Текст книги ""Фантастика 2025-5". Компиляция. Книги 1-22 (СИ)"

Автор книги: Анджей Ясинский

Соавторы: Василий Горъ,Екатерина Оленева,Олли Бонс
сообщить о нарушении

Текущая страница: 157 (всего у книги 349 страниц)

Глава 17. Ссоры, любовь, турниры, корона

Я, кажется, успела просчитать всё: и то, что просьба уехать из страны умилостивит Риана, и то, что это выведет Лейриана из-под возможного удара. И даже то, что это смягчит горькую пилюлю для Эллоиссента, заставив смириться с ситуацией.

Но Миарона из виду я упустила. Совершенно.

Первая же наша встреча показала, что зря.

Он был в ярости. Неподдельной, искренней и горячей.

Нужно отдать ему должное, когда Риан собрал всех в тронном зале, чтобы официально объявить новость о снятии обвинений с посла Эдонии, а также о том, что, хоть брачных договоров Фиар заключать не планирует, мы посылаем в знак вечного мира своего посла Лейриана Монтерэя, ни один мускул на потемневшем от гнева лице оборотня не дрогнул.

Я даже подумала, что Миарон не придал особого значения разлуки с моим сыном.

Центром моего внимания были отец и сын, один с интересом, другой с затаённой нежностью встретившиеся после стольких лет разлуки.

По факту, они ведь виделись впервые и, судя по сходству их характеров и вкусов, должны были неплохо поладить.

Когда Миарон заявился в мои покои, я попыталась возмутиться.

Во-первых, это были рискованно. Во-вторых, в мои планы на сегодня не входили любовные игры.

Но тон, которым Миарон начал разговор, быстро убедил меня, что опасаться любви с его стороны сегодня решительно не приходится.

– Как ты посмела? – зарычал он, грозно надвигаясь. – Как ты посмела решить всё без меня? Как будто я кормилица, которую отослали за ненадобностью, как только дитя перестало нуждаться в мамке? Ты меня даже не удосужилась поставить меня в известность, проявив тем самым хотя бы видимость уважения?

Признаться, всё так и было. О, ужас! Я подумала обо всех, кроме него.

У Миарона были причины сердиться, но, между тем, мне совершенно не хотелось нянчиться с чьими-то больными нервами или самолюбием.

Но одно дело – хочется, а другое – «надо» и «придётся».

– Прости, у меня не было времени.

– У тебя не нашлось для меня нескольких паршивых минут?!

– Ну чего ты от меня хочешь? Дело вовсе не в отсутствии уважения, пойми! Вся моя жизнь на виду. Если я то и дело стану посылать за одним из тех, в ком люди должны видеть лишь моих верных вассалов, то с таким же успехом я могу повесить на тебя табличку: «вот мой любовник».

– Пустые отговорки, куколка. Причём настолько жалкие, что не стоят обсуждения. Чтобы и как я не делал, ты всё равно упрямо будешь смотреть в одну и ту же сторону, да?

– Нет.

– Все эти годы я растил твоего щенка как родного. И что получил взамен? Стоило ему увидеть своего ненаглядного папочку, как он не то что добрых слов на прощание не нашёл – даже не вспомнил о том, что не плохо было бы попрощаться. А с тобой? Прошло столько лет, но мы начинаем в той же точке, что закончили.

– Нет, Миарон, нет. Мои действия продиктованы совсем не тем, что тебе мерещится.

– Послушай меня, ты…

– Нет, это ты меня послушай! – повысила я голос, одновременно с тем невольно замедляя темп речи. – И услышь меня, пожалуйста, – последние слово я невольно произнесла мягче.

Мне не хотелось его сердить.

Ссориться я не собиралась – я искала взаимопонимания.

– Я признаю твоё право на обиду и даже готова извиниться Мне следовало уведомить тебя заранее о том, что я сделала. Жаль, что это случилось так, как случилось, и стало для тебя неожиданностью. Но на то, чтобы решение моё было таким, какое оно есть, у меня веские причины. И связаны они не с моей сердечностью склонностью к Эллоиссенту, а с жёсткой необходимостью. Когда-то ты сам учил меня следовать голосу разума…

– Я? – сверкнул клыками Миарон в жесткой ухмылке. – Ты меня явно с кем-то путаешь. Мне всегда нравилось жить свободно и действовать свободно. А то, что ты называешь голосом разума не более, чем жалкое лицемерие.

– То, что я называю голосом разума есть ответственность и чувство долга.

– Ты стала такой же жалкой и предсказуемой, как всё в этом мире!

– Так уходи, если это так. Я не смею тебя задерживать.

Я не успела даже дёрнуться, когда острые когти сжались вокруг моей шеи.

Раны на шее самые паршивые. Кожа тонкая, мышц – почти нет, несущие жизнь артерии на поверхности.

А тигриные когти мощные и острые.

Я замерла, стараясь не выказывать ни тени страха, что испытывала.

Спокойно глядела в глаза зверю.

– И что ты хочешь этим доказать? – тихо спросила я.

– Ты забываешь, с кем говоришь! Или думаешь, твой статус, твоя стража или твоя корона спасут твою жалкую жизнь, если я всерьёз захочу её отнять?

– Ты мне сейчас тут силу демонстрируешь? – не меняя тона, полюбопытствовала я.

– Ты догадлива, – растянул он кроваво-алые губы, скаля острые кошачьи клыки.

– Что толку в силе, друг мой, коль ума не нажито?

Миарон моргнул. Глаза его приняла человеческое выражение.

– Ты?.. – сузил он глаза. – Во что ты превратилась?

– Я просто сделала то, что никак не удаётся тебе, друг мой – повзрослела. И больше никаких волшебных трансформаций. А теперь-ка, давай, ты либо уже убивай меня – либо убери когти.

Не сводя с меня побелевших от ярости глаз, руку он всё же отнял.

– А теперь – сядь.

– Ты думаешь, что можешь мне приказывать?

– Сядь, я сказала.

– А если я не подчинюсь, ваше величество, что тогда? – скрестил он руки на груди, с вызовом глядя на меня.

Я засмеялась, тряхнув головой и села сама:

– Тогда ты будешь стоять передо мной навытяжку, как и положено вассалу перед королевой. И заметь, это твой собственный выбор.

На мгновение в его глазах мелькнула такая дикая ярость, что я мысленно попрощалась с жизнью.

Но в следующую секунду человек взял зверя под контроль.

К моей неожиданности, Миарон рассмеялся, тряхнув головой, отчего волосы, которые всегда мне нравились, даже тогда, когда всё остальное в нём я терпеть не могла, не колыхнулись вокруг треугольного лица.

– Ты умеешь быть убедительной, – присел он у моих ног и, прищурившись поглядел на меня снизу – вверх.

Я читала в его взоре насмешку и восхищение, издёвку и уважение. Всё это, как всегда приправленное неприкрытым вожделением, когда-то столь сильно меня смущавшем.

– Я отправила Лейриана с Эллоиссентом потому что в Эдонии мой сын будет в безопасности.

– Ты забыла, чем это закончилось в прошлый раз?

– Ты не сможешь защитить Лейриана сейчас. Да и какого мне будет, если мои сыновья схлестнутся между собой?

– Лейриана интересуют бабы, а не корона.

– Рано или поздно он может сообразить, что с короной у него будет куда больше баб. А если не сообразит, и не нужно – за него смогут сообразить другие.

– Так сказала бы правду! Мол, Риан, твой братец никогда не сможет перейти тебе дорогу, потому что не имеет отношения к царской династии – ну, то есть совсем никакого. Абсолютно.

Я вцепилась в черную косу, с силой за неё потянув (не удержалась от искушения), так, что голова оборотня запрокинулась и наклонившись к его лицу, выдохнула прямо в кроваво-темные губы, похожие на спекшуюся кровь:

– Я скорее откушу себе язык. Или тебе, – с улыбкой протянула я. – Если вздумаешь болтать.

Жар его тела, как и мысли о его крови туманили голову.

Я чувствовала, как она, кровь, течёт под гладкой смуглой кожей и мне до одурения захотелось попробовать её на вкус. Голод пульсировал в венах.

Наверное, он отразился на моём лице, потому что Миарон понимающе ухмыльнулся.

– Ты хочешь меня? Моего тела? Или моей силы?

– К сожалению, и того, и другого.

– Почему – к сожалению?

– Не люблю быть зависимой и идти на поводу желаний.

Он обхватил мои плечи руками, заставляя опрокинуться на спину.

Навис надо мной, глядя сверху вниз со странным выражением:

– Тем ценнее эти мгновения, когда твоя зависимость от меня становится очевидной.

Я попыталась высвободиться. У меня не получилось. Физически оборотень всегда был сильнее.

– Я с удовольствием дам тебе всё, что ты хочешь, огненная ведьмочка. Ведь наши желания в этом плане более, чем совпадают. Со мной ты можешь не притворяться человеком, а быть тем, кем родилась – демоном, вышедшем из горнила пламени самой Бездны.

– Если я буду тем, кто я есть, всё, что останется после тебя, мой зверь – горстка пепла. А у меня на тебя, признаться, совсем другие планы.

Любовные игры и бурные ласки всегда смягчают мужской гнев.

Возможно, потому, что в процессе любовных игрищ они устают куда сильнее нас, женщин?

Но так или иначе, Миарон перестал выпускать когти, продолжая беседу в куда более мирном ключе.

– Ты храбрая женщина. Никогда не теряешь голову от страха?

– Случалось. С тех пор и стараюсь этого не делать.

– Что так?

– Пока мечешься без головы от страха, противники легко могут воспользоваться случаем и лишить тебя её уже навсегда.

– Ты всегда получаешь, что хочешь? Дочь нищенки, ты теперь позволяешь себе отдавать приказы мне – тому, кто был королём метаморфов.

– Бывшему королю, Миарон, – беспощадно отрезала я.

– Полегче, – вновь зарычал он.

– А что не так? Ты ведь любишь правду? По крайней мере, всегда делал вид. Говоря правду врагам и любовникам, ты никогда не щадил их самолюбия. Так вот и сам послушай, мой бывший враг и любовник: ты продул корону и чуть не уничтожил свой собственный народ. Ты, так много разглагольствующий о свободе, на самом деле раб – раб собственной похоти и страстей.

Ты выковал себе легенду о том, что, убивая, когда захочешь и кого захочешь, ты, якобы, проявляешь смелость? Будто, не ставя себе границ в утолении похоти, ты проявляешь силу? Но что это, как не слабость? Слабость и ложь, Миарон. Банальная ложь, как ты любишь говорить. Ложь самому себе.

Каждый раз, совращая очередного мальчишку, ты уверял себя, что ты не один такой – другие ещё хуже. Как будто чужая слабость ещё кого-то делала сильнее?

Миарон, приподнявшись на локтях, смотрел на меня так, будто у меня неожиданно выросла вторая голова:

– Зачем ты говоришь мне всё это сейчас?

– Наверное потому что хочу, чтобы ты знал, что я о тебе думаю.

– Что ты считаешь меня слабаком и трусом?

– Трусом я тебя никогда не называла. Но то, что ты считаешь своей сильной стороной я рассматриваю как слабость: твоё желание ни за кого и никогда не отвечать, твоё легкое отношение к жизни, к связям, к чувствам.

Миарон поднялся, порывисто поднял с пола одежду, отбрасывая волосы назад и размашистыми движениями принялся одеваться.

Каждое его движение дышало такой неподдельной яростью, что это почти пугало.

Опьянело. Завораживало. И привлекало.

Как завораживает приближающаяся гроза, поднимающийся от горизонта шторм или лава, кипящая в жерле вулкана.

Глядишь – и ужас с восторгом пополам переполняют душу.

Игра с огнём, ходьба по острию лезвия босыми ногами, танец в обнимку со смертью – боль и ярость Миарона были восхитительными на вкус.

Они, словно ветер, раздували ледяное пламя в моей чёрной душе и густые, как чёрный дым над огненным заревом, крылья, поднимались над моей головой.

А я, сжигая за собой мосты, не желала брать пленных.

Вытянувшись на своём ложе, также, как он когда-то, наблюдая за нашими боями в Доме Летящих Теней, я не сводила с него насмешливых глаз.

– Ты так и не сумела простить ни одного из нас.

Это не был вопрос. Это звучало как прощание.

Обернувшись, Миарон смерил меня долгим взглядом, и я поняла, что он сейчас уйдёт.

Возможно, навсегда.

К собственному удивлению я поняла, что при мысли об этом не только ни испытываю облегчения – мне стало горько и страшно.

Страшно настолько, что, сорвавшись с кровати, я подбежала к нему, обняла со спины.

Даже не знаю, кто из нас обоих был больше шокирован этим – Миарон или я?

Я не любила, когда ко мне прикасались и куда реже прикасалась к кому-то по собственной воле.

На какое-то мгновение я с ужасом представила собственное унижение, если он меня оттолкнёт, но, Хвала Двуликим, Миарону хватило мудрости этого не делать.

– И как это понимать? – почти по-кошачьи фыркнул он.

– Я не могу потерять тебя. Я думала, что хочу, чтобы ты ушёл, но это не так.

– Чего же ты, в таком случае, хочешь? И как тебя понять, если ты сама себя не понимаешь?

– Я хочу позволить себе любить тебя, но… Миарон, каждый раз, когда я пытаюсь сделать это – просто любить! – происходит что-то страшное и непоправимое.

– Это глупость. И существует она, прежде всего, в твоей голове.

– Я понимаю. Я и сама не верю в судьбы и проклятия, но… я любила мою мать, и её сожгли. Начала любить отца – ему отрезали голову. Пыталась любить Эллоиссента, тебя, Лейриана – всегда выходило одно и то же: боль, потеря, смерть. Даже мой муж – король? Его тоже убили.

– Ну и что же мы будем делать?

– Ты мог бы попытаться поддержать меня. Хоть в чём-то! Ты никогда этого не делал. Всегда заставлял чувствовать меня сильной. И я, чёрт возьми, была сильной! Но от тебя, Миарон, я жду совсем другого. Я знаю, что, если потребуется, ты будешь драться вместе со мной до последней капли крови. Но иногда хочется, чтобы тебя любили, а не делали сильной, понимаешь?

– Как мне подступиться к тебе, когда ты жжёшь и словом, и делом? Хочешь уважения – научись уважать того, от кого уважения ждёшь. Хочешь ласки – будь ласкова сама.

– Я обидела тебя?

Он вздохнул и, наконец-то, ответил на мои объятия:

– Не знаю, можно ли назвать это обидой, Одиффэ. Много лет назад я считал твои чувства к Эллоиссенту ребячеством, но ты с доводящим меня до белого каления постоянством продолжаешь глядеть в одну и ту же сторону. Меня это, мягко говоря, выводит из себя. Чтобы я не делал, ты остаёшься верна своей старой привязанности.

– Я отдалась тебе, Миарон.

– Что помешает тебе в следующий момент отдаться Эллоиссенту? Вы, женщины, так переменчивы в настроениях, как погода в осенний день.

– Я не меняю своих привязанностей как перчатки! Не нужно подозревать меня в легкомыслии. Я никогда не нарушала данного слова. Мне можно верить. Но и ты не обмани моих надежд. И тогда, может быть, у нас обоих будет немного счастья, о котором мы так давно мечтаем.

***

Коронационный наряд Риана был прекрасен.

К его тёмным кудрям очень шёл тёмно-алый бархат, расшитый тончайшей золотой вышивкой.

Анэйро же за подготовкой к этому событию и вовсе провела у зеркала несколько часов. Но оно того стоило. Получилась настоящая красавица, от которой невозможно оторвать взгляд.

– Вы великолепны, государыня! – не обошли и меня комплиментами.

На самом деле мне было всё равно, великолепна я или нет. Я не собиралась никого пленять. Куда важнее в моём положении вызывать доверие, и внушать уважение поданным.

Фрейлины набросили на плечи роскошный горностаевый плащ. Ещё раз проверили, надёжно ли закреплена высокая диадема.

Анэйро, пользуясь юность и положением незамужней женщины, обошлась живыми цветами, скреплёнными жемчужной нитью.

После чего на золочённых носилках нас провезли через всю столицы к главному Храму.

День выдался пасмурный, то и дело принимался моросить дождь.

Но праздничный городской гул, радостный гомон толпы скрашивали осеннюю непогоду.

Где бы мы не проезжали, нас встречали радостными приветственными криками.

Чуть отодвинув занавеску Анэйро осторожно заглянула в образовавшуюся щель:

– Двуликие! Никогда не видела такого скопления простонародья! – выдохнула она, откидываясь на подушки. – Это волнительно.

– Во времена нашей свадьбы с твоим отцом людей на улицах собиралось не меньше.

Да. Тогда тоже была толпа. Толпа, которая чуть не разорвала нас. Пришлось отбиваться.

Дочери я, понятное дело, говорить об этом не стала. Анэйро и без того была напряжена, как натянутая струна. Она не любила скопища людей.

А, может быть, я по наследству передала ей свою нелюбовь к толпе?

– Такое чувство, что люди, словно море, затопили собой улицы, – задумчиво прошептала дочь.

Люди заполнили собой не только улицы. Они занимали балконы, лоджии, окна. Даже с крыши глазела толпа любопытных зевак.

Гвардейцам приходилось держаться на стороже. Наш капитан несколько раз просил, чтобы мы и носа не показывали из носилок.

А посмотреть, конечно же, хотелось. Не каждый день город разукрашен, как на сказочной картинке.

Развевающиеся стяги и натянутые на шесты гербы знати вновь напомнили мне о моих первых днях в Фиаре. Следом за одними воспоминаниями, как это часто бывает, последовали другие.

Где ты теперь? Видишь, ли ты сейчас нашего сына, Сиобрян? Гордишься ли им так же, как горжусь я? Надеюсь, что так.

Риан ехал впереди королевского кортежа, в блистающей расшитой позолотой плаще, на белом коне.

Со всех сторон окружённый первыми сановниками и лордами, в свой черёд разодетыми в лучшие свои одежды.

Без устали трубили геральдические трубы и литавры.

Им вторил ликующие вопли толпы.

Воистину кортеж был королевский, во всём своём сиянии и великолепии.

На мой вкус, великолепия был даже излишек. Я не любитель обильной позолоты, кричащей роскоши, оглушительной музыки. Но моё мнение мало кого интересовало. Оно даже мне самой в данный момент не казалось чем-то значительным.

Уже на подъезде к Храму, спускаясь по ступеням на землю, я приметила Эллоиссента и Лейриана.

Когда Лейриан сходил с коня, опираясь на руку одного из молоденьких пажей, я заметила, как он пошатнулся и с неприятным удивлением осознала – он пьян.

Долг требовал от меня войти в Храм. Некогда было рассматривать придворных, к среде которых, пусть и ненадолго, относился теперь мой первенец.

Внутри Храма царила торжественная, возвышенная атмосфера.

Словно тысячи звёзд мерцали огоньки свечей. Свет с улицы рассеивался цветными витражами, делаясь нереальным, призрачным, словно мы находились не на земле, а на небе.

С гигантских хоров доносилось кристально-чистое пение.

Я боялась, что в момент миропомазания моего сына на царство расплачусь, но глаза оставались сухими, а сердце не чувствовало волнения.

Ничего божественного я не видела. Обыкновенный пустой человеческий ритуал. Как кожура, внутри которой сам фрукт давно иссох.

Единственный момент, который запомнился из всей церемонии – момент, когда на чело моему сыну водрузили золотой венец.

С хоров полись благодарственные песнопения.

Сизыми завитками плыл дым об курящихся благовоний.

От множества свечей, от стоящих плечом к плечу людей сделалось невыносимо жарко.

Я возлагала на этот день большие надежды. Думала, он станет для меня чем-то знаменательным. Думала, почувствую что-то особенное. А на деле чувствовала только усталость от пышных одежд, тяжёлых драгоценностей, духоты и долгого стояния на высоких каблуках.

Наконец всё закончилось.

Мы вышли на улицу. В лицо ударил свежий прохладный ветер, неся облегчение.

Звенел в вышине колокол. Где-то палили пушки.

Стоило Риану шагнуть за порог Храма как в небо взвились тысячи белых голубей. Смотрелось бы это ярко, будь небо чистым и ярким, а на фоне низких клубящихся туч птицы вызывали тревогу.

Анэйро, стоявшая со мной по правую руку, как зачарованная, взирала на многотысячную толпу у наших ног.

Когда она повернула ко мне своё дорогое личико, я увидела, что по лицу её струятся слёзы:

– Если бы отец мог видеть брата сейчас, – всхлипнула она.

За церемонией коронации последовали торжественные мистерии и турнирные игрища от великолепия которых захватывало дух.

На поле боя в сияющих доспехах выезжали самые прославленные воины королевства. Толпа шумно приветствовала их. И трепетали на ветру знамена.

И конечно же, наш славный маршал Файер в очередной раз блеснул талантом. Он дрался один против пятерых противников и разделался с ними быстрей, чем лиса с курами, угодив в курятник. Расшвырял противников буквально за несколько секунд. Те, кто не догадался сразу бросить оружие, заработали себе раны.

А маршал снискал пышные аплодисменты – толпа криками приветствовала своего фаворита.

И моя дочь рукоплескала ему со всех рук, сияя очами.

Судя по складке, залёгшей между бровями Риана, он это тоже заметил. И радовался этому факту ничуть не больше моего.

При виде невысокого юноши в чёрных доспехах сердце моё замерло.

– Только не это! – зашипела я.

– Что такое, матушка?

– Не думаю, что Лейриан справится с нашим маршалом. Ему же удалось почти играючи выбить из седла трёх противников!

Даже чисто визуально мой мальчик проигрывал Фиарскому маршалу.

Но, к моему полному восторгу, возмущению толпы и огорчению Анэйро, Лейриану удалось расколоть щит противника и едва ли не выбить того из седла.

Риан довольно откинулся на высоком троне, зарукоплескав.

Поединки продолжались до сумерек, пока не поднялась первая из трёх лун.

Простолюдины устали, а знать отправилась догуливать праздник в королевском дворце.

Роскошь пира поражала масштабом.

Шёлковые скатерти на столах, драпировки из золотой парчи на потолочных балках, цветы в огромных вазах и кубках. Сияние столовых приборов.

Церемониймейстер важно объявлял каждую перемену блюд. Я сбилась со счёту, сколько их было.

Жизнь удалась.

Мой сын – король.