Текст книги ""Фантастика 2025-5". Компиляция. Книги 1-22 (СИ)"

Автор книги: Анджей Ясинский

Глава 37

Как там говорят в таких случаях героини романов? Всё сложно?

Какая-то часть меня всегда будет тянуться к Миарону. Отрицать это влечение, по крайней мере перед самой собой, бессмысленно и глупо. Сколько бы я не ненавидела своего учителя-оборотня, он всё равно будет оказывать влияние на мои мысли и чувства. Между нами существовала, существует и боюсь, всегда будет существовать незримая связь. Так же, как и неразрешимые противоречия.

Но дело было не только в чувствах. Я не перестала быть королевой Фиара, а главное, женой Сиобряна Дик*Кар*Стала, которого вовсе не за добрый кроткий нрав прозвали Тёмным Властелином. Расчетливый и холодный, этот человек (нужно смотреть правде в глаза) вряд ли уступит свою, пусть и нелюбимую, но жену, другому мужчине, тем более, старому врагу.

– Спокойной ночи, – сказала я перед тем, как скользнуть в спальню и плотно прикрыть за собою дверь.

Эта самая дверь давала мне возможность отсрочить момент окончательного решения.

В комнате было темно, тепло и тихо. Впервые за долгое время я чувствовала себя в безопасности. И за это мне тоже следовало благодарить оборотня.

Казалось, с момента, когда я простилась с Эллоиссентом, прошла целая вечность. И в этой самой вечности, блуждая то по ледяной, то по горящей пустыне я потеряла (или обрела?) нечто столь важное, что при мысли о том, кого я так сильно любила ещё совсем недавно, больше не чувствовала ничего. Ничто не болело, не жгло, не томило.

Никогда прежде я не понимала, как это можно – перестать любить? Как и все девчонки я верила, что любовь бессмертна, что, раз родившись на свет она умрёт только вместе с последним ударом моего сердца.

Но моё сердце продолжало биться, а любви к Эллоиссенту в нём больше не было. И я не испытывала по этому поводу ни малейшей горечи, пустоты или сожаления. В одночасье то, что было смыслом жизни, солнцем души, то нежно греющим, то жестоко палящим, стало лишь фактом из биографии. Не скажу, что Эллоиссент совсем больше ничего для меня не значил. В душе ещё дрожали свежие следы: память о том, кем он для меня был, каким пламенным счастьем одарил, какой горячей была надежда, каким жалящим, больно ранящим – предательство. В этом кипящем котле чувств всё переплавилось, сгорело и ничего нельзя вернуть, а главное – возвращать и не хочется. Я свободна от своей многолетней болезненной зависимости. Мне плевать, что там Эл обо мне думает, осуждает ли, одобряет ли? Всё равно, в чьих объятиях он сейчас кувыркается, кого любит и на ком женится. Наверное, сумей Эл не потерять моего сына, мои чувства к нему были бы иными? Но он не сумел. Смазливый слабак.

Я была безумно рада тому, что Эллоиссент выжил. Это позволяло мне расстаться с чувствами к нему совершенно безболезненно, иначе угрызения совести не позволили бы так легко отпустить любовь.

Но любовь – любовью, а делать-то что? Схватить сына на руки и, пока не расцвело, сбежать отсюда?

Куда?

Далеко ли они дадут мне уйти – Миарон с Сиобряном? К тому же я уже пыталась перед свадьбой сбежать и хорошо помню, чем это закончилось. Так тогда у меня не было такой драгоценной и тяжкой ноши. И у моей матери сбежать не получилось. Ни у одной женщины не выйдет, потому что истина жестока и проста: нет честных дорог для женщины в мире мужчин.

Выбор у меня таков: могу попытаться сбежать с сыном от Миарона к мужу или попытаться сбежать от мужа с сыном и Миароном. Третьего не дано.

Вот, казалось бы, ну, чего тут думать? Всё так прекрасно-романтично! Влюбленный учитель умыкает бывшую ученицу из-под носа царственного нелюбимого супруга, в надежде искупить вину, получить прощение, завоевать любовь? Все разногласия забыты, и вот уже звучит над миром Песнь Торжествующей Любви.

Но…

«Не доверяй ему!», – кричал разум. – «Где-то тут есть скрытый мотив и этот мотив – не любовь. Такие, как Черный Кот, не рискуют жизнью из-за глупых сантиментов. Тут что-то более весомое. Власть, либо деньги, возможно и, весьма вероятно, месть. Любовь для оборотня может быть средством, может быть вкусной приправой – но никак не основным блюдом. Не позволяй ему вслепую использовать себя. И не верь сладким речам».

* * *

Утро началось с голодного крика Лейриана. Подхватив ребёнка на руки дорогу до кухни я, хвала Двуликим, нашла самостоятельно, но оказалось, что разобраться с бутылочками, сухими порошками и водой у меня нет шансов. Вода проливалась, порошок рассыпался, и даже огонь, вот парадокс, не желал разгораться.

Я вся издёргалась и тянула время, как могла, в надежде, что Миарон рано или поздно явится на кухню и поможет.

Расчёт оказался верным. Так всё в итоге и вышло.

– Доброе утро, – насмешливо блеснул белыми зубами оборотень. – Как непривычно видеть тебя в роли неуклюжей домашней капуши, моя смертоносная куколка.

Отбросив с глаз взмокшую чёлку, я глянула на него исподлобья:

– Никогда не думала, что скажу это, но… я рада тебя видеть.

– Дорогуша, ты ведь не рассчитываешь, что я стану возиться с твоим младенцем?

– Рассчитываю. На кого же ещё мне тут рассчитывать? Я в полном отчаянии. Все эти склянки-банки-поварёшки… Я не умею готовить, Миарон. Совсем.

– Ладно. Для тебя все, что угодно, любовь моя. Ты ж из меня верёвки вьёшь.

Следуя чётким рекомендациям я приготовила первую в моей жизни бутылочку с молочной смесью и истошный голодный детский крик наконец-то смолк, сменившись довольным чмоканьем.

Присев на край стула, я глядела на полные щечки и причмокивающие губки сына, с ужасом пытаясь представить, как я с этим справлюсь – пелёнки, детский рёв, кормление через каждые два часа? Потом всё сначала, по кругу… Я привыкла решать серьёзные проблемы, но возиться с младенцами?.. Не имея возможности отвлечься ни на минуту?

Как я с таким справлюсь?!

Почувствовав прикосновение Миарона у себя на плечах, я вздрогнула.

– Мне знакомо это выражение на твоём лице, – голос его прямо-таки сочился сарказмом. – Чем ты недовольна на этот раз?

– Всем, – дёрнула я плечом, освобождаясь от его руки.

– Слишком абстрактно. Поконкретнее?

– Собой.

– Не хочешь поделиться, что именно вызывает в тебе гнев?

– Поделиться? Зачем? Чтобы ты в очередной раз надо мной посмеялся?

– Я сегодня не расположен к бурному веселью. Рискни.

Я молчала, не столько из упрямства, сколько попросту не зная, что сказать.

– Может стоит попытаться догадаться самому? – вновь заговорил он. – Тебя угнетает необходимость быть… просто женщиной? Материнство – это же венец женственности. Всё то сокровенное и сильное, что отличает вас, женщин, от нас, мужчин. Возможно, ты скучаешь по своему царскому скипетру и легиону служанок в придачу, готовых в любую минуту избавить тебя от забот насущных и взять их на свои плечи? Ведь это бесспорно удобно, родить ребёнка и сбагрить его нянькам, видеть его только по утрам и вечерам, когда он уже или ещё спит?

Мне померещилась, или в голосе Миарона прозвучал гнев?

– Желаете, чтобы я нанял няньку для вашего сына, ваше величество?

– Я бы не отказалась. Я не справлюсь с Лейрианом одна. Я не могу…

Наши взгляды встретились:

– Не можешь? – привычная вкрадчивая мягкость в голосе Миарона не предвещала ничего хорошего. – Или не хочешь? – голос его зазвучал жёстче. – Неужели управиться с одним младенцем сложнее, чем убивать? Чем приносить жертвы десятками или даже сотнями? Неужели приготовить ужин для любимых людей труднее, чем интриговать и строить козни? Неужели участь матери семейства труднее доли Чёрной Королевы, Одиффэ?

Миарон умел задать вопросы. Впрочем, у него не отнять и умения давать жестокие, уничтожающие ответы.

В самом деле, разве не этого я хотела? Не этого добивалась – иметь дом, где я могла бы сама заботиться о моем сыне?

В том то все и дело, я никогда не задумывалась о возможности иметь детей! До того самого момента, как я взяла на руки Лейриана я всей душой презирала глупых, зависимых от мужской воли домохозяек, занудливых, назойливых и слабых. А теперь вынуждена стать одной из них – руками, занятыми младенцем, не повоюешь и заклинания не сотворишь. Это чувство полной зависимости, беспомощности… оно угнетало.

– Как странно слышать эти вопросы именно от тебя, – покачала я головой. – Убивать я умею, Миарон, ты знаешь – сам меня научил. А вот готовить кашу и чай, вытирать сопли и изображать из себя влюблённую идиотку….

– Пришло время научиться и этому, – невозмутимо парировал он. – Убери это постное выражение со своего лица. Оно тебе категорически не идёт. Готовить, стирать, менять младенцу подгузники – с этим справлялись и будут справляться тысячи женщин под Тремя Лунами. Раз это получается у многих из тех, кто не блещет никакими талантами, неужели же ты не сможешь? Подумай лучше вот о чём: этот мальчик – он весь твой, без остатка. Тебе не придётся отдавать его чужим людям. Ты сможешь растить его так, как захочешь, научишь тому, чему сама решишь. Ни няньки, ни мамки, ни кормилицы между вами не встанут. Вас свяжет настоящая, подлинная любовь, истинная привязанность, не ограниченная правилами дворцового этикета. Ты можешь стать для него настоящей матерью, Одиффэ, а не далёкой лунной дамой, как принято среди королей.

– А если я не справлюсь? Если сделаю что-то не так?

– Твоя любовь к нему этого не допустит.

Я редко осмеливалась глядеть ему в глаза. Слишком пугали меня эти постоянно меняющиеся зрачки, способные в одно мгновение быть вполне человеческими, а уже в другое превращаться в острые звериные кровожадные клинки, вытянутые узкой черной змеиной лентой.

Сейчас я заглянула в них, но ничего не смогла прочесть. Миарон глядел на меня спокойно, уверенно и серьёзно. Так часто смотрят люди, говорящие правду.

Но так может глядеть и уверенный в себе лжец.

– Я хочу тебе верить, – наконец уронила я. – Очень хочу. Ведь если я ошибусь это обернётся для меня катастрофой. Теперь, когда Лейриан зависит от меня, я уязвима. Я не могу рисковать.

Его пальцы мягко скользили по моей руке.

Так гладят кошек. Ласково. По инерции.

– Этот параграф не требует объяснений, куколка. Я прекрасно осознаю, что, если бы не твой сын, ты не была бы сейчас со мной такой мягкой, такой покорной. Если бы не твой сын, ты вообще бы сейчас со мной не была.

Пальцы его ощутимо скользнули по моей щеке.

– Ты знаешь, как ты дорога мне, Одиффэ. Знаешь, как сильно я тебя хочу. Я сделаю всё, чтобы защитить вас: тебя и твоего сына – для тебя и ради тебя. Я готов положить весь мир к твоим ногам. Ради тебя я с улыбкой дам медленно разрезать себя по частям и буду смеяться в лицо врагам. Если потребуется, пройду сквозь Бездну и строй демонов, украду из-под носа у Богов живительную Нить Слепого Ткача, способную воскрешать даже мертвых. Но если ты предашь меня… ты хорошо меня знаешь, Красный Цветок. Если ты предашь меня, я найду способ заставить тебя об этом пожалеть даже мертвую.

С ласковой улыбкой, от которой меня прошиб ледяной пот, он склонился над моим ребёнком и легко коснулся его чистого, непорочного чела своими непристойно-алыми губами.

Выпрямившись, Миарон тихо, язвительно засмеялся:

– Любовь моя? У тебя такое лицо…

– Ты!.. Ты совсем не изменился! – в бессильной ярости сдавленно выдохнула я. – Наверное, я окончательно сошла с ума, решившись довериться тебе…

– Довериться мне? – с издевкой повторил Миарон. – Рискну напомнить, что ты никогда мне не доверяла. Ты пошла за мной потому, лапушка, что у тебя не было выбора. Забыла? Я шантажировал тебя твоим любимым сыночком. А если бы выбор у тебя был, ты скорее предпочла бы скормить меня охотничьим псам на псарне твоего супруга, чем протянула бы ко мне свою нежную лживую ручку. И да, я не изменился! Я всё тот же, что и был, моя смертоносная куколка. Всё тоже жестокое похотливое чудовище, жаждущее крови и плоти. Чудовище, заставляющее делать тебя ужасные, с твоей точки зрения и с точки зрения твоих лицемерных наставников, вещи. Но, положа руку на сердце, скажи мне, Цветочек Аленький, выжила бы ты в этом мире если бы не мои уроки? Где ты была бы сейчас, если бы не я, а?! Да твоя жизненная эпопея закончилась бы ещё до встречи с Чеаррэ в какой-нибудь подворотне, где тебе свернули бы шею любители малолеток прежде, чем в твоём затемнённом безумием мозгу всплыло твоё собственное имя. А если бы каким-то чудом тебе и удалось добрести до своих всемогущих покровителей, то уж там Заколар покончил бы с тобой в три счета. Этот психопат, как ты, возможно, помнишь, видел в твоём убийстве свой святой долг.

Ты обязана мне жизнью, навыками, умениями, высоким положением – всем. И всё равно ты упрямо продолжаешь меня бояться и ненавидеть. Безмозглая дура, ты спишь и видишь, как удрать к своим врагам. Скажи, ты действительно считаешь, что Повелитель Дохлой Плоти будет тебе лучшим щитом и мечом, чем я? С чего ты вообще взяла, что он позволит тебе вернуться и занять трон подле себя? Королева, от которой с первых дней одни неприятности, да ещё и с бастардом в придачу? В сложившихся условиях ему куда проще от тебя избавиться, голубушка, чем тебя короновать. Тебе не мешало бы принять это в расчёт перед тем, как угодить в капкан, из которого уже не выберешься.

Дик*Кар*Стал так усиленно распространяет слухи о твоей гибели на пожаре, что не знаю, как тебя, а меня это настораживает. Если в твоей огненной головке, переполненной романтическим бредом, способна родиться хоть одна здравая мысль, ты сама придёшь к нужным выводам.

– К нужным выводам? – глухо перепросила я. – Нужным – кому?..

С рычанием он схватил стол и с треском швырнул его на пол с такой силой, что, кажущийся монолитом, тот распался на части.

Прежде чем я успела подняться на ноги, рука оборотня, обратившаяся лапой, увенчанной острыми когтями, сомкнулась на моей шее так, что я не вздохнуть, не выдохнуть не могла и только в ужасе смотрела не его лицо, напоминающее маску смерти.

Лейриан зашёлся жестоким плачем у меня на руках. К моему удивлению, на Миарона это подействовало отрезвляюще. Он моргнул, и зрачки его приняли нормальную форму.

Убрав руку, он проворчал:

– Не мучай себя проблемой выбора, которого у тебя на самом деле нет. Давай расставим всё точки над i. Со своей стороны, я сделаю всё, от меня зависящее, чтобы ты ни в чем никогда не нуждалась. Но я тебя от себя не отпущу. Я не позволю тебе уйти, Красный Цветок. Ты можешь быть со мной и любить меня, ты можешь быть со мной и ненавидеть меня – выбор за тобой. Перестань сражаться со мной, или твоя победа будет горькой, как пепел прогоревшего костра. А теперь успокой ребёнка и отнеси его в кроватку. Кажется, мы напугали его?

И не только его. Ты и меня напугал до полусмерти!

Ненормальный…

* * *

Дом, призванный служить временным пристанищем, оставался для меня незнакомцем. Дождавшись, когда Миарон ушёл, я осторожно выползла из своей комнаты с целью разведать обстановку.

В глубине моего сердца жила надежда, что с помощью какой-то могущественной и неизвестной мне магии Миарон перенёс нас с территории Фиара в другую страну, туда, где длинные и мстительные руки Темного Властелина нас не достанут. Но на такие чудеса даже магистры магии не способны, куда уж маньяку-социопату с длинными когтями и тяжелой манией преследования меня любимой?

Мы оставались в Фиаре. Хуже того, пребывали в его северных провинциях, где улицы буквально наводнены людьми Дик*Кар*Стала, где почти каждая улочка кишит его шпионами.

Тень моего мужа незримо витала над его страной. Королевская власть, не смотря на недавний мятеж, а может быть и благодаря ему, а также невероятной жестокости, с которой тот был подавлен, была сильна, как никогда. Буйное дворянство притихло, словно псы, поджавшие хвосты, готовые покорно пресмыкаться у ног хозяина до той поры, пока хозяин в состоянии при помощи плети усмирять их склочный шакалий нрав. Эдонийцы, извечные враги фиарцев, присмирели, не решаясь преступать границы проклятого государства, решив поискать сферу своего влияния и интересов в других, менее агрессивных и способных оказать отпор, местах.

Противостоять Сиобряну Дик*Кар*Сталу сейчас было безумием, но, с учетом сказанного Миароном любой другой шаг с моей стороны будет самоубийственным.

Тряхнув головой, я отогнала навязчивый мысленный рефрен, отравляющий жизнь в последние часы, постаравшись сосредоточиться на осмотре дома.

Занавески в лучшем миароновском стиле главенствовали лишь в одной единственной комнате, во всех остальных помещениях царил иной дух.

В доме, как оказалось, было два этажа, соединенных между собой узкой деревянной лестницей – в первую ночь он показался мне куда просторнее и загадочнее. На втором, уже знакомом, этаже располагались спальни, гостиная, кухня (хотя последнюю, мне кажется, куда логичнее было бы разместить внизу).

Нижний этаж выглядел запущенным, даже захламлённым. Тускло горели свечи в канделябрах. Слабый, неровный свет мягко рассеивался, не достигая краёв комнат. Лучших декораций для последнего акта жуткой драмы и не придумать.

Я вернулась в спальню к сыну. В своей колыбельке он выглядел таким крохотным, таким уязвимым – маленькие ручки, тонкая, как ниточка, шейка… наивные круглые глазёнки. Зелёные. Такие же, как у его отца. Мужчины, не сумевшего защитить ни меня, ни тебя, мой сын. Это несправедливо, что ты унаследовал их.

Если бы не ты, Лейриан, я бы, несмотря ни на что, рискнула вернуться к мужу. Я бы не пошла на бесчестие, не предала бы данных в храме клятв, не готовилась потерять саму себя. Во сто крат лучше быть рабыней короля, чем рабыней зверя. Но если я выберу себя я потеряю тебя, душа моя. А если я потеряю и тебя, ради чего мне жить?

Покормив и перепеленав Лейрина, я укачала его и, подойдя к окну, принялась бездумно глядеть на улицу. Небо было сумрачным и беззвёздным. Сильный ветер гнал стаи облаков. Дома на его фоне казались бессмысленным нагромождением камней.

Как зыбок этот мир. Почему, ну, почему я никак не могу обрести в нём равновесия?

* * *

К моему огромному удивлению утром на пороге нашего пристанища появилась хлопотливая особа средних лет. Она предоставила мне рекомендательные письма и коротенькую записку от Миарона с приказом нанять её в двойном качестве няньки и служанки.

Миарон считает это разумным? Впрочем, этой даме не долго осталось жить – ни я, ни он живой её отсюда не отпустим. От этой мысли сделалось тошно. Впрочем, когда было не тошно? Приносить жертвы собственным интересам угрызения совести до сих пор мне не мешали, так какой в них смысл?

– Проходите, – кивнула я.

Женщина оказалась весьма услужливой, ловкой и расторопной. Через несколько часов она почти до неузнаваемости преобразила окружавшую нас действительность. Просто магия тряпки и швабры, которую некоторые заносчивые особы вроде меня до поры до времени незаслуженно недооценивают.

– Могу ли я надеяться, что угодила вашим желаниям, миледи? – обратилась она ко мне перед тем, как я отправила её отдыхать в отведенную ей часть дома.

– Можете быть в этом уверены, – заверила я.

Во второй половине дня посыльные прислали несколько сундуков с обновками. Судя по их содержимому, Миарону удалось решить проблему с финансами. Быстро и эффективно. Интересно, как? Добрался до царской казны Грэйстонов?

– Господин просил вас нарядиться и спуститься вечером, чтобы составить ему компанию, – робко сказала моя новая помощница. – Вам потребуется моя помощь, госпожа?

Я выбрала белое атласное платье с простой шнуровкой впереди и с рукавами, спадающими, словно призрачный шлейф, свободными широкими фестонами ткани от локтя до пола. Руки тонули в лёгком прозрачном облаке, пышная юбка летела за босыми ногами, беззвучно ступающими по ледяным плитам продуваемого сквозняками коридора.

Миарон дожидался меня полулёжа на круглых алых подушках. Мягкий отблеск свечей ластился к его гладкой коже, к пышным, свободной волной стекающим вниз, волосам, точно игривый зверёк, подчеркивая его жестокую, пронизанную звериной чувственностью, красоту. Тёмно-алый колет плотно облегал торс, оставляя на виду бугрящиеся мышцами руки и часть груди, расходясь от талии вниз чем-то наподобие длинной юбки с разрезами, под которыми внимательный взгляд мог заметить кожаные брюки и высокие сапоги.

Миарон никогда не носил сапоги дома. Он либо недавно приехал, либо собирался уезжать.

– Одиффэ… рад видеть тебя такой… нарядной, – мягкая ехидная улыбка коснулась кровавых губ.

Одним движением, будто усилием воли, а не благодаря мышцам, он поднялся на ноги, приблизившись.

– Какой интересный выбор. Никогда раньше не видел тебя в белом. Ты похожа на зловещий призрак, охваченный пламенем. Символично, Красный Цветок, – он скривился, презрительно и гневливо. – Весьма символично. Трудно не понять твой посыл, мой бедный жертвенный ягнёночек. – Притворная улыбка сошла с его губ. – Скажи, зачем ты выводишь меня из терпения? – уже совсем другим тоном спросил он.

– А почему одного белого цвета достаточно чтобы вывести тебя из терпения? – вопросом на вопрос ответила я.

– Хватит уже этих дешёвых аллегорий! Нравится ходить по ледяному полу босиком? Гуляй! Судя по наряду, ты приготовилась ко всему и сразу? Даже боюсь тебя разочаровать. Видишь ли, я не планировал ничего такого, – театрально развёл он руками.

Я ему, естественно, не верила. Его наряд ведь тоже говорил сам за себя. Да Миарон и не пытался меня всерьёз в чём-то убедить.

В его глазах танцевали жестокие огоньки веселья.

– Иди сюда. Садись, – указал он на подушки, разбросанные рядом. – Посидим рядом, как в старые добрые времена, когда ты была маленькой девочкой и не опасалась с моей стороны посягательств на твою честь.

Я села, преодолевая желание подхватить юбки и убежать отсюда подальше, поплотнее прикрыв за собой дверь и затворив её засовом.

– Тебе неприятны те воспоминания? Неужели тебе никогда не было приятно моё общество? Я настолько испорчен и самовлюблён, что никак не могу в это поверить.

– Я лелею робкую надежду, что будущее окажется лучше прошлого, – постаралась уклониться от прямого ответа я. – Ты будешь со мной нежным, Зверь?

Он вскинул на меня глаза, и я впервые поняла, что никогда не задумывалась о том, какого они цвета. Вспоминая Миарона, я помнила его кроваво-чуткие губы, помнила тьму, похожих на клубок ядовитых гадюк, удушливо-глянцевых, гладких волос, помнила низкий, отзывающийся дрожью то ли ужаса, то ли восторга, голос и то, как зрачки вытягивались, знаменуя превращения человека в зверя.

Но цвет его глаз?..

Я впервые заметила, что они у него светлые и ясные, скорее синие, чем серые. Их выражения менялись так часто, что не успеваешь читать.

Губы Миарона дрогнули, роняя слово:

– Нежным?..

– Ты говорил, что любишь меня. А разве можно любить без нежности? Без нежности твоё чувство может быть похотью, жаждой обладания, банальным упрямством, капризом, игрой… но без нежности любви не бывает.

– Ты научилась этой истине у Эллоиссента Чеаррэ или у Повелителя Дохлой Плоти?

– Я научилась этой истине с рождением сына.

– Вижу, ты настроена серьёзно. Готова принадлежать мне здесь и сейчас. Честно и без сантиментов, будто выплачивая свою часть сделки.

– Тебя это будто не устраивает? Я не пойму, чего ты от меня хочешь, Миарон?

Его руки сжались в кулаки, сжимая в горсти пряди моих волос, до боли натягивая их так, что кожа засаднила.

Его тело, горячее, точно печка, нависло надо мной. Гневливое лицо приблизилось на такое расстояние, что при каждом слове я чувствовала дуновение дыхания роняющих их губ:

– Клянусь всеми богами Подземного Мира, когда я с тобой закончу, Красный Цветок, ты не будешь такой бесстрастной!

– Ты ошибаешься, учитель…

Он взглянул на меня и на мгновение мне показалось, что зрачки в синеве его глаз сужаются.

– Ошибаюсь?..

– Ошибаешься, – уверенно кивнула я. – Я не была с тобой бесстрастной. Никогда.

– Хочешь поиграть? – угрожающе зарычал он, приподнимаясь на локтях. – Ты готова сдаться?! Вот так просто?..

– Хочешь меня? Бери.

Я позволила себе сделать то, что давно хотела – дотронуться до Миарона. Раздвинув жёсткие края короткого воротника, расходящегося чуть ли не от середины груди, с удовольствием почувствовала под ладонью его горячую упругую гладкую кожу. Подавшись вперёд, скользнула второй рукой по гибкой шее, обнимая и привлекая к себе, вдыхая всей грудью аромат, теплый и мягкий, окутывающий почти такой же черной волной, как его роскошные волосы.

– Ты готов принять мою капитуляцию, Миарон Монтерэй? – шепнула я.

Оставлять равнодушным близость Миарона не могла – слишком красив, слишком чувственен он был. Любовь и Смерть светились в его безумных глазах и, словно зачарованная, я не могла оторвать взгляда от его глаз, которые всегда считала тёмными, а оказалось, что они удивительно синие.

Сердце билось взволнованно и сильно. Предстоящая любовная схватка пугала столько же, сколько и волновала. Я словно таяла в исходящем от его тела жаре, и в то же время мне было жутко. Я чувствовала себя перед Миароном наивной, неискушенной девственницей. Я смогла подстроиться под вкусы Эллоиссента, но у меня отнюдь не было уверенности, что аппетиты оборотня я смогу выдержать без урона для своего здоровья или психики.

В этой изматывающей годами погоне, в состязании характеров, Миарон загнал меня в угол. Мне оставалось только принять решающее сражение и, не исключено, потерпеть окончательное поражение.

Как-то давно, на одном из тех жестоких уроках, которые Заколар давал нам, он сказал, что лучший способ избавиться от искушения раз и навсегда, это поддаться ему и позволить себе получить то, что хочешь. Правда он предупреждал, что у подобного решения могут быть последствия. Может случиться так, что, получив желаемое, ты не сможешь двигаться дальше, утратишь остатки воли, превратившись в жалкого зависимого наркомана.

Такой исход мне подходил. Но пока не попробуешь, не узнаешь.

Жестокие, непристойно-алые губы оборотня разошлись в плотоядной улыбке, открывая кончики белоснежно-острых звериных клыков:

– Готов ли я принять твою капитуляцию, мой очаровательный противник? Не сомневайся в этом!

Миарон рывком заставил меня запрокинуть голову и приблизил свои губы к моим. Поцелуй ужалил, точно прикосновение раскаленного до бела железа. Жадный, беспощадный, сминающий, он не оставлял возможности ответить отказом.

В объятьях Миарона не было возможности почувствовать себя хрупкой, лелеемой женщиной. Но одновременно с тем они не оставляли сомнении в том, что я желанна – сила страсти, которую я вызывала в этом существе, была сродни неудержимой стихии: уничтожающей, беспощадной, неконтролируемой.

Я чувствовала себя беспомощной, зависимой от его воли или, как повезёт, от его безумия. Но мне не хотелось этому противиться. Мы целовались, разделяя на двоих ярость, страсть, ненависть, боль и наслаждение.

Миарон выдыхал – я вдыхала. Казалось, я могла дышать лишь его дыханием. Мои руки непроизвольно сжимаясь на его плечах, деревенели, оплетая по-змеиному гибкую шею, липли к рельефным мышцам груди. Каким наслаждением было чувствовать под ладонью каждый гладкий упругий кирпичик на его животе!

Миарон отстранился, чтобы рвануть жёсткий воротник своего одеяния. Острый коготь прочертил глубокую царапину, почти рану, у него на груди и кровь закапала обильной густой алой влагой, горячей и пряной. Она стекала из пореза маленькой пульсирующей струйкой.

Схватив меня за волосы, он ткнул меня в эту рану, как недогадливого котёнка в миску с молоком. Одна часть меня была возмущена таким отношением, в то время как вторая осталось вполне довольна – кровь кружила голову, оставляя слабую горечь на губах и языке. Желание насквозь прошить эту горячую грудь, чтобы глубже погрузиться в волны боли, исходящие от оборотня, а не скользить по верхам, на мгновение ударило мне в голову, угрожая захлестнуть, увлечь за собой.

– Больно? – тихо спросила я, пробегаюсь пальцами по ране.

Миарон улыбнулся и придвинулся так, что я ничего не могла больше видеть. Между нашими телами теперь ни шёлку, ни лезвию было не пройти.

– Постарайся меня отвлечь, – прошелестел он.

И его голос сам по себе был как изысканная ласка.

– Если ты просишь…

Выскользнув из его рук, я заставила Миарона перевернуться на спину, поменявшись с ним местами – теперь он был внизу, а я сверху.

Я склонилась над кровоточащими порезами и медленно начала слизывать кровь. Тело Миарона выгнулось в судороге наслаждения, его стон усладил мой слух.

Кожа его пылала, словно под ней горело пламя. Каждое новое прикосновение несло с собой жар, огненной волной растекающийся по телу. Мир впервые стал огнём, который не сжигал, а дарил силу. И впервые я тонула в огне, забывая, как дышать.

Я отчаянно хотела, чтобы всё быстрее кончилось и одновременно чтобы эта сладкая пытка не кончалась никогда. Наслаждение сплеталось в тугой комок, сладкий, тёмный и вязкий. Удовольствие обволакивало разум, сознание растворялось в мягкой мгле.

Словно со стороны я слышала животные стоны.

И снова взгляд невольно отмечал как под холёной гладкой кожей ленивой волной перекатывались бугры мышц.

Огни светильников отбрасывали красные блики на наши тела и лица. И снова повсюду плясали безумные тени.

* * *

Я закрыла глаза, откинувшись на спину.

– Как не истёрты и не банальны три простых слова: «Я тебя люблю», пусть большей частью они лживы, но иногда слышать их приятно, – промурлыкал оборотень. – Моя молчаливая возлюбленная, – в голосе его ядом зазвучала насмешка. – Просто скажи эти три простых слова: «Я тебя люблю».

Лгать о любви – низко. Любить тебя всерьёз – невозможно. Первая истина, которую я постигла рядом с тобой, Миарон: нельзя привязываться к чудовищам. Даже если очень хочется – всё равно нельзя. Никакой божественно-восхитительный секс этого факта не изменит.

– Мне было хорошо с тобой, Миарон. Гораздо лучше, чем я смела надеяться.

Его когти вновь скользнули по моей шее. Губы горячо зашептали в ухо:

– В твоём случае солгать было бы гораздо умнее, мой упрямый Аленький Цветочек. Я бы, конечно, не поверил, но мне было бы приятно осознавать, что ты признаёшь мою власть над тобой. Ты всё равно мне покоришься. Рано или поздно.

– Так тебе покорность моя нужна? Воистину, ты ненасытен! Разве я не покорна? Ты держишь меня за горло, в прямом и переносном смысле этого слова и, поскольку яиц у меня нет, это самое чувствительно моё место. Я твоя рабыня, твоя игрушка. Чего же ещё тебе от меня нужно?

Я видела, как в ярости искажается его лицо.

– Ты редкостная маленькая ядовитая гадина.

– А ты, когда в следующий раз заговоришь о любви, постарайся не выпускать когти…

– Договорились, – очаровательно улыбнулся он.

От этой улыбки неожиданно защемило сердце. Вот Слепой Ткач! Нет, не стоит позволять себе поддаваться эмоциям. Всё, что угодно, лишь бы не пускать его в душу!