильным и бесконечным, но что дальше? Неужто всю жизнь он так и будет входить в этот дом через окно, пока не поседеет?

А если случится так, что Грете понадобятся помощь и поддержка, он ведь вынужден будет стоять в стороне, не имея права даже руку протянуть, как на похоронах её отца. А если судьбе будет суждено послать им детей, это неизменное для каждой любящей пары счастье в их случае обернётся лишь горем и слезами.

Но что он мог сделать? Лишь жить одним днём, боясь даже и думать, что за будущее им уготовано. А отказаться от Греты он был не в силах. Тогда уж проще и вовсе перестать дышать, поскольку жить сразу станет незачем.

Да, оставался Эдгард, ждало дело, важное не для одного, а для многих. Была надежда изменить всё к лучшему, да только не для них с Гретой. Что бы ни переменилось в существующем порядке, мир их не примет. Прямо хоть ищи способ бежать в другой мир, если бы только знать наверняка, что там не окажется так же.

И он выполнял поручения Эдгарда, трудился в мастерской, странствовал с Плутом по тёмной стороне жизни, а сам существовал от встречи до встречи. И понимал, что это неправильно, что он становится беспечен, едва ли не дерзит порой правителю, и даже о матери с отцом почти не вспоминает. И бросил навещать Альседо, одинокого, отчаявшегося, потому что у него стало теперь, где проводить ночи, а в другое время к пленнику не заглянуть.

Но что сделать со всем этим, чтобы рассеять тревоги, развязать узлы, чтобы всё, полностью всё стало хорошо, чтобы душа нигде не кровоточила, втиснутая в тесные чужие рамки – этого хвостатый придумать не мог.

И он, бывало, засыпал с тяжёлым сердцем, надеясь, что утром вчерашние беды если не решатся, то хотя бы отступят. Но это желание, конечно, не могло сбыться: каждое утро лишь становилось началом нового трудного дня.

Глава 38. Настоящее. О сказках и о том, как маленький отряд разделился

День начался нехорошо.

Хитринку разбудила ссора. Несколько мгновений она ещё лежала, соображая, где находится, а затем всё вспомнила.

– Говоришь, нельзя их так бросать? – звенел на весь домишко голос Каверзы. – Пусть гниют, ничтожества! Ты не видел, что они сделали с Марком! За него первого принялись, а после ещё живого сбросили в шахту! На наших глазах, чтобы мы знали, что нас ждёт, если не скажем, кто нас послал.

– Да не ори ты! – рявкнул Карл ещё громче. – О другом подумай: приедет кто сюда, увидит побоище. Надо хоть следы замести, как получится.

Было решено стащить тела в одну из хижин и поджечь. Каверза наотрез отказалась помогать, уселась мрачная в углу, скрестив руки на груди. Пошли Карл и Прохвост.

– Ах, да чтоб вас! – вскрикнула Каверза несколько минут спустя, всполошив ворона, пролетела через комнату и исчезла за хлопнувшей дверью.

Арно лежал, тяжело дыша, лишь раз или два попросил воды. Хитринка подала, заметив при этом, что у парня жар. Тогда она отыскала тряпицу, служившую прежним хозяевам полотенцем, смочила водой из бочки и, отжав, осторожно опустила на горячий лоб.

– Спасибо, – чуть слышно ответил Арно и слабо улыбнулся.

На столе оставалось ещё немного хлеба. Хитринка нашла пустую бутылку с пробкой, наполнила водой, собрала узелок. Неясно, когда ещё повезёт отобедать, ни одной крошки бросать было нельзя.

У стражей, должно быть, где-то хранилась и ещё провизия, следовало разузнать. Но от одной мысли выйти наружу Хитринке стало не по себе. Не хотелось видеть мертвецов при дневном свете.

Марта тихонько сидела на лавке, болтая ногами, и чуть слышно напевала себе под нос, то и дело прерываясь. Видно, пыталась припомнить мелодию, подаренную вороном.

Сам ворон спал тут же, на столе, и Хитринка неожиданно поняла, что он, должно быть, очень стар. Он жил ещё во времена серебряных дворцов, когда мир был зелёным, а бабушка с дедушкой – совсем юными. Помнил прежних правителей, о которых сейчас хранили память лишь старики. Видел Каверзу девчонкой и Ковара, когда тот был лишь немного старше Хитринки.

Арно стало хуже, чем накануне. Он хрипло, тяжело дышал. Хоть и наложили тугую повязку, вид бедняги говорил о том, что ему требуются лекарь и покой, а не тряский путь в экипаже, где и не ляжешь толком.

Марта перестала напевать, затем спрыгнула с лавки и подошла к лежанке.

– Совсем ты заболел, – сказала она, хмуря брови.

Арно ничего не сказал, лишь хмыкнул утвердительно из-под полотенца.

– Знаешь, когда я болела, мне ничего так не хотелось, как сказку. Грета ко мне иногда пробиралась и рассказывала, но чаще у неё не получалось. Когда в Приюте кто-то болеет, его кладут отдельно, чтобы остальные не подхватили. До чего же там было скучно, и плохо, и холодно! А ты не помрёшь?

– Пока не собираюсь, – улыбнулся парень краешком губ.

– А я однажды почти померла. Ко мне не звали докторов, говорили, что уродам, как я, лучше уж подохнуть в детстве, чем страдать всю жизнь. Ну, я-то страдать не собиралась, а они уже всё за меня решили.

– Это они тебе так говорили? – сердито спросила Хитринка.

– Не-е, друг дружке. Но стояли у моей постели, тут любой бы услышал. Ох, что им Грета устроила! Как она орала! Доктора притащила, из своего кармана ему заплатила, чем-то грозила там, что про кого-то расскажет. Доктор прописал до того горькую гадость, что я поправилась поскорее, только чтоб это не пить.

– Да, Грета хорошая, – едва слышно произнёс Арно.

– Так рассказать тебе сказку?

– Ну… расскажи.

– Так вот, слушай. Это хоть и сказка, но было взаправду. Жили-были на свете два брата, один хороший, добрый, а второй не очень. Прям гад такой, ябеда, как Франц, и маленьких обижал, как Вилли, и глазки у него были крошечные, а под носом вечно во-от такие сопли болтались, как у Ганса. Представил?

– Угу, – откликнулся Арно.

– И на беду, этот мерзкий брат должен был стать правителем. Ну как ты думаешь, хорошим правителем он бы стал?

Марта примолкла в ожидании ответа. Хитринка видела, что Арно сейчас не до разговоров, потому поспешила ответить за него:

– По всему видать, не годился он в правители.

Марта кивнула встрёпанной головой.

– Точно. По счастью, его не сделали правителем вот так сразу. Как-то они с хорошим братом пошли на высокую гору. И вот хороший брат прыгнул с этой горы – и превратился в белую птицу, и как давай летать во все стороны. А этот, гадкий, обзавидовался весь. И хоть струсил сперва, но от зависти тоже прыгнул, только ни в какую птицу не превратился, а расшибся в лепёшку. Гора оказалась волшебная: если плохой человек на неё поднимется, то она ему не поможет, а хорошему подарит крылья. Вот так, и правителем стал потом добрый брат, всё справедливо.

– Любопытная… сказка, – прошептал Арно. – Я посплю немного, хорошо?

– Ну, спи, – согласилась Марта. – Грета говорит, во сне быстрее поправляешься.

Но долго спать ему не удалось. Скрипнула дверь – вернулась Каверза.

– Готовьтесь, уходим, – сообщила она. – Припасы бы… ах, ты уже позаботилась, умница. Это мы возьмём с собой, а вот это, – она потрясла узлом, зажатым в руке, – для наших мужчин.

– Мы что, разделимся? – испуганно спросила Хитринка.

– Придётся. Решили-таки пробиться к Вершине, раз даже Эд считал, что это важно. Но в летательном аппарате мало места. Я могу взять, кроме Марты, ещё только одного, да и то с натяжкой. Так что выбор пал на тебя, подруга. Вы с девчонкой вдвоём как раз одно место и займёте.

Грудь немедленно наполнилась холодным липким страхом, и он поднялся выше, комком застрял в горле, перекрывая дыхание. Лететь! В это опасное место, где полно стражников, и сесть прямо в серёдке! Да ещё и без Прохвоста.

– Мы полетим! – между тем ликующе вопила Марта. – Хитринка, представляешь, полетим! Вот бы поскорее! Ты рада? Чур, я у окна!

Радость предстоящего полёта, похоже, вытеснила из её головы мысли о том, что будет дальше. А ведь придётся нелегко. Их, может, ещё на подлёте встретят выстрелами. Хитринку так и тянуло одёрнуть Марту, раскрыть ей глаза, но она сдержалась. Пусть уж бедное дитя ещё хоть немного повеселится.

Заглянул Карл, махнул рукой, приказал выходить. И Хитринка, повесив через плечо торбу и прихватив узелок с хлебом и водой, вышла в туманное сырое утро. За нею, едва не сбив с ног, выскользнул волк. Ворон уже сидел на его спине, чистя перья на ходу.

Хитринка углядела на морде зверя тёмные подсохшие пятна, и её передёрнуло.

Вышли остальные. Арно висел на плечах Каверзы и Карла и шёл с трудом. Марта в одних носках шлёпала по грязи, нести её было некому.

– А где Прохвост? – спросила Хитринка.

– Тележку дровами нагрузил и повёз на холм, – ответил Карл. – Так, вот машина, вы, девчонки, садитесь вперёд.

Экипаж оказался небольшим, на четверых, а может, и вовсе на троих. Позади было не так уж много места.

Хитринка мудро рассудила, что за руль их не приглашали, и потому заняла соседнее сиденье, взяв Марту на руки. Карл, кое-как погрузив Арно назад, притворил дверцу. Или ему, или Каверзе здесь уже не хватало места.

– Ты иди, – донёсся голос Карла, – а я подожгу и следом.

Каверза кивнула, сунула Хитринке в окно ещё тот узел, что держала в руке, и зашагала к макушке холма. Волк увязался за нею.

Карл исчез куда-то. Марта вертелась во все стороны, обводила пальцем стёкла приборов, развернула зеркало, открыла небольшой шкафчик. Там обнаружилась пачка папирос.

Марта потащила одну и раскрошила прежде, чем Хитринка успела её остановить. И тут же принялась чихать.

– Уймись! – строго сказала ей Хитринка, смахивая тёмные крошки. – Погляди, что ты натворила.

Снаружи зашумело, будто ветер поднялся, набирая силу, загудел, затрещал, ломая деревья. Впрочем, откуда же тут деревья? Хитринка оглянулась в тревоге и увидела дымный столб, поднимающийся над крышами.

Хлопнула дверь – вернулся Карл. Он молча дёрнул рычаги, прижал педаль, и экипаж пополз вперёд. Над домами между тем подпрыгнул язык пламени и упал, растворяясь в дыму.

– Карл, а как тебя поймали? – спросила Хитринка. – С волком-то.

– Как, как. Я сделал вид, что человек правителя, что послали меня дело расследовать. Знаешь, может, дознаватели ходят с волками. Да только из этих двое сами вот только прибыли, не просто из охраны, а кое-кто повыше. Догадались, видимо, что я не из их кругов. Сказали, мол, допроси тогда пленников, дверь раскрыли нешироко, я ж, осёл такой, на радостях туда и полез. Когда сообразил, что торопиться не стоило, за мной уже засов скрипнул. Хорошо ещё, ума хватило сделать крюк и они не видели, что я шёл со стороны холма, не то и вас бы отыскали. Они, дурни, в другой стороне глядели, на чём я добрался да один ли.

Карл обернулся назад, где дощатый домик пылал, как факел, и пламя уже осторожно перебрасывало лапу на соседнюю крышу. Чёрный хвост дыма тянулся к небу.

– Ну, если кто сюда ещё прибудет, пусть ломают голову, что произошло. Может, посчитают, никто не выжил, и искать не станут. Хотя я бы не особо рассчитывал. Если они хоть немного думать умеют и знают, сколько здесь стояло экипажей, сообразят, что один пропал. Самое время бы дождю пойти, след хоть спрятать.

В это время они добрались до макушки холма, где их уже поджидали Каверза и Прохвост, придерживая стоймя двухколёсную машину. Тележка, гружённая дровами, была закреплена позади.

– Едем? – весело крикнула Каверза, перебрасывая ногу через сиденье. – Парень, запрыгивай!

Хитринка вознегодовала, но возразить было нечего. И впрямь, никто не смог бы ехать вторым с этой девицей, кроме Прохвоста. Если она предложит поменяться с ним местами, пожалуй, это прозвучит глупо.

– Обнимай крепче, – между тем посоветовала Каверза её глупому братцу. – Давай же, не бойся, не сломаешь!

Хитринке стало ужасно не по себе. Казалось, Каверза прямо сейчас отнимает у неё что-то важное, хотя, если подумать, ну проедутся они вдвоём, ну и что?

Взревели моторы, и обе машины тронулись с места. Волк бежал чуть позади, но Хитринка знала, что он с лёгкостью нагонит, если нужно.

Марта не прекращала возиться. Её волосы лезли в лицо, а затылок раз или два больно столкнулся с носом Хитринки. Ноги затекли, а сдвинуться было и некуда из-за торбы и узлов. И взгляд то и дело выхватывал в окне довольное лицо Каверзы с широкой улыбкой.

– Эй, Карл, наперегонки? – хохотала та, дёргая рычаг, и её машина с рёвом улетала вперёд. Тележка подпрыгивала, и груз удерживался только благодаря верёвкам, закреплявшим его сверху.

– Дура, шею не сверни! – орал в окно Карл, тоже подбавляя ходу. – Я же не дрова везу, эй!

Порой их подбрасывало на кочках, и Арно отрывисто стонал. Какое-то время после этого Карл, нахмурившись и стиснув зубы, следил за дорогой и старался не гнать.

Но вот, наконец, они подъехали к летательному аппарату. Каверза успела первой и сидела с гордым видом, спустив ногу на землю. Прохвост тоже выглядел отвратительно счастливым и всё ещё её обнимал, хотя это вообще уже не требовалось. Хитринка остро почувствовала, что настал тот самый крайний случай и ей немедленно нужно ружьё, чтобы выстрелить хоть куда-нибудь, хоть в облака, не то она сама взорвётся.

– Я бы и вечность так просидела, – с улыбкой сказала Каверза Прохвосту, откидывая голову ему на плечо, – да только нам пора.

Тот немедленно вспыхнул и так быстро отдёрнул руки, что чуть не потерял равновесие.

Каверза тем временем спустилась на землю, размялась и принялась возиться с тележкой, распутывая верёвки. Мешок угля она потащила к экипажу. Из дырочки, проклёванной вороном, летела по ветру тонкая струйка чёрной пыли.

Хитринка кое-как разобралась с дверцей, выпустила Марту, выбралась сама, и Каверза опустила мешок в ноги их сиденья. Позади зашевелился и Арно.

– Ты жив, дружочек? – окликнула его Каверза. – Как дорога, не сломал последние рёбра?

– Закурить бы, – ответил ей парень. – Там, я слышал, папиросы есть.

Хвостатая помогла товарищу выбраться, подала пачку, нашла спички в кармане. Арно, опершись на машину, с наслаждением затянулся, но тут же и закашлялся, морщась, обхватил свободной рукой грудь. В другой раз он втягивал дым уже осторожнее.

Волк догнал их и уселся, переводя красные глаза с одного на другого. Ворон хлопал крыльями, пытаясь не съехать по его спине, и всё-таки не удержался, поднялся в воздух, перебрался на крышу экипажа.