Текст книги ""Фантастика 2025-5". Компиляция. Книги 1-22 (СИ)"

Автор книги: Анджей Ясинский

Соавторы: Василий Горъ,Екатерина Оленева,Олли Бонс
сообщить о нарушении

Текущая страница: 161 (всего у книги 349 страниц)

Глава 22. Разговор по душам

Не знаю, что такого сказал Миарон Файеру, но нам не мешали уходить.

Дом, в которой меня привёл мой зверь, был роскошным: фонтаны во дворе, скульптуры на крышах, цветы в огромных вазонах на лестницах. И конечно же, любимые, дорогие, разлюбезные его сердцу во все времена занавески.

Круглую кровать со всех сторон окружала разлетающаяся от малейшего дуновения, органза. Непрактично, странно, красиво. Словом, вполне в духе Миарона.

Пламя, отражающееся в окнах, и нас заставило гореть.

Мы были словно два школьника, сбежавших от взрослых несмотря на обещанный им, вполне возможный нагоняй.

Его страсть могла соперничать с яростью.

Она могла бы причинять боль, но… не причиняла.

Каждый раз позволяя себе упасть к Миарону в объятиях я словно ступала на тонкий лёд, рисковала, боялась чего-то. Как неопытный птенец боится расправиться крылья и лететь, но сделав шаг в небо замирает от восторга, так и я, сопротивляясь своим желаниям, боясь собственных чувств, очередного предательства и боли, всё же уступала искушению и… летела.

Летела, задыхаясь от блаженства, замирая от неги. Таяла, как тает снег под лучами солнца, чтобы вместе с талой водой ожить вновь в нескончаемом круговороте жизни.

В страсти, как в полёте, страшно взлетать и приземляться.

Страшно разомкнуть объятия и посмотреть в лицо тому, в чьих руках познал блаженство.

– Пожар гасят? – спросила я, делая вид, что марево за окном меня интересует больше, чем то, что было сейчас между нами.

– Любой огонь гаснет рано или поздно, – зевнул Миарон, сверкнув острыми кошачьими клыками.

Я украдкой бросила на него взгляд, пытаясь понять, специально он это сказал.

Или просто не подумал, каким образом можно истолковать его слова.

– Ну, не дуй губы, моя милая, – привлёк он меня к своей груди. – У тебя для этого нет ни малейшего повода.

Я позволила себе не сопротивляться уверенным рукам.

Пальцы Миарона играли моими волосами.

Я слышала мерный, ровный стук его сердца.

– О чём ты думаешь? – тихо спросил он.

– О тебе.

– Как лаконично, – хмыкнул он. – А можно с подробностями?

Почему, когда чувства переполняют, когда хочется сказать так много, язык словно прирастает к гортани и слова замирают на губах?

Я совершенно не умею говорить о чувствах. То есть – совсем.

– Ты самая неболтливая из всех молчаливых женщин, что мне встречались за долгую жизнь. Порой, когда я гляжу в твои бездонные глаза, мне кажется, что за ним такой богатый внутренний мир, что в пору утонуть. Или сгореть?

Но бывают моменты, когда ты выглядишь совершенно бесчувственной, словно статуя из мрамора.

Каждый раз, когда я начинаю верить, что ты готова распахнуть душу, вновь натыкаюсь на ледяное молчание. Моменты, когда ты приоткрываешь дверцу в свой внутренний мир так редки, что невольно задаёшься вопросом: а не придумываю ли я всё то, во что хочется верить?

Что ты чувствуешь, Одиффэ? И чувствуешь ли ты хоть что-нибудь? Ведь даже на пике страсти ты безмолвна, словно немая.

– Разве не ты учил меня скрывать чувства?

– Я тебя такому учил? – искренне удивился он. – Правда? Ты ничего не путаешь?

– Может быть и путаю, – не стала спорить я. – Кто теперь разберёт?

Перевернувшись на живот, Миарон навалился на меня всем телом, прижимая к подушкам:

– Скажи, что любишь меня, – потребовал он.

– Зачем?

– Хочу это от тебя услышать. Ну же?

Я покачала головой.

– «Нет» – не любишь. Или «нет, не скажу».

– Не скажу.

– Почему?

– Язык не поворачивается.

– Всё настолько плохо? Что в этом сложного?

– Ты будешь считать, что имеешь надо мной власть.

– Я и так знаю, что имею над тобой власть. С первого дня нашего знакомства и, смею предположить, до последнего вздоха одного из нас. От души надеюсь, что буду первым. Ну, давай, попробуй. «Я тебя люблю», – давай. Это несложно.

Я вдохнула воздух, покорно намереваясь выполнить его требования.

Но… не получалось.

– Чтобы я не чувствовала, если я скажу вслух эту пустую банальность, она прозвучит фальшиво!

– Я жажду услышать, как ты фальшиво произнесёшь пустую банальность.

Я хотела сказать. Правда. Я чувствовала, что он дорог мне, но… слова застревали в горле, не желая рождаться, будто я и впрямь онемела.

Я боялась, что Миарон придёт в ярость, но он смотрел задумчиво, почти с жалостью.

– Неужели это так страшно? Говорить нежные слова? Прикасаться к тому, кого любишь? Чего ты боишься?

– С тобой?

– Ну?..

– Ничего. Просто это стало как тень.

– Ты хоть детям своим когда-нибудь говорила, что любишь их?

– Зачем? Что они, без слов не знают, как много значат для меня? Больше самой жизни. Я готова тысячу раз умереть за каждого из них.

– Но ты хоть раз говорила им об этом? Целовала на ночь?

– Нет. У меня не было такой возможности! Да и так не принято.

– Бедная ты, изувеченная девочка. Что мы все с тобой сделали?

– Ты больше других.

– Не больше, – пожал он плечами. – Но и не меньше, к сожалению. Ты всё ещё ненавидишь меня?

– Моя ненависть к тебе умерла пятнадцать лет назад. В той комнате, в которой я похоронила…

Отблеск давних пережитых страданий до сих пор давал о себе знать.

– Что – похоронила?

– Думала, что тебя. А выходит саму себя. Я тогда словно закаменела. Во мне что-то сломалось. Ты виделся мне вечным, как ночь, что рано или поздно приходит на смену дня. Порочный и сильный – бессмертный. Я так привыкла обвинять тебя и ненавидеть, что, когда тебя не стало, в душе образовалась пустота.

– Но я здесь. По-прежнему порочный и сильный. И, клянусь, мой Красный Цветок, я буду не я, если прежний огонь не запылает в тебе с новой силой.

Я вздохнула, отворачиваясь.

– Скажи, чего ты хочешь? – с мягкой вкрадчивостью промурлыкал он.

Так же мягко кот подкрадывается к ничего не подозревающей мыши.

– Чего может не хватать королеве, облечённой власть? Женщине, одним взглядом способной обратить в пепел половину города?

– Ну, насчёт последнего ты явно преувеличиваешь, – передёрнула я плечами. – А чего может не хватать? Свободы. Меньше, чем у королев её, наверное, даже у рабов нет? Жизнь рабыни мало кому интересна, а на королеву с утра до вечера направлено пристальное внимание многих.

Очень хочется проснуться и не увидеть перед собой подобострастные мины фрейлин. Встать, когда захочешь, одеться, как в голову придёт, и делать что-то не по регламенту, а от души. Не чувствовать постоянную тяжесть тиары. Ты когда-нибудь носил корону?

– У нас, метаморфов, короны не в ходу. Лишь диадемы из серебра.

– Парадная корона весит больше двух килограмм. А уж платье с золотым шитьём! Носить всё это чистая пытка. Конца ей не предвидится.

– Ты не хочешь быть королевой?

– Это смешно? Да, не хочу. И никогда не хотела.

– Смешно? Только не мне. Я-то, на самом деле, очень хорошо тебя понимаю. Если помнишь, я тот, кто безответственно сбежал от счастья занять престол в Синих Горах? И никогда об это не пожалел.

– А как же долг?

– К счастью для себя (и к сожалению, для других) я признаю только те долги, которые взял на себя сам. Я делаю только то, что хочу. И таким намерен оставаться впредь.

– Это-то меня в тебе и пугает, – со вздохом призналась я. – Как можно доверять человеку, не признающему обязательств? Сегодня ты хочешь меня, ты со мной очень мил. А завтра? Когда новизна приестся, позолота поблёкнет? Что будет завтра?

– Я знаю тебя достаточно долго, чтобы любая позолота стёрлась. Это если допустить, что она хоть когда-то была.

– Я не знаю тебя. Совершенно. Не понимаю, что тобой движет. А не понимая, я не могу чувствовать себя в безопасности, расслабиться. Ты сегодня ласков и нежен, а завтра? Кто предскажет, какой каприз завладеет тобой?

Брови Миарона сошлись на переносицей:

– Что ты хочешь, чтобы я ответил?

– Я хочу, чтобы ты сумел убедить меня, что на этот раз любовь стоит того, чтобы за неё бороться.

– На этот раз?

Я, не сморгнув, выдержала его взгляд.

– Да. В прошлый раз за эту иллюзию я заплатила очень дорогую цену. Боюсь, столько во второй раз у меня попросту не найдётся.

– Любить страшно, да? – сощурился чёрный кот и в его глазах мне мерещился вызов.

– Да.

– А жить без любви не страшно?

– Мне – нет. Я привыкла. Я не хочу любить.

– Но?..

Миарон вопросительно глянул на меня.

– Что – но?

– Но ты меня уже любишь. Как и я – тебя. Не то чтобы я выбирал это.

Если бы выбор зависел от меня, я бы выбрал в предмет страсти какую-нибудь улыбчивую, ласковую маленькую дурочку, нежную, любящую готовить и вязать. Не буду вдаваться в подробности портрета. Он не нов. Его предпочитает большинство мужчин. Коротко о главном – женщина не должна доставлять проблем.

А ты, моя огненная ведьмочка, ходячая головная боль.

С первых же дней, как свалилась мне на руки, в прямом смысле слова, до сегодняшнего дня, ты не приносила ничего, кроме боли.

Удивлена? Да-да! Так и было.

Ты всегда рассматривала историю с одной стороны, где я измывался над тобой, принуждая убивать, потом сам убил Дэйрека.

Заставил твоего драгоценного Эллоиссентра изменить тебе со мной.

А закончил ещё хуже, чем начал: похитил тебя у мужа, шантажируя сыном, принудил переспать со мной и бросил. Да ещё прихватив в качестве трофея твоего первенца.

И ведь не поспоришь. Факты вещь упрямая.

– Я никогда не винила тебя в том, что ты заботился об Лейриане.

– А ты уверена, что я хорошо о нём заботился? – с сарказмом протянул Миарон, зло блеснув глазами. – Тебе ни разу не приходило в голову, что я воспитывал его приблизительно в той же манере, в какой обращался с другими моими воспитанника? Что наши отношения могли быть не столь уж отеческими? Не представляла его себе в той же позе, в какой когда-то видела в моих объятиях его отца?

– Замолчи!

– Хочешь сказать, что ни разу не задавалась этим вопросом? Интересно, сколько раз ты прокручивала его у себя в голове?

Подобравшись, как кошка перед прыжком, я безотрывно глядела в его невозмутимое, как у древнего идола, лицо.

Недоброе, тёмное, насмешливое.

– Зачем? – выдохнула я.

– Что – зачем? – вопросительно изогнул он бровь.

– Зачем ты заговорил об этом? Чего ты добиваешься? Почему ты ведёшь себя так всякий раз, как только я начинаю думать, что у нас могло бы что-то получиться?

– Потому что у нас ничего не получится, пока мысли, подобные тем, что я озвучил, бродят у тебя в голове. Ты ведь думала об этом?

Какое-то время мы молча играли в гляделки.

Я не отводила взгляд. И ничего не говорила.

– Ну конечно же думала? – его улыбка была полна сладкого яда. – Почему же не спросила? Мол, так и так, дорогой мой, скажи мне как на духу, как на исповеди, спишь ли ты с моим сыном или у вас платонические отношения? А? Молчишь? Что же ты всё время молчишь?!

– Потому что не уверена, что смогу выслушать правду.

И снова его взгляд, как острый осколок стекла, врезался мне в лицо:

– То есть ты уверена, что ответ положительный? – пропел он, но за этой мягкостью, мне хорошо помнится, раньше всегда следовала буря.

– Нет, не уверена! Если бы я была уверена, я бы сейчас тут с тобой не разговаривала. Я бы ни за что тебя к себе не подпустила! Я верю, что, может быть, ты и не был идеальный наставником, но всё же ты был добро к моему сыну!

Но, Миарон, я допускаю и то, что всё могло быть. Ты не признаёшь ни границ, ни морали.

– Если допускаешь такую мысль, милая, что ж прячешь голову в песок? Ускользаешь от правды?

И снова наши взгляды скрестились. Словно два клинка.

– Ты этого не делал, – выдохнула я.

– Уверена?

– Нет, не уверена. Но я знаю. Я чувствую. Ради нас обоих – меня и моего сына… нет.

– А говоришь, что не знаешь меня? Всё-то ты знаешь, мой огненный Красный Цветок. В глубине души ты всегда знала, как много для меня значишь. И да, все эти годы, заботясь о твоём сыне я находил смысл жизни и для себя – сначала заботясь о Лейриане ради его матери, потом – уже ради него самого.

– Ты полюбил его?

– Наверное, родного сына я любить больше не мог. Признаюсь, иногда приходила мысль дать о себе знать. Прислать весточку о том, что с твоим сыном всё хорошо. Но что последовало бы дальше? Ты не устояла бы перед искушением навестить нас. Сиобрян, безотрывно за тобой следящий, выйдя на наш след – кто знает, как бы он поступил и что сделал? Ради безопасности мальчика я предпочёл затаиться. И если бы не его дикая выхода, наверное, мы встретились бы ещё позже. Я рад тому, как всё повернулось между мной и тобой. Но мне горько от того, что мальчишка, в которого я вложился как в никого другого, повёл себя в итоге как последняя свинья.

Сердце моё при этих словах болезненно сжалось.

Даже не знаю, кого их них двоих мне было жальче, но я почувствовала себя виноватой.

Я ведь весьма поспособствовала сближению Эла с сыном.

И Миарон прав – одной из причин этого стало то, что я подозревала его в том… в чём подозревала.

Положив ладонь на его руку тихонько сжала, безмолвно извиняясь.

Он ответил на пожатие, показывая, что принимает – сочувствие ли? Извинения?

– Что поделать? Он такой же, как его отец.

Миарон засмеялся.

Смех его звучал резко.

Я бы даже сказала, издевательски.

– Как его отец? Ой, ты меня насмешила! Одиффэ, милая моя девочка, рискну твои расположением, но скажу правду: в этом он куда больше походит на свою мать.

Я нахмурилась.

– Разве, подобрав тебя с улицы, я не заботился о тебе?

– Заботился? – фыркнула я.

– Ну да. А что? Ты в чём-то испытывала нужду? Может быть я морил тебя голодом? Избивал? Насиловал?

– Нет. Меня ты не насиловал, но…

– Но?

– Но к другим ты не был так добр. Я видела тебя с Дэйреком…

– Ты видела, как я его насиловал?

– Не ставь всё с ног на голову! По-твоему, твоё поведение было нормальным?

– Я был у себя дома и вёл себя так, как считал нужным. Я ни к чему Дэйрэка не принуждал. И тогда, заметь, ничего тебе не обещал. И если бы ты спала спокойно в своей кроватке, а не совала нос, куда не положено, жилось бы тебе совсем неплохо.

– Твоя любовь к мальчикам одна из причин по которой я до сих пор предпочитаю не сходиться с тобой слишком тесно. Возможно эта причина станет решающей чертой, что придётся подвести под тем, что ты называешь нашими отношениями, – жёстко сказала я, взбешённая тем, каким легкомысленным тоном он поднимает больную для меня тему.

– Я не испытываю особой любви к мальчикам.

– Да что ты говоришь? – пришёл мой черёд смеяться. – Прости, но твоё заявление неубедительно.

– Но это правда, – развёл Миарон руками.

– Я видела тебя с твоими мальчиками. И ещё не забыла твоих признаний.

– Но ты не видела моих девочек. Уверяю тебя, их, за мою весьма долгую жизнь, было в разы больше. Не хочу оправдываться. Да и как это сделать? Что было то было. Прожитого ни вернуть, ни исправить. Можно постоянно оборачиваться назад, растравливая свои обиды. Но к чему?

– Ты убил Дэйрека! Ты оторвал ему голову! И сунул мне в руки!

– Заколару мне голову тоже пришлось отрезать. Помнишь? Но ты отчего-то не ставишь мне это в вину? Зато от голов Дэйрека в глазах рябит и ушам больно. Надоело! Лучше давай вспомним Таниту? Почему ты не напоминаешь мне о ней всякий раз? Почему носишься только с одной оторванной головой? Хотя, конечно, понимаю, почему Заколара ты мне охотно прощаешь. Но – Танита? Не хочешь почтить её память, вряд ли светлую, разразившись гневной тирадой в мою сторону?

– Это другое. Танита пыталась тебя убить. Ты защищался… это я могу понять. Дэйрэк…

– Дэйрэк, к твоему сведению, тоже пытался меня убить. Не знала? Теперь знай. Маленький паршивец, живущий за мой счёт, исподтишка, гаденько пытался свести со мной счёты. Он не делал попыток меня прирезать, как это сделала ты чуть позже (это я, возможно, ему бы и простил). Молодость, вспыльчивость, первая любовь, к слову сказать, к подвигам его и подтолкнувшая.

Но он попытался меня отравить. Мне показалось это подлостью. Я обиделся и немного вышел из себя.

– Немного?..

– Вспыльчивость и импульсивность мой грех. Каюсь. Ты должна меня понять. Ведь ты избыточной кротостью нрава также не страдаешь. Предлагаю уже похоронить ту несчастную голову. Пусть покоится с миром. Мертвое – мертвым, живое – живым.

У нас с тобой есть два пути: бесконечно капаясь в обидах вести войну, меряясь силой характера с переменным успехом. Учитывая, что молодость у нас длится долго, жизнь – и того дольше, развлекаться можно почти бесконечно, множа обиды и неудовлетворённость жизнью.

А можно пойти другим путём. Попытаться не бороться, а соединиться; не воевать, а любить и тем самым стать чуточку лучше, чем мы оба были раньше.

– Я бы хотела этого. Но разве такое возможно?

Лицо Миарона вновь омрачилось:

– Что нам помешает?

– Мой сын. Король Риан. Он никогда не позволит мне жить так, как я хочу. Я по-прежнему останусь в плену у короны. С той лишь разницей, что с Сиобряном я могла бороться, а с сыном… я никогда не пойду против него. А он не примет моей связи с другим мужчиной.

– Это истинная причина? Или отговорка?

– Ты меня знаешь. Я никогда не искала отговорок.

– Если я решу эту проблему? Если твой сын сам согласится отдать тебя мне, ты примешь наш союз?

– Это невозможно.

– Для меня не существует слово «невозможно» если я чего-то хочу! Ответь на вопрос, Одиффэ. Если бы не твой сын, согласилась бы ты стать моей женщиной? Моей женой?

– Женой?.. Я была бы счастлива, если бы Риан принял нашу связь. На то, чтобы он разрешил мне снова выйти замуж и речи быть не может.

– Ошибаетесь, сударыня. Ни один нормальный сын не хочет видеть свою мать в роли чьей-то игрушки. Но взрослые сыновья могут смириться с мыслью о том, что матери нужен мужчина, способной заботиться о ней.

– С Рианом это не получится. Как ты планируешь добиться от него согласится?

– Не твоя забота. Если твой сын согласится на наш брак, ты будешь рада? Ты хочешь видеть меня рядом с собой? Разделить со мной долгие дни и ночи?

– Ты хочешь, чтобы я ответила тебе прямо сейчас? Но это безумие.

– В том и смысл. Я не хочу, чтобы ты думала – я хочу знать, что ты чувствуешь. Когда любишь человека, не о чём долго думать. Ты готов преодолевать трудности, лишь бы быть рядом с тем, кто тебе дорог. А когда не любишь… я хочу от тебя всего, Одиффэ. Или ничего. Я столько раз предлагал тебе одно и тоже, раз за разом получая отказ. И на этот раз я приму его. Если ты так захочешь. Решение за тобой.

– У меня сотня причин сомневаться в тебе и твоих предложениях. Но… с тобой лучше, чем без тебя. Так что – да! Если сумеешь уладить дело миром с Рианом, я пойду за тобой куда скажешь.

– Отлично! Осталось только сказать ту простую фразочку, с которой начался наш чудесный разговор.

Я непонимающе на него посмотрела.

Миарон ухмыльнулся:

– Ладно. Хорошо. Тебе сложно, я понимаю, так что начну первым. Одиффэ, я люблю тебя.

Ты пришла в мою жизнь тогда, когда она не имела никакой цены, а во мне самом не осталось ни клочка света. Я потерял всё: уважение тех, чьим мнением дорожил, друзей, родину, возлюбленную, дочь. Хуже всего, что тогда я потерял и самого себя.

Всё в мире виделось бессмысленном и полным лжи. Я топил остатки разума в вине и веселящих травах.

Я был уверен, что ни одна женщина никогда не войдёт больше в мою жизнь. Мне хотелось располосовать их лживые лица острыми когтями – мне все лица хотелось тогда содрать с костей.

В то время секс был не отделим от боли, но бить женщин мне всегда претило.

Убивать – это да. Но бить?

Поэтому моими многочисленными спутниками становились мальчишки, случайные юноши. Для меня они не были полноценными людьми – бледные тени, скользящие в гаснущем от крови, боли и алкоголя сознании.

А потом появилась ты, испуганная девочка с кукольным лицом и не детскими, жуткими глазами.

Сначала я увидел в тебе призрак дочери, что сгинула в лабиринтах точно таких же улиц, пусть и в другом городе.

Я захотел спасти одну душу, раз уж не мог спасти другую.

Только к тому времени я успел уже так опуститься, что не различал грани между пороком и добродетелью, болью и наслаждением, добром и злом. И вместо того, чтобы помочь, я заставил тебя опуститься туда, где пребывал сам.

Мне казалось, что сытной пищи и кровли над головой маленькой нищенке, подобранной мной с улицы, должно быть достаточно.

Для неё и это благо.

Теперь уже не могу точно сказать, когда ты начала значить для меня чуть больше, чем ничего.

Поначалу было просто приятно видеть твоё хорошенькое личико. Потом меня заинтересовала твоя странная молчаливость.

Женщины, которых я знал, всегда были болтливы. Они все чего-то хотели, о чём-то просили, капризничали, ругались, смеялись.

А ты – молчала. И убивала. Спокойно, точно, совершенно равнодушно. Как будто сама была ножом, без человеческих чувств, переживаний, мыслей.

Ты ни разу не колебалась. Не сопротивлялась. И твоё лицо оставалось столь же безмятежным, как лицо куклы, сидящей на каминной полке.

Вот тогда я тобой и заинтересовался.

Мне хотелось тебя расшевелить, заставить проявить хоть какие-то эмоции.

Но – тщетно.

На спарингах, в каком темпе тебя не гоняй, ты никогда не просила о пощаде. Либо молча дралась, либо так же молча падала в изнеможении.

Какие бы сложные задания тебе не предлагались, ты старательно, чисто, бесчувственно выполняла всё.

Идеальная внешность. Бесстрашие, какое не у каждого мужчины встретишь. Ни малейшего проявления женственности – кокетства, желание нравиться, ни тени вожделения, как ни старался я тебя заинтересовать.

Ты была твердым орешком. Интересной задачей. Вызовом, на который я не мог не ответить.

Я и сам не заметил, как жизнь, до твоего появления тёмная, как могила, засветилась красками, пусть те и был багровых цветов.

Я нисколько не сомневался, что смогу заинтересовать молоденькую неискушённую девочку. В конце концов, на моём счету было столько побед!

Но ты и здесь оставалась такой же бесчувственной и холодной.

Тебя не интересовали ни музыка, ни поэзия. Книги, что ты читала, имели точное прикладное значение.

Временами я начинал думать, что ты попросту глупа, но факты говорили об обратном.

Признаться, твоя попытка натравить на меня Дэйрэка застала меня врасплох. Но я не придал этому серьёзного значения, как оказалось – зря.

С упорством и последовательностью, так тебе свойственными в любом начинании, ты исхитрилась посадить мне на хвост Чеаррэ, от которых я предпочитал держаться подальше, по опыту зная, что значит столкнуться с ними на узкой дорожке.

А потом последовала та сцена, во время которой ты сделала вполне серьёзную попытку меня убить.

Я до конца не верил, что у тебя хватит сил…

– У меня и не хватило, – вздохнула я. – Я не смогла тебя убить.

– Но ты хотела. Меня это огорчило. А ещё больше то, что ты сбежала. Я потерял тебя из виду до тех пор, пока Заколар не притащил тебя ко мне, бурча себе под нос что-то о древних проклятиях и демонах.

Потом, как я понял, ты влюбилась в этого пустого мальчишку. Вцепилась в эти свои чувства с упрямством бульдога.

И до сих пор призрак этой любви живёт в твоём сердце.

– Это только призрак, Миарон.

– Любовь к тебе словно нож в сердце, Одиффэ. Она причиняет боль, а вытащить нельзя, потому что вместе с ней уйдёт жизнь.

Ты мой свет. Жестокий, беспощадный свет. Наверное, другого я своей жизнью не заслужил. Но мне иного и не нужно. Я люблю тебя. Только тебя одну.

Я прижала ладонь к его горячей груди, чувствуя, как бьётся в ней сердце.

Сильно, быстро.

– Я не знаю, любовь ли то, что ты заставляешь чувствовать меня к себе. Но знаю точно – ненавидела ли я тебя, боялась ли, хотела, – ты никогда не оставлял меня равнодушной.

И, как не сопротивлялась я своим чувствам, глупо отрицать ту связь, что возникла между нами с первого взгляда. Это не просто похоть, и это, наверное, не совсем любовь. Ты словно часть меня. Хочу – не хочу, это так.

– Ты сказала не то что я хотел от тебя услышать.

– Ох, Миарон… эти слова так часто повторяли, что они не много значат.

– И всё же? – настаивал он.

Я вздохнула.

И выдохнула:

– Люблю тебя.