Текст книги ""Фантастика 2025-5". Компиляция. Книги 1-22 (СИ)"

Автор книги: Анджей Ясинский

Глава 15. Ральф

Бледное лицо Ральфа в свете искусственного освещения смотрелось даже более неестественным, чем было на самом деле. Мне кажется, что даже лунный свет или свет свечи делали бы его менее нереальным, потому что и в том, и в другом случае не возникало такого контраста между неестественным и обыденным.

Пауза затягивалась, и я напомнила о себе:

– Отношения с матерью у вас не заладились. А с твоим братом-отцом было лучше?

– Всё, что угодно было для меня лучше, чем оставаться рядом с Виргинией. Её ненависть отравляла хуже яда. Хотя, думаю, я бы мог переносить её присутствие рядом, хотя бы ещё какое-то время, но, по какой-то причине терпеть она меня дальше отказалась.

Я помню тот вечер очень отчётливо, так, будто это случилось вчера. Была зима, холод стоял просто зверский. Очередного клиента сильно занесло, так что после встречи с ним пришлось полежать пластом. Организм, истощённый слишком частными «сеансами», как дорогая матушка называла встречи с теми извращенцами, за счёт которых мы могли существовать относительно безбедно, не желал идти на поправку, и меня на какое-то время оставили в покое, предоставив самому себе. Это было вполне предсказуемо, поскольку от меня в таком состоянии не было никакого толку – одна морока.

Когда Ральф появился в дверном проёме, он сразу же показался особенным. Это была практически любовь с первого взгляда.

На тонком бледном лице рассказчика засветилась лёгкая, чуть ироничная, грустная улыбка.

– Он так отличался от всех тех, что приходили до него. Я словно смотрелся в зеркало и видел себя не таким, каким был, а таким, каким хотел бы стать. Высокий, гибкий, красивый, как ангел, вечно юный. И такой холодный и отстранённый, как недосягаемые звёзды. К таким хоть бы прикоснуться невзначай – как к мечте, чтобы греться воспоминаниями об этом позже.

Я потянулся к нему всем своим существом, как к воздуху, но… с первой же встречи понял, что моим чувствам и в этот раз не суждено быть взаимными.

Красивый молодой человек (отцу в тот момент на самом деле было не больше двадцати, но когда тебе семь, это кажется солидным возрастом).

– Не больше двадцати?..

Я мысленно прикинула и сопоставила сроки: двадцать да минус семь, да минус один…у меня зашевелились волосы на затылке. Да, наши предки не хуже нас знали толк в извращениях. Как это вообще можно захотеть двенадцатилетнего мальчишку, как бы не был он развит, умён и красив? А собственного сына?..

Надеюсь, неведомая Виргиния вращается сейчас в своём гробу и да не будет ей покоя.

– По лицу молодого человека легко было угадать, что видеть меня он не рад, а мне так хотелось завладеть его вниманием, привлечь его к себе. Мне он казался огнём в этой невзрачной и холодной зимней ночи. Я был бы рад, окажись он даже обычным клиентом. Но всё оказалось сложней и запутанней.

Наша чокнутая маман не придумала ничего лучше, чем всучить меня своему старшему сыну. Смешно, будучи взрослой женщиной, перекладывать ответственность на того, кого, собственно, ты сам ещё должен опекать по закону. Моему отцу на тот момент не было даже двадцати одного года, он был несовершеннолетним. Ему и за себя-то отвечать ещё учиться и учиться, а ему всучили ребёнка с букетом проблем.

Не тратя слов даром, Виргиния лаконично сообщила нам о нашем родстве.

– Забирай к чёрту своё отродье и убирайтесь оба прочь с глаз моих, – заявила она. – Не желаю видеть ни одного из вас.

– Да без проблем. Я по тебе точно не скучаю, а если ты его воспитывала по той же схеме, – отец мазнул по мне взглядом, – что и меня, не думаю, что пацан станет по тебе скучать.

– Здорово, что ты не отказался от этого выродка. Я больше не могу терпеть его присутствие. Он словно отравляет всё вокруг себя.

– Тебе ли бояться яду? – язвительно откликнулся он тогда. – А что касается «отродья» и «выродков»… дорогая, от плевелов не рождается злаков, а суке не породить волка. Мы те, кем ты нас сделала.

– Если бы в своё время у меня хватило ума понять, что представляет собой твой отец…

– Ради бога! Не начинай снова тянуть эту старую песню, мамуля. Отец оставил тебя столько лет назад, что вы вряд ли лица друга друга помните. Одно время я думал, что тебе нравится упиваться собственными страданиями, но теперь я поменял своё мнение.

– Мне кажется, ты готов сказать очередную гадость? За всю мою жизнь я от тебя и двух ласковых слов не слышала!

– Зато я-то их от тебя наслушался! – яда в саркастическом тоне только прибавлялась. – Я столько раз пытался найти тебе оправдание, даже не столько ради тебя, сколько ради себя – объяснить какие-то вещи в прошлом, чтобы можно было жить в будущем… ну, хоть как-то, более или менее нормально… но, как не изощрялся, куда денешься от правды.

– И в чём твоя правда? – выглядела Виргиния всегда аристократично и красиво, чтобы не творила.

Она знала это. Умела пользоваться своей красотой, как оружием. Но так уж сложилось, что ни одного из нас её красота ни грела и не радовала. Мы выросли рядом с этим чудовищем и у нас к нему развился иммунитет.

– Я давно понял, что ты не просто сумасшедшая, не просто стерва или сука – ты сумасшедшая стервозная течная сучка, но в детстве я думал, ты стала такой, потому что отец тебя бросил, предпочтя другую. Теперь я склонен думать, что он бросил тебя потому, что ты всегда такой и была, только по молодости лет ещё не успела проявить себя на всю катушку.

–Ты ничего обо мне не знаешь! Ясно?! Так что не смей меня судить!

– Это я-то? Ничего о тебе не знаю? – коротко хохотнул он тогда. – Я знаю о тебе если и не всё, то, поверь, гораздо больше, чем мне бы хотелось.

Замерев на ковре, стараясь слиться с обстановкой, чтобы меня не заметили и не заставили втянуться в ссору, я молчаливо наблюдал за их перепалкой.

Круто развернувшись, он пошёл к двери.

– Стой! – повелительно бросила ему вдогонку Виргиня. –Ты не смеешь просто так уйти! Ты должен забрать его с собой!

– Он мне не нужен. Нужно было лучше предохраняться, матушка! – каждое слово сочилось ядом и злостью.

–Тебе же было двенадцать! Я не думала, что ты можешь быть фертилен!

Мне захотелось зажать уши руками, чтобы не слушать всех подробностей.

– Ты ошиблась. Разбирайся с последствиями.

–Мне надоело вечно разбираться с последствиями того, в чём меня оставляют! Это – твой ребёнок, не смей вешать всё на одну меня.

Ральф остановился, меряя её глазами. Видимо, пытаясь понять, правда ли она настолько идиотка, или просто безобразно-наглая.

– Я была с ним первые семь лет его жизни, а сейчас – твоя очередь. Нельзя гадить без последствий.

– Как скажешь, мама. Но… не постесняюсь спросить, а куда ты предлагаешь мне забрать ребёнка? Ты вообще уверена, что мне есть куда его вести?

– Боги! Не нужно драмы, Ральф! Такие, как ты, всегда выкручиваются и приземляются на ноги, как кошки.

–За семь лет, как я ушёл, ты ни разу не поинтересовалась, как я живу, на что, чем пробиваюсь и что делаю?

–Элленджайты нигде и никогда не пропадут. Им всегда есть что предложить людям, – спесиво вскинула она голову.

– Действительно, чего заморачиваться? Когда я ушёл из дома, мне было тринадцать, и я был зрелой ответственной личностью.

Верно. Ты был ребёнком, и я ни о чём тебя не просила. Хотя мне нужна была помощь, и от поддержки я бы не отказалась. Но ты всегда был эгоистом, ты всегда думал лишь о себе! Не мог ведь не знать, что эти негодяи выперли меня из дома, лишив содержания и даже родной отец за меня не заступился.

– Ты достала всех. Даже самых терпеливых. Чему тут удивляться?

– Это всё случилось из-за тебя! Если бы эта дурочку, влюблённая в тебя, как кошка, не шпионила за нами, то ничего бы не случилось! Но эта маленькая похотливая тварь!..

– Хватит! –рявкнул на неё Ральф и мне показалось, он сейчас её ударит. – Ей было двенадцать – двенадцать! В этом возрасте влюблённость у девчонок вообще никак с сексуальностью почти не связана. И разве могла она подумать, что увидит то, что увидела?

– Она нанесла мне непопровимый вред.

– Это ты нанесла непоправимый вред психике маленького ребёнка.

– Ты что? Заступаешься за неё?

– Почему тебя это удивляет?

– Может быть, ты тоже был влюблён в эту маленькую нахалку с лживой ангельской физиономией?

– Под твою характеристику всех нас подогнать можно, но сама под неё подходишь в первую очередь. А что касается кузины Анжелики?.. Почему бы мне и не влюбиться в неё? Она красивая, милая, в ней есть аромат чистоты и невинности.

– Милый, ты не представляешь о чём говоришь. К чему тебе невинность? Что ты будешь с ней делать? – насмешливо протянула Виргиния.

– Марать и пачкать. Что ещё могут с чистотой делать такие, как мы – ты и я, мамочка?

Они стояли рядом, тяжело дыша. И между ними летали искры. Ненависти – огненной и горячей, как страсть. И это выглядело вполне чувственно.

Думаю, сделай Ральф тогда шаг вперёд, его бы никто не стал останавливать. Но он отступил.

И лицо Виргинии исказилось с такой силой, что ангельские черты не могли больше нравится – это была какая-то сатанинская, пугающая ярость. Я такой больше нигде и ни у кого не видел.

– Убирайся! Мне плевать, из какой канавы ты выполз и куда уползёшь, жалкий слизняк. И забирай этого урода. Если ты этого не сделаешь, клянусь, я вышвырну его за дверь, как котёнка! Ты меня знаешь, я не побоюсь взять греха на душу! Если бы могла, придушила бы вас обоих ещё в своей утробе…

– Подробности можно опустить. И какие ещё грехи, а главное – на какую душу? Если существуют на свете бездушные твари – одна из них передо мной.

– Не смей мне дерзить!

– Стесняюсь спросить, а что будет, если всё-таки посмею? – бросил он ей прямо в лицо.

– Убирайся! Убирайся из моего дома немедленно! Мразь!

– Как скажете, благородная дама, – процедил он сквозь зубы скорее со злостью, чем с сарказмом. – Пацан, ты всё слышал? Я готов подождать ровно две минуты, а потом за ситуацию не отвечаю.

– Что я должен сделать?

–Пойти со мной. Или остаться.

– Не то, чтобы мне оставляли выбор, но, хотя, я не против пойти с тобой.

Я быстро натянул верхнюю одежду и, утопая в сугробах, как собачонка, побежал за ним.

–Верхом ездишь?

Не слишком любезным голосом обратился он ко мне.

– Что?

Увидев перед собой красивого, белого коня с длинной гривой, словно из сказки, я почти утратил дар речи.

– Это твой? Какой красавец!

– Всё должно быть в гармонии.

Он легко поднялся в седло и протянул мне руку:

– Ставь ногу на мою и поднимайся в стремя.

Помню, как мы ехали по заснеженной улочке, дорогу с двух сторон окружали огромные сугробы, отливающие синевой, а за окнами домов переливались огоньки. И то чувство пьянящей лёгкости и свободы – я больше не буду каждый день встречать эту женщину, зависеть от неё. Я был в тот момент как никогда раньше близок к счастью.

Ральф замолчал.

У него был тихий, мягкий и словно укачивающий голос. Слушая его рассказ, я будто грезила наяву, видя перед собой образы, настолько живые, что это походило на просмотр сериала. Или, скорее, снов.

– Ты обманулся в своих надеждах? Твой брат и отец – он походил на свою мать?

– И да, и нет – это я про ожидания. И нет, Ральф не походил на мать. Он был сложным человеком и странно было бы, будь это иначе. Первое время мы жили в маленьком домике, когда я впервые его увидел, он показался мне пряничным домиком фей. В нём было теплее, чем в больших апартаментах Виргинии, и комнаты вдвое меньше, но всё же он был добротно выстроен, отлично хранил тепло. В нём были цветные витражи над входной лестницей, уводящей на второй этаж, к спальным комнатам.

Ральф был настоящим Элленджайтом и любовников, как и любовниц, у него было много, но он никогда не приводил случайных людей домой. Он никогда не продавал меня и не заставлял спать с кем-то за деньги. Ральф в первое время даже пытался покупать мне игрушки. Это было забавно, ведь во мне из детского оставалось только разве что рост да голос? Заметив мою склонность к музыке, он приобрёл белый рояль и скрипку, причём никакую-ни будь подделку, а от настоящего дорого мастера. Он любил живопись, сам прекрасно рисовал и обучал этому нас с братом.

– С братом? – встрепенулась я – Прости? У тебя был брат? Я что-то упустила?

– Да, у Ральфа был ещё один сын. Самое забавное, что отец назвал его в честь того, кого Виргиния так ненавидела, в честь своего отца – Винсентом. Не знаю, хотел ли этим выбесить нашу мать окончательно или в глубине души питал какие-то сентиментальные чувства, которым никогда не давал выхода. Но там или иначе, мой брат словно стал вторым изданием своего деда, бросившего семью ради цыганки, и на свободе сумевший сколотить состояние заново, построив новую империю, а я… я был отражением моего отца.

– А кем была мать твоего брата?

– Не знаю, – пожал плечами Ральф. – Отец говорил о ней очень мало, можно сказать – почти никогда.

–Почему?

–Как я могу ответить на твой вопрос, если сам почти ничего не знаю?

– Но ты ведь не мог не думать о том, кем была мать твоего брата?

– Почему я должен был думать об этом? Мне было всё равно. Хотя, судя по его смуглой коже, чёрным глазам и огненному темпераменту, она могла быть испанкой, может быть, итальянкой, не исключено, что латино. Что уж там у них с отцом случилось? – Ральф пожал плечами. – Возможно, она умерла при родах, в те годы это было не редкость; может быть, бросила ребёнка, так как была слишком молода, чтобы воспитывать его сама. Ральф тоже был молод, но оказался вынужден заботиться не только о себе, но и о нас.

– Он справлялся?

– Откровенно говоря – не знаю. По теперешним меркам премии «Отец года» ему бы точно не дали.

Я попыталась представить себе любого, даже семи пядей во лбу, двадцатилетнего пацана в двумя детьми на руках и без копейки содержания со стороны. Впрочем, Виргиния правильно заметила – Элленджайты всегда найдут, что продать и где отыскать деньги.

– Он заботился о нас. У нас была еда, кров и одежда, даже нянька и гувернёр. Правда, рано или поздно дело заканчивалось очередной интрижкой – для него мимолётной, чаше всего по пьяни или под кайфом, а для них – разбитым сердцем и расчётом. Так что люди в нашем доме менялись.

Он занимался нашим образованием. Нас учили читать, писать, латыни, музыку я уже упоминал, фехтование и верховая езда, танцы, стихосложение, рисование, цикл естественных наук. В свои «светлые» дни он был само очарование. И с нами – в том числе, хотя большей частью старался держаться отстранённо, не приближая и не отдаляя нас от себя, передавая полномочия третьим лицам.

Для меня он был чем-то вроде бога. Я старался как мог заслужить его доверие, мне хотелось, чтобы он любил меня, но… не я был его любимым сыном. Это вполне понятно, учитывая мою предысторию. Винсент был для него просто ребёнком, а я – ребёнком-уродом, чем-то, что изначально не имело право на существование, но раз появилось, то выкинуть за борт неправильно, не гуманно. Он словно видел во мне отражение самого себя – той части, которую он не любил, не принимал и, быть может, стыдился.

С «светлые» дни это почти никак не проявлялось, зато разница в отношении ко мне и Винсенту становилась более, чем заметной, когда над нашим домом восходила Тёмная Луна.

– Что ты под этим подразумеваешь? – уточнила я.

– Жизнь отца разделялась на периоды, когда он держал своего внутреннего зверя под контролем и тогда всё шло относительно неплохо, и на время, когда его «тёмное» я брало вверх. Тогда полубог, которого я любил в нём, исчезал и вместо него оставался жить демон – жестокий, не знающий жалости ни к себе, ни к другим.

– В такие периоды твой отец становился похожим на моего?

– Нет, – резко мотнул головой Ральф. – Он не убивал людей и не насиловал собственных детей. Но избивать мог – до полусмерти. Только когда был пьян или под кайфом.

– Хочешь сказать, что в его садистских наклонностях не было сексуального подтекста?

– Если бы он был, что мешало ему пойти дальше? Нет, Сандра. Это была не похоть – чистой воды ненависть, самобичивание. Он никогда не трогал Винсента – только меня. Для него я был чем-то собственного продолжения, с которым можно не церемониться. Приходя в себя, он обычно сожалел. И, если сравнивать то, через что мне приходилось проходить в раннем детстве ради денег, это было сущим пустяком. И в половину не так мучительно – физически, я имею в виду. Но для меня болезненно было осознавать его ненависть к нам обоим – к себе, и к нему.

Так мы и жили какое-то время. Может быть два года, может – три, я уже точно не помня. Соперничество за любовь отца и разные природные склонности рознили нас с братом, отношения у нас с Винсентом были сложные и неровные. И всё же, по-своему, это были лучшие годы нашего существования.

– Потом случилось что-то грустное? – вздохнула я.

Хотя, если подумать, история и до этого особенным весельем не отличалась.

– В какой-то мере, – кивнул Ральф. – Отец то и дело ввязывался в различные авантюры: сомнительные любовные истории и интриги, дуэли и просто кабацкие драки. И в какой-то момент не поладил с кем-то из крупных хищных рыб. Его бросили за решётку, а на с братом – вышвырнули на улицу, где пришлось вспомнить старые навыки выживания. Это помогло продержаться на плаву, но нашей целью было вытащить его из тюремных застенок. А для того, чтобы справиться с этой задачей, смазливой физиономии и пробивной наглости мало – нужны были связи. Попытавшись найти богатых покровителей, способных ради нас пойти на такой подвиг и потерпев ожидаемое фиаско, мы поняли, что придётся отбросить гордость и обратиться за помощью в родовое гнездо.

Так мы и оказались на пороге Хрустального Дома, с протянутой рукой.

– И как вас приняли?

– Сносно. В нашем случае ДНК-тесны не нужны, чтобы доказать принадлежность к роду как таковому. А своих Элленджайты никогда не бросали. К тому же, она выгнула Виргинию, а её сына считали больше жертвой, чем злодеем и были в этом правы.

В общем, всё уладилось довольно быстро. Связи, деньги и именитая фамилия творят чудеса. Отца выпустили, не прошло и двух недель после того, как мы с братом вернулись, так сказать, в лоно семьи. Нечаянно отыскавшегося члена семьи приняли с распростёртыми объятиями, лишь слегка пожурив.

А мы с Винсентом могли осязаемо ощутить разницу между обычным достатком, в котором проживали раньше и неописуемой роскошью нашего нового дома. И всех тех благ, что несло с собой нашей новое положение.

Мы могли делать абсолютно всё, что пожелаем – границ и рамок не было. Люди здесь имели ровно ту стоимость, что за них платили. Прислуга была чем-то вроде теней, существующих для нашего удобства. Холостыне члены нашей фамилии по совместительству использовали горничных как свой гарем. Обычно девушки не возражали – молодые и красивые господа щедро одаривали избранниц подарками, повышением жалования и удовольствием. К тому же, как это часто водится у девушек, возможно, в сердце своём они вынашивали мечты не только об одной случайно ночи и вряд ли понимали, что были чем-то вроде правой руки, снимающей напряжения.

Тут были неважны их лица, характеры, личности – они были чем-то вроде резиновых кукол.

Отношения с теми, кто стоял на одной социальной лестнице, расценивались как увлекательное приключение. Причём – с риском. По законам тех времён, если благородная девушка беременела или хотя бы могла доказать факт утраты невинности, джентльмен обязан был жениться. Оскорбление честного имени каралось дуэлью.

– И чем рисковали Элленджайты? Средневековой пулей их точно в ад не отправить, – с презрением проговорила я.

– Верно. Нет чести в драке с тем, кто заранее тебя слабее. Интересен сильный противник. Наша жизнь походила на бесконечный поиск оригинальной, интересной, достойной жертвы. Соблазнение было чем-то вроде дуэли, а обладание позволяло пополнить коллекцию. И каждый раз, увлекаясь кем-то ты думаешь, что это может быть навсегда, что это позволит заполнить душевную пустоту, но чужое тепло прогорало, как в топке, жажда обладания теряла новизну и всё начиналось сначала.

Как в случае с любым пороком, чем дальше, тем выше градус, тем больше доза, тем выше риски. Найти кого-то, кто обладал высокими принципами, опутать сетью паутины из похоти, жажды власти и богатства, которые прилагались к нам, развратить, вовлекая в оргии, где стирались различия между мужским и женским, а игроки увеличивались согласно желаниям. Посмотреть утром, когда пламя прогорит на лоскуты того, что раньше считалось целомудренным и чистым, но редко, когда могло продержаться против нас хотя бы месяц.

– Так это была игра?

– Да, игра. Иногда заранее делались ставки, как на бегах. Иногда она велась в тени, вдали от любопытных глаз. Но это была всего лишь на всего игра.

– Ты понимаешь, что подобные признания не дают тебе бонусных очков? И что они отвратительны?

– Как и я сам? Конечно, понимаю, Сандра. Но раз уж я взялся исповедоваться, нужно быть честным.

– Надеюсь, тебя заставили заплатить за твоё легкомыслие?

– Конечно. Я до сих пор плачу. Во чтобы ты не играл, каким бы мастером себя не мнил, но всегда находится шестёрка, которая бьёт туза. Кто-то, кто играет лучше тебя.