Текст книги ""Фантастика 2025-5". Компиляция. Книги 1-22 (СИ)"

Автор книги: Анджей Ясинский

Соавторы: Василий Горъ,Екатерина Оленева,Олли Бонс
сообщить о нарушении

Текущая страница: 209 (всего у книги 349 страниц)

– Ты получишь – меня. По-крайней мере, думаешь, что получишь. Но Кэтти – та черта, которую ты не должна переходить, иначе… я не прощу ни тебя, ни себя.

– Я поняла, брат. И приняла. Я знаю, что при всей твоей мягкости и кажущейся слабохарактерности, в некоторых вопросах ты стоишь до конца, не отступая. Давить на тебя в таком случае себе дороже. Я ведь не забыла, чем кончилось наше противостояние в прошлый раз и не решусь потерять тебя – снова. Получишь ты свою Кэтти. И её, и новую жизнь. Но согласись, что будет несправедливо отдать тебе всё, ничего не оставив взамен себе?

– Не понимаю…

Она обошла меня, кружась, как акула перед нападением, только с грацией и мягкостью, акулам несвойственным – Снежная Дева, парящая в лунном свете.

Зловещий потусторонний дух.

А через мгновение я закрыл глаза, чувствуя, как её руки обнимают меня со спины, как её мягкая груди прижимается ко мне – теплая, горячая. Нет, не дух и не ангел – плоть.

Плоть жаждущая и берущая, горячая, требовательная, одинаково способная как к наслаждениям, так и к страданиям.

– Ты знаешь, чего я хочу, Альберт.

От её шепота по телу побежали мурашки, голова начала сладко кружиться, как будто по венам уже струился дьявольский героин.

– Того, чего всегда хотела – вернуть Ральфа.

Наваждение рассеялось, как сон, я высвободился из её объятий, глядя на неё с сожалением и жалостью.

– Это невозможно.

– Возможно.

– Он мёртв уже больше чем сотню лет!

– Как и ты. Но ты же здесь, рядом? Стоишь, разговариваешь со мной, собираешься жениться? Я вернула тебя. И готова отпустить, раз ты так хочешь уйти. Но на прощание сделай мне подарок – помоги вернуть Ральфа.

Это казалось навязчивым бредом.

Но, с другой стороны, бредом не было. Ни черта не было! С самого начала Синтия, со свойственным ей одной, воистину, нечеловеческим упрямством и целеустремлённостью всегда шла лишь к одной цели.

С тех пор, как мы расстались много-много лет назад, ничего не поменялась. Она по-прежнему хотела иметь то, до чего было не дотянуться, что никогда ей не принадлежало – до Ральфа.

Всё с самого начала было во имя его.

Весь ужас, и долгие годы ожидания, поиски научных и мистических решений, вся многоходовка, в центре которой по-прежнему был он.

Она могла вернуть его сразу. Первым. Но без меня ей было его не удержать. Я по-прежнему был обречён служить одновременно и удавкой, и поводком, и проводником.

– Невозможно, нет, – решительно покачал головой я. – Оставь его уже, наконец, в покое. Партия сыграна, Синти!

– Я желаю сыграть ещё раз.

– Он никогда тебя не любил! – не выдержал я. – Ты знаешь это! В прошлый раз ты испробовала всё, что могла, но ничего не изменила. Отпусти то, что не твоё. Просто начни жизнь сначала и – живи. Я не понимаю, Синти, зачем?! Зачем воскрешать всю эту боль? Весь этот кошмар и грязь? «Пусть мёртвое прошлое хоронит своих мертвецов!», – помнишь?

– Мне нужен Ральф, Альберт. И если ты откажешься мне помочь его вернуть, то и свою драгоценную Кэтти ты тоже не получишь!

Сердце моё забилось сильнее:

– Что ты с ней сделала?

– Да ничего, не волнуйся! Обычный летаргический сон. Безопасно, как в вакууме. Практически никаких угроз, кроме самой маленькой: не проснуться.

– Ты не посмеешь так со мной поступить! Ты обещала не причинять ей вреда!

– И выполнила своё обещание – она невредима. И вообще, если бы ты не притащил её сюда сегодня с собой, у меня не было бы возможности использовать её против тебя, как оружие.

– Ты верна себе, дорогая сестра! Как всегда, во всём случившемся у тебя виноват я?!

– Но ты и правда виноват, – рассмеялась Синтия. – Если бы не был таким сластолюбивым слабаком, я не могла бы тобой легко манипулировать и всё, совершенно всё, было бы иначе.

– Какая же ты сволочь, дорогая, милая сестрица, – я не мог изгнать боли, терзающего сердца, из моего голоса полностью. – Что ты за дрянь, если так обходишься с единственным человеком, который любит тебя такой, какая ты есть?

– А что мне остаётся?! – зло взвизгнула Синтия, отскакивая от меня, от протянутых к ней рук. – Ты вынудил меня! Ты любишь меня, но всё время бросаешь! Принимаешь сторону моих врагов!

– Врагов?! Ты говоришь так о матери и Ральфе? Они были тебе врагами, Синти? Да они просто по-другому смотрели на жизнь.

– Ральф пытался меня убить! Понимаешь?! Он пытался сделать это и сделал бы, если бы я не убила его первой!

Я замер, глядя в её искажённое мукой лицо.

В нём было так много страстей и эмоций: боль, ярость, недоумение изумление перед тем, что случилось тогда.

– Не говори мне, что он просто пытался меня спровоцировать! Я знаю – он по-настоящему хотел меня убить.

Скорее всего так и было. Но что, дорогая сестра, ты сделала тогда, чтобы Ральф пошёл на такой шаг?

– Почему ты думаешь, что, воскреснув, он не вернётся к своим попыткам? Не попытается снова и снова?

– Потому что он не станет причинять боли тебе, Альберт. Ради тебя он меня пощадит.

Да. Всё так. Многоходовки, интриги, комбинации.

– Разбуди Катрин, – потребовал я.

– Только после того, как вернём Ральфа, – решительно стояла на своём Синтия.

Я уже знал, что и в этот раз уступлю.

Да, я тряпка. В нашем поединке воль и характеров она всегда одерживала верх. Синтии было плевать на жизнь других, а мне нет. И так повторялось раз за разом.

Ральф когда-то сказал, что истинная сила в бесчувствии. Титаны потому и были Титанами, что в них не было ни капли человеческого.

Я не Титан. Может быть я и потомок падшего ангела, но у меня человеческое сердце и я не могу обрекать на смерть того, кого люблю.

– Я помогу, – собственный голос казался чужим. – Но чем бы не закончилась эта твоя очередная авантюра, Синти, на этот раз я поставлю на тебе крест. Мы больше никогда не увидимся.

– Как скажешь, братец, – усмехнулась она.

Видимо, в то, что я сдержу это своё слово она верила не больше, чем во второе пришествие Христа.

– Прежде, чем мы уйдём отсюда, сними с неё…

– Что? – краешки губ Синтии дрогнули в усмешке.

– Я не знаю. Колдовство? Гипноз? Внушение? Просто я хочу быть уверен, что, если мы не вернёмся, с Катрин всё будет в порядке.

– Мы вернёмся, – не допускающим сомнения тоном ответила Синтия. – И как раз её сон и будет тому гарантией.

– Ты мне не доверяешь до такой степени?

– Однажды ты уже лишил себя жизни.

– Себя. Не тебя.

– Я жила очень долго, дорогой брат, чтобы познать простую истину: никому нельзя верить, даже собственной тени. Даже самому себе, – она сделала несколько шагов вперёд, приближаясь. – Мы тратим драгоценное время, а оно уходит. Нам же так многое нужно успеть сделать.

– Я сказал: сначала разбуди её иначе я не сдвинусь с места.

Синтия досадливо всплеснула руками:

– Если я сделаю, как ты хочешь, ты тем более с места не сдвинешься. Мы вынуждены будем тратить его на объяснения, выяснения отношений, прочую малозначительную муть.

– Для тебя…

– Что ты сказал?

– Малозначительную для тебя, – тихо проговорил я. – Не так ли? Но когда Синтию Элленджайт интересовало что-то, что важно другим? Всегда только твоя многоважная персона.

– Давай мы пропустим часть с твоими упрёками? Мы оба знаем, брат, что ты рано или поздно сделаешь так, как я хочу. Так давай пусть это будет рано?

***

Тьма – она стала плотнее и ближе, осязаемей.

Разочаровываться в людях больно, но ещё страшнее понимать всю беспросветно-тёмную сущность человек, без кого собственное существование полным уже не мнится.

На самом деле человек никогда не может обмануться полностью – он лишь закрывает глаза на ложь. Сначала на одно, потому на другое, третье. Ищет бесконечное оправдание для того, чему оправданий нет.

Я всегда считал, что наша любовь с Синтией, – выше морали она или ниже, – она прежде всего есть. Что Синтия, как бы безжалостна не была к другим, как бы не играла чужими судьбами-жизнями, для меня всегда делает исключение.

Я – та черта, которую она не перешагнёт по любому, я тот, с кем она всегда будет считаться.

Уже не уверен, что в реальности когда-то так было. Возможно, не дотягивая до понимания истины, я выдумал мою слепую веру, которая, как позвоночник, всегда поддерживала меня и питала.

На самом деле для Синтии я был не чертой, а её любимой игрушкой. Её щитом и мечом, которыми она пользовалась по своему усмотрению. Она годами великолепно манипулировала мной, моим чувством вины, моей привязанностью и тем, что я ложно считал честью.

Двадцать первый век, циничный и трезвый, во всём этом своём рациональном торжестве имеет свои плюсы. Здесь трудно строить иллюзии дольше нескольких дней. Скорость и информация не дают возможности уверовать в миражи.

Синтия меня любила – по-своему, постольку, поскольку эта любовь не мешала ей во всём остальном. Мне понадобилось пройти через смерть и любовь к другой женщине, чтобы понять то, что всегда лежало на поверхности, то чём неоднократно говорили все: наша с ней мать, мой отец, Ральф, для Винсент, даже кузина Стелла.

Я отказывался это видеть. Я был молод и глуп.

В отличие от Синтии, я умел любить по-настоящему – не для собственного удовольствия, а для блага любимого. Я понимал, что воскрешать Ральфа нельзя, ничем хорошим это не кончится ни для одного их нас, а для него и вовсе будет сущей мукой.

Ральф был частью давно ушедшей эпохи. Он, в отличие от меня, вряд ли так быстро сумел бы примириться с мыслью, что все наши родные, друзья, близкие, понятия о чести и бесчестье, о правильном и неправильном мало того, что пропахли нафталином, но ещё и, вопреки ему, поедены молью.

От осознания того, что утрачено, его не отвлекут ни автомобили, ни гаджеты, ни айфоны. Он будет страдать и ненавидеть за свои страдания всех, и меня в том числе.

Иногда самое лучшее, что мы можем сделать для того, кого любим – отпустить его. Отпустить через боль и страх.

Как бы не хотелось нам самим верить, что, привязывая к себе, удерживая рядом, заставляя нам принадлежать, мы делаем это ради любимого, ради любви, в общих интересах и во благо – это себялюбивая, жалкая ложь.

Я был бы счастлив вновь видеть Ральфа рядом. Не как любовника, даже не как друга – просто видеть его лицо, иметь возможность его услышать. Но я знаю, что он предпочтёт остаться там, где есть сейчас, даже если это «сейчас» – беспроглядный мрак.

Он сыграл свою партию, сделал свой выбор. Кто я такой, чтобы всё переиначить?

Любить – это значит принимать выбор любимого, даже не соглашаясь с ним. Любить – это отпускать, даже если навсегда. Если не способен сделать так, значит, ты не любишь его, а любишь лишь себя. Всё остальное яркая обёртка: все слова о высоком, вечном, красивом; все романтические финтифлюшки и прочее-прочее-прочее.

Синтия считала, что любила нас: его и меня. Но на самом деле мы оба была для ней лишь зеркалами, её же в полный рост и отражающие.

Ральф понимал это. Всегда. Мне же для осознания истины понадобилось сто пятьдесят лет.

– Почему ты так странно смотришь на меня? – взволновалась Синтия. – О чём ты думаешь?

– Т не оставляешь мне выбора, сестра. Впрочем, как и всегда. Что ж, если ты настаиваешь, думаю, действительно будет лучше покончить с неприятностями побыстрей.

– Почему – покончить? Альберт, верь в меня! Я сумею сделать то, что обещаю. Мы снова будем счастливы –втроём.

Счастливы? На мгновение мне стало жаль её.

Может быть она и не виновата, что умеет смотреть на мир лишь так однобоко, оценивая всё через призму своих интересов, своей выгоды. Вот и приходится потом горько плакать, словно маленький ребёнок, мол, никто не любит меня так, как я того хочу, все ненавидят.

– Ты готов?

– Готов? Не знаю. Для того, чтобы подготовиться, нужно хотя бы приблизительно представлять, что тебя ждёт. Но я последую за тобой, как ты того и хочешь. Всегда хотела.

Синтия улыбнулась.

Неужели она ничего так и не поняла? Ничего не видела, кроме того, что хотела видеть?

Я почти не удивился, когда мы притащились к склепу.

Толкнув дверь, Синтия уверено и хладнокровно, без тени страха шагнула вниз, спускаясь по ступенькам.

Освещение было скудным. Мутно, как сквозь воду, различались высокие саркофаги. Взгляд скользил по именам: Амадей, Каролина, Винсент, Ральф, Стелла – бесконечные Элленджайты.

У меня возникло чувство, словно я гоняюсь за собственным хвостом и вот-вот его поймаю. Что всё винтики-шурупчики и гаечки с минуты на минуту займут положенное им место.

Я остановился на условной границе рассеивающегося света и полной тьмы. Фигура Синтии белым пятном маячила впереди.

Я напрягал зрение, стараясь понять, что происходит, но смотреть было не на что, вокруг лишь стены, гробы и мрак.

Как в любом подвале, остро пахло сыростью. Но за первым запахом угадывался второй, неясный, обманчивый, словно мираж, и всё же он был реальностью.

Пахло тленом. Неужели спустя столько лет тела ещё разлагались? От одной мысли, что под этим камнем лежат останки тех, кого я знал и любил, мне хотелось бежать прочь без оглядки. Любая пытка лучше этой. Лучше любая физическая боль, чем это осознание смерти, от которой никому не уйти.

«Ты же ушёл», – зашептал невидимый голос. Впрочем, я сильно сомневаюсь в его реальности. Это была всего лишь какая-то подсознательная часть меня.

Не верю в демонов. Не верю ни во что, что невозможно познать с помощью разума. Но всё же смерть способна урезонить и устрашить даже воинствующего атеиста. Есть в ней нечто, что закроет рот любому.

– Альберт! – позвала Синтия.

В руке её вспыхнул фонарик, высвечивая стены узкого коридора. Я бы даже назвал его лазом. В самом его конце, в тупике, стояло нечто вроде постамента, помоста или алтаря – не берусь судить.

Когда я осознал, что вижу, ощутил жар между лопаток и острое желание рвануть бегом прочь. Но всё, на что меня хватило, это закрыть рукой рот – я боялся, меня стошнит. Не от отвращения, я не испытывал его. Это было другое чувство.

На камне лежал скелет. Не та идеальная белая модель, что демонстрируют на уроках биологии, а с остатками плоти, сухожилий и… волос. Если этот жалкий спутанный войлок можно так назвать.

Перед моим внутренним взором, в памяти, как живой, Ральф был красив – он был красивее меня и Синтии, вместе взятых. А перед глазами была жестокая реальность.

Чтобы мы о себе не думали, как бы не носились со своими чувствами и мнимым величием мы, Элленджайты заканчиваем так же, как всё этом мире – превращаемся в прах.

С такой правдой очень сложно жить, но она здорово лечит от гордыни.

Я поднял глаза на Синтию. По её лицу трудно было что-то прочесть. Она оставалось невозмутимой. И это было возмутительно!

Щелчком пальцев она заставила загореться свечи в старинных канделябрах. Белые стены и пол, разрисованный яркими красно-чёрными знаками, осветились зловещим светом.

Колдовские символы, в которых я ничего не понимал сплетались, образуя между собой дорожку, ведущую к самому алтарю с останками нашего бывшего любовника и брата.

Синтия неторопливо прошла вперёд. Льющийся от свечей свет словно стекался к ней со всех сторон и наливался злом. Она буквально светилось им, тут иного слова и не подобрать.

Зло мерцало вокруг неё, светилось, пульсировало, делалось осязаемым, обрастая плотью. В существе, стоящем в центре этих потоков я узнавал и не узнавал ту, кого звал сестрой, кого продолжал любить и сейчас, вопреки всему.

Только теперь я понял, насколько колоссальным могуществом она обладала.

Мне почудился шорох. Вернее, я надеялся, что почудился, но стоило взглянуть на каменный алтарь, как с надеждой пришлось расстаться – разлагающийся зомби повернул голову и глядел на меня выпученными глазами.

Теми самыми, которых у него минутой назад и вовсе не было! И, если полуистлевшее лицо могло что-то выражать, то это выражало угрозу и ненависть.

– Чёрт! – прорычал я, поражённый ужасным зрелищем до глубины души. – Синтия! Прекрати это наконец!

Она засмеялась потусторонним смехом, и в тоже время это был так хорошо знакомый мне её смех!

– Я же говорила! Я предупреждала тебя! Зря ты мне не верил.

Она обезумела от одиночества?

Никого из Элленджайтов нормальными не называли, но даже для нас это – слишком!

Я тяжело вздохнул, пытаясь сообразить, что мне делать. Трудно играть не зная правил.

А зомби по-прежнему смотрел на меня.

Потом я услышал влажный, чмокающий звук. Не в силах поверить в то, что вижу, я смотрел на то, как кости с молниеносной быстротой обрастают сухожилиями, мышцами, сетью сосудов. Выглядело это ужасно! Хуже обыкновенного разложения. Словно пространство взорвалось мясом, кровью и жилыми, и они оплетали до этого почти чистый скелет.

Я хотел отвернуться, закрыть глаза, но не получалось.

Я продолжал смотреть, а сердце билось у самого горла.

Вскоре он стоял передо мной – перед нами обоими, – похожий на живьём освежёванного. И, казалось, никуда не спешил.

– Теперь, Альберт, тебе придётся выполнить свою часть, – откуда-то издалека раздался голос Синтии. – Тебе придётся напоить его своей кровью. Дать ему её столько, сколько нужно.

Услышав голос, зомби дёрнулся, покачнулся и медленно повернулся в мою сторону. И во всей этой кровавой мешанине костей и мышц я не мог не узнать знакомые черты.

Я нервно сглотнул, чувствуя дикую сухость во рту.

О, Боже! Неужели же всё это происходит на самом деле?

Открыв глаза, я понял, что передо мной фигуры уже нет. А через мгновение почувствовал, как сильные руки смыкаются вокруг моего тела, прижимают к бесчувственной, по мертвому холодной, груди. Как бесчувственный рот, словно акулья пасть, прижимается к моим губам, вызывая фейерверк боли в теле, высасывает жизнь, опустошая, уничтожая.

Я снова заново ощутил тот миг, когда сделал шаг с перрона под металлические колёса идущего состава и те немилосердно разрывали моё тело на части, не давая подняться, передумать, отползти на безопасное от смерти расстояние.

«Всё было лишь сном, – понял я. – На самом деле я умер. Мы все умерли. И теперь существуем в аду, повязанные нашей кровавой похотью, жестокостью и ненавистью».

Жестокие пальцы мертвеца с чертами Ральфа рвали моё тело, проникая во внутренности; кровь заполняла мой рот, переливаясь в него.

У меня не было сил вырываться.

Мы оба рухнули на пол. Мне захотелось истерично рассмеяться – Ральф как всегда был сверху!

Моё тело пульсировало болью, а сознание – безумием и отчаянием. В этом беспросветном мраке мне никогда не выбраться на свет.

Катрин была лишь иллюзией. Недостижимой и светлой. Но если она существовала в реальности, всё это – то, что нас окружало, то чем мы были и не могли перестать быть, не могло коснуться её.

Последним усилием воли я заставил свечи заполыхать ярким факелом.

Всё вокруг заволокло ослепительным светом. Его было так много! Он был таким ярким! Этого должно хватить, чтобы монстры остались на тёмной стороне, а то, что живо и безгрешно, должно существовать дальше, но без нас.

Когда действительно любишь – отпускаешь.

Сознание моё уходило. Мир уплывал. Или мы уплывали от мира? Неважно.

Главное, что и в смерти мы оставались вместе: три тёмные души, связанные кровью, тёмной страстью и извращённой, запретной, но такой сладкой любовью.

Я ли пришёл за ними? Они ли за мной? Какая теперь разница? Мы, наконец, снова вместе.

А Кэтти, мой маленький ангел, бог даст, избежит семейного проклятия и, вопреки всему, сумеет обрести в этой жизни если и не радость, так хотя бы покой.

Глава 25. Линда

Жизнь – сложная… шутка ли, штука, система, устройство?

Сложно сказать конкретно, что такое жизнь, но она безусловно не проста. В ней ничто не бывает однозначным. Порой нам кажется, что мы выигрываем в то время, как на самом деле терпим поражение и – наоборот.

Жизнь одна большая задача со многими неизвестными, решить её правильно удел единиц.

Получив в своё время шанс наняться к Элленджайтам, Линда считала это сорванным джек-потом. Целью её существования многие годы было выбиться в люди, вырваться за очерченный определёнными обстоятельствами круг.

Она так сильно этого хотела, что словно бы продала душу дьяволу и – получила желаемое. Но это обернулось для неё кошмаром.

Кошмар начался в Хрустальном Доме. В Кристалл-Холле он и закончился. И Линде ещё относительно повезло. Она была скорее свидетелем, чем участником истории.

Но и того, что пришлось пережить, с лихвой хватит на всю оставшуюся жизнь, чтобы до конца дней держаться подальше от слишком ярких, необычных людей и искушающих бескрайними возможностями перспектив.

Эллиндж отнял у Линды много – гораздо больше, чем взял: родителей, веру в людей, душевный покой и её, и – Мередит.

После похищения младшая сестра вернулась сама не своя. Правда, отмалчиваться не стала, рассказала всё.

Линда не знала, чему ужасаться больше: её увлечением Ливианом? Или тому, что первым мужчиной в её жизни стал его брат, Артур?

Мередит надеялась, что Артур сдержит слово. Позвонит иди придёт. Сделает хоть что-то, чтобы она могла выбрать его!

Но Артур не явился ни на второй день, ни на третий, ни на четвёртый. Он пропал, словно его и не было, а в глазах вечно жизнерадостной младшей сестрёнки появилась тоска. И то, с какой надеждой Мередит каждый раз хваталась за мобильник, стоили тому запищать, вызывало у Линды желание найти Артура и придушить его.

Она бы, наверное, так и сделала, если бы это было возможным.

Но если жизнь чему-то Линду и научила, так это тому, что от всех, в ком течёт змеиная голубая кровь, нужно любыми путями держаться подальше. Как бы Мередит не страдала, то, что Артур так и не появился лишь к лучшему. Прежде всего для самой Мередит.

Лучше отстрадать один раз и излечиться, чем мучиться раз за разом всю жизнь.

А ничего, кроме страданий, отношения с такими, как братья Брэдли (или, правильней сказать – Кинги?) дать не могло.

Линда не смогла бы точно назвать ту минуту, даже день, когда мысль убраться из города, плюнув на все кажущиеся и реальные блага, взяла над ней верх? Когда родилась и окрепла? Наверное, в тот момент, когда Мередит, живая и невредимая физически, но полностью опустошённая духовно, вернулась от Кинга.

Деньги и статус не стоят выше душевного покоя. Линда эта поняла впервые. И если собой она ещё могла бы рисковать, то Мередит – никогда.

Альберт отпустил её с сожалением, но не пытался удержать. Он всё понимал. И если опустошение можно оплатить – был чрезвычайно щедр. На счету сестёр Филт оказалась приличная сумма, способная обеспечить им безбедное существование на долгие годы. А если распорядиться ими грамотно и с умом (что Линда и собиралась сделать), то эти деньги могли положить начало первичному капиталу и кормить их с сестрой всю оставшуюся жизнь.

Линда не любила торопиться. Как грамотный и толковый юрист, она к любому вопросу подходила основательно. Вот и перед тем, как уехать навсегда из Эллинджа, она хотела расставить все точки на i.

Впрочем, медлить с отбытием из города она тоже не собиралась. Ведь Артур или Ливиан могли передумать и снова затянуть наивную и ранимую Мередит в свои коварные сети.

Она практически завершила всё, что наметила, когда грянула та, насквозь пронизанная завывающими ветрами с юга, ночь.

Памятуя о том, что на завтрашний день вставать предстояло рано, Линда постаралась лечь пораньше, но сон всё не шёл. То раздражало одеяло – казалось слишком лёгким, лежать под ним было зябко; то подушка – лежала слишком высоко или низко, но шея затекала, да так, что в висках пульсировало.

Где-то противно мяукала кошка. И ветер выл, как одичалый волк.

Жалко оставлять родительский дом, но оставаться? Нет, остаться невозможно.

Остаться слишком страшно.

Если бы только можно было поворотом рычага отключить мысли и погрузить мозг в сон! Но они заходили на второй круг, на третий, на четвёртый. А стрелки на часах всё бежали вперёд, отсчитывая минуту, укорачивая минуты отдыха, приближая новый день.

По потолку скользнул свет, какой могут распространять только фары движущегося автомобиля.

Очередной порыв ветра задул в трубу камина и дом загудел, тревожно, как трубы на похоронах.

Свет уже пропал, а сердце всё встревоженно билось.

«Нервы ни к чёрту», – пронесло в голове Линды. – «Нужно выпить успокоительного».

Снотворного она никогда не пила. Или правильнее будет сказать – пока не пила? Ещё пару таких бессонных ночей, как эта, и впору задуматься об искусственном отключении своего слишком, мать его, деятельного мозга.

Опустив ноги с кровати на пол, Линда нащупала ими мягкие теплые тапочки. Контраст теплого кроватного пространства с гуляющими по дому сквозняками был слишком разительным. Нужно прибавить отопление. Проклятый ветер всё выдувает к чёрту.

Она как раз вошла на кухню, когда в дом позвонили. Требовательно, как на пожар.

Уверенно, словно имели на это право – нажимать кнопку звонка в четыре часа утра, когда скорее уже рано, чем поздно.

Ночной звонок заставляет сердце сжиматься всегда. Он как сигнал в ночи: «Беда!». Может прийти опасностью, может прийти горем – но никогда радостью.

В четыре утра радость внеурочно не приходит.

До ближайшего дома было достаточно далеко. Не докричаться, не дозваться, не добежать. Трясущимися руками Линда выдвинула ящик с ножами и, зажав крепко в ладони один из самых крупны, для разделывания мяса, на цыпочках прокралась к входной двери.

Осторожно, не включая света, глянула она в глазок и отпрянула, увидев по другую сторону двери Рэя Кинга.

Он выглядел растрёпанным и непривычно мрачным.

Словно зная, что она стоит напротив, он ударил рукой в дверной косяк:

– Открывай дверь, Линда.

Она притихла, как мышь. Это было так по-детски!

Как будто если спрячешь голову в песок, опасность пройдёт мимо?

– Линда, я знаю, что ты там, – не особо пытаясь повысить или понизить голос, проговорил Рэй.

Казалось, что он устал и держится из последних сил.

– Я могу разнести эту дверь в считанные секунды и стучу, можно сказать, из вежливости. Но её надолго не хватит. Так что просто открой эту долбаную дверь!

Линда не собиралась этого делать.

Она попросту не могла бы заставить себя убрать эту пусть призрачную, но преграду между собой и тем, кого боялась и ненавидела больше всех в этой жизни.

– Я пришёл не потому, что соскучился, дорогая, – с ядовитой иронией добавил Кинг. – У меня твой клиент. И, поскольку я понятий не имею, куда сгрузить ценный груз, если ты его не примешь, попросту выкину где придётся.

– О чём вы? – хриплым от волнения голосом проговорила Линда.

– О Катрин Клойс.

Трясущейся рукой набросив цепочку на дверь, Линда щёлкнула замком. Она понимала, что цепочка ни от чего не страхует, но в некоторые моменты даже что-то лучше, чем ничего.

– О чём вы говорите?

Но в лишних словах не было нужды. Как только Линда открыла дверь, она и сама увидела, что Кинг держал на руках Кэтти и та, судя по всему, была либо мертва, либо в отключке.

– Что вы с ней сделали?! – едва ли не взвыла Линда в тревоге и ярости.

Затем, чтобы услышать спокойно в ответ:

– Не поверишь – ничего. Я нашёл её уже в таком состоянии в Хрустальном доме.

– В Хрустальном доме?! Думаете, я поверю, что среди ночи вы потащились в такую даль? Просто так?

– Вообще-то мне глубоко плевать, во что ты там веришь, – в том, что он говорит правду, у Линды не было ни малейшего сомнения. – Но я поехал туда вовсе не просто так. У меня был план – свернуть шею госпоже Элленджайт.

– И что? Свернули? – с надеждой покосилась на него Линда.

– В этом больше нет нужды.

– То есть?..

– Открой дверь. Не то, чтобы девушка много весила – некоторые вещи скорее громоздки и неудобны, чем по-настоящему тяжелы, – но я бы предпочёл избавиться от своей ноши.

Со вздохом Линды распахнула дверь полностью, пуская волка в овин. Кинг, перешагнув порог, мгновенно оценил обстановку и верно наметил направление.

Через мгновение он сгрузил бесчувственное тело Катрин на диван. Линда едва успела подложить ей подушку под голову.

Лицо Катрин выглядело бескровным, но спокойным – совсем как у мёртвой.

– Что ты с ней сделал? – повторила Линда вопрос, разворачиваясь к Кингу, гневно сжимая кулаки.

– Я всё уже рассказал. Не вижу смысла в том, чтобы заходить на второй кнур.

– Нет, подожди…

– О! Даже так? – с издёвкой протянул Кинг, но, видимо, и в самом деле он не только выглядел, но и чувствовал себя усталым, потому что привычного ядовитого азарта за его словами не слышалось. – Вот уж никогда бы не подумал, что ты станешь меня задерживать?

– Не дольше необходимого, – передёрнула плечами она, поплотнее запахивая на себя расходящийся на груди халат. – Я просто хочу понять, что случилось?

Кинг смерил её взглядом, едва заметно приподнимая бровь в характерной для него, привычной мимической игре:

– Я бы охотно помог, но… я сам не в курсе. Всё, что увидел я – видишь и ты.

– Но как Катрин оказалась в Хрустальном доме?

– Как и большинство других людей, полагаю. Использовала автомобиль, чтобы добраться. Пешком идти далековато.

– Но не могла же она пойти туда на ночь глядя?

– А чтобы ей помешало? Или, хочешь сказать, причин не было для столь позднего визита? Возможно, прознав о романе своего благоверного с его сестрой, захотела во всём убедиться воочию, так сказать?

– И что? Убедившись, впала в кому? Сильно в этом сомневаюсь. Ладно, перезвоню Альберту и разузнаю причину.

Лицо Кинга заострилось, взгляд был пронзительным и, если Линда читала верно, грустным.

– Буду удивлён, если дозвонишься.

Линда почувствовала, как сердце начинает биться медленней:

– Что вы хотите сказать?.. – вопрос давно перестал быть оригинальным, но всё равно вертелся на языке.

А от ответа Кинга Линда опешила.

– В Кристалл-Холле горел склеп, – сказал он.

– Склеп? – Линда уставилась на Кинга, как на сумасшедшего. – Я не понимаю…

– Оно и к лучшему. Я, к сожалению, догадываюсь, но не то, чтобы стал от этого счастливей.

– Я по-прежнему… – Линда осеклась, наткнувшись на твёрдый, отстраняющий взгляд. – Вы считаете, что Альберт погиб? Вы на это намекаете?

– Намекаю? Да я говорю открытым текстом! Послушай, Линда Филт, в некоторые подробности лучше не вникать. Так психика, жизнь и репутация сохраняются гораздо лучше, чем, когда лезешь в поисках приключений на пятую точку на каждую встречную ёлку.

– Можно мне самой решать за себя? – холодно процедила она сквозь зубы. – Не спорю, существуют люди, предпочитающие закрывать глаза на правду, но ко мне это не относится. Я хочу её знать. Всегда!

– Да. Увы! Это у тебя в крови и не лечится.

– Ты потратил так много слов в пустую, вместо того, чтобы коротко ввести меня в суть дела?

– Мне не во что тебя вводить, увы! Я понятия не имею о сути дела. Но Синтия давно увязла в чём-то очень, очень тёмном.

– И о тёмных делах говоришь ты?

– Ну, скажем так, наши грязные дела лежат в разных плоскостях. Мои куда более понятные, приземлённые, она же зашла за все возможные грани. Я сам люблю ходить по краю, иногда балансировать на нём, но то, во что играла госпожа Элленджайт, – с сарказмом произнёс Кинг имя Синтии, – уже «за» всем тем, что может себе позволить человек. Играла и доигралась. Даже не знаю, жалею ли я о том, что в эту игру ввязываться не пришлось. Не успел.