Текст книги ""Фантастика 2026-62". Компиляция. Книги 1-21 (СИ)"

Автор книги: А. Таннер

И всё же Потоцкий вышел проводить меня и распрощались мы с ним довольно тепло. Это прощание неприятно напомнило мне о Делагарди, ведь и с паном Станиславом, вполне возможно, нам ещё придётся скрестить сабли. Ни о каком примирении между польской короной и Русским царством и речи быть не может. И в новом походе короля Сигизмунда Потоцкие на Москву или на многострадальный Смоленск обязательно примет участие.

– Ежели вдруг доведётся в следующий раз встретиться нам на ратном поле, – заявил пан Станислав, – re vera я не стану искать вас, пан Михал.

– И я вас, пан Станислав, – заверил я Потоцкого.

На том и расстались.

Едва покинув Лепель, Зенбулатов подхлестнул лошадей, и тройка резво припустила по санному пути на юг, в сторону Молодечно и Гольшанского замка.

Фольварк[2] князей Збаражских, Молодечно, имел не самую большую корчму, которая не вместила всех моих людей. Управлялся тут корчмарь характерной внешностью очень напоминавший коллег своих из Рудни. Был он столь же угодлив, а взгляд его выражал ту же бесконечную печаль его народа.

– Мои дворяне не будут спать на конюшне, – заявил я в ответ на его предложение. – Это тебе не холопы, а шляхтичи, понятно?

– Понятно, ясновельможный пан князь, – кивал корчмарь, – да только где же найти места для них? Или вы возьмёте кого к себе в комнату?

Комната для гостей тут была одна да и так такая тесная, что я войдя почувствовал себя как в гробу. Хорошо ещё по зимнему времени клопов нет, а то будь потеплее они бы мне полночи спать не давали.

– Одного возьму, – кивнул я.

Я всегда брал с собой верного Зенбулатова, который спал на кошме у двери, так что если кто попытается войти без спросу и без стука, тут же обязательно на него в темноте налетит. Однажды мы так едва не пустили на колбасу Потоцкого, который приняв лишнего перепутал наши комнаты в витебском доме. Но всё же успели разобраться, услышав знакомую цветистую ругань на польском вперемежку с латынью.

– Остальные же, – добавил я, – лягут на кошмах прямо здесь. Ты растопи печь пожарче да оставь дров, мои люди будут следить за огнём до утра.

– Дрова нынче дороги, ясновельможный пан князь, – заломил руки корчмарь.

– Так и заплачу тебе за них, – отмахнулся я. – А ежели ещё раз предложишь моим людям на конюшне спать, всю корчму твою на дрова пущу.

Продолжать про то, что самого его на воротах повешу вместе со всей семьёй не стал, хотя слова эти прямо просились на язык. Память князя Скопина далеко не всегда помогала мне, иногда мне приходилось с нею бороться, чтобы не высказать того, что лично я считаю неприемлемым.

Корчмарь, правда, и сам понял, что именно я не стал говорить, и поспешил убраться с глаз моих. Гневить русского князя в его планы не входило. Князья Збаражские в своём фольварке, наверное, и не бывают, жаловаться и защиты искать не у кого. Так что люди мои переночевали в тепле, хотя и без особого комфорта.

На следующее утро, правда, расплачиваясь за постой Зенбулатов торговался за каждую копейку, а после ворчал, что шимбэ-шайтан (что бы это ни значило) ободрал их как липку. Видимо, за дополнительные дрова корчмарь выручил неплохую сумму, а вчера-то как убивался и глаза закатывал.

И вот ближе к полудню того дня, когда мы покинули Молодечно, я увидел высокие стены и стройные башни Гольшанского замка. Того самого, где меня ждала встреча с настоящим лисом – великим канцлером литовским Львом Сапегой.

[1] Все перечисленные личности относят к т. н. солдатским императорам, провозглашённым войском правителям Римской империи. Клавдий II Готский правил с 268 по 270 годы, а Гордиан I, Гордиан II и Пупиен правили в течение одного 238 года

[2]Фольварк или фольварк (пол. folwark, бел. фальварак от диалектизма нем. Vorwerk) – хутор, мыза, усадьба, обособленное поселение, принадлежащее одному владельцу, помещичье хозяйство. Исторически в Речи Посполитой фольварк – наименование помещичьего хозяйства, в узком смысле слова – барской запашки

Глава 4
Скверный родич

Гольшанский замок явно возводился как укрепление, контролирующее дорогу на Вильно, однако со временем в этом, как видно, отпала нужда. Поэтому замок начали перестраивать, превращая скорее в укреплённое поместье. Да и то, как оценил я, серьёзной осады не выдержит. Стены не особенно крепкие, основной защитой служат земляные укрепления и рвы, окружающие их. И всё же, если подтащить пушки большого государева наряда, то расправиться с Гольшанским замком можно достаточно быстро.

Со стороны замок представлял собой большой квадрат, где стены и башни окружали внутренний двор. Ворота его были закрыты, однако о нашем приближении внутри уже знали. Не успели ещё башни замка замаячить на горизонте, как наш небольшой отряд перехватил разъезд, возглавляемый знакомым офицером. Именно он возил в Витебск письмо от Сапеги с приглашением.

– Поглядите, – указал он на небо, – собираются плотные тучи. Не иначе скоро будет серьёзный снегопад. Вы рискуете застрять по дороге.

Мы оба глянули на чистое, без единого облачка, небо и я согласился с ним. С самого утра стояла удивительно хорошая, хотя и морозная погода.

– Предложение пана Сапеги весьма кстати, – кивнул я.

– Мы проводим вас в Гольшанский замок, – ответил шляхтич, – где вы сможете переждать непогоду.

Вот и поговорили. Со стороны будто два идиота из комедии вроде «Тупой и ещё тупее». Конечно, если не знать всей подоплёки, а не знающих людей на дороге в тот момент не было.

Встречать меня вышел сам Лев Сапега, одетый в роскошную соболью шубу. Отчего-то мне вспомнился Делагарди, который так и не сумел взять в плен Жолкевского, чтобы отдариться почти такой же, только отделанной, конечно, поскромнее.

Я выбрался из саней, с удовольствием выпрямившись. Привычка к такому транспорту пропадала каждой весной, когда перебирался в седло. Да к тому же найти сани, в которых мне было бы удобно из-за высокого роста и длинных ног, оказалось попросту невозможно. И всё же ехать верхом я не мог себе позволить – невместно князю из Рюриковичей то, что может проделывать простой дворянин.

– Рад приветствовать тебя, пан Михал, – первым поздоровался Сапега, – в своём доме. Рад, что ты решил принять моё приглашение и пережать непогоду под моей крышей.

По дороге к замку погода, к слову, начала портиться. Поднялся ветер, нагнал откуда-то тучи, того и гляди в самом деле снег пойдёт. Ехавший рядом Зенбулатов пробормотал что-то о шайтан-сехирче[1] или как-то так.

– Мой дом, – продолжал радушный Сапега, – твой дом, пан Михал.

– И я рад побывать у тебя в гостях, пан Лев, – ответил я, – и гостеприимство твоё радует сердце моё. Прежде бывали мы в противоборстве, однако клинков не скрещивали в битве, и тому я тоже рад.

О том, что Сапега руководил сбором и подготовкой войск для похода на Смоленск, я решил не напоминать.

Обниматься на людях мы не стали – всё это выглядело бы слишком уж лицемерно. И мои дворяне, и сопровождавшая Сапегу свита богато одетых шляхтичей понимали, ни о каком подлинном радушии тут и речи нет. Мы играем для тех, кто видит всю фальшь, соблюдая принятый ритуал, не более того, и превращать свою игру в откровенный фарс не стоит.

– Пока вас проводят в ваши комнаты, пан Михал, – продолжил играть роль Сапега, – отдохните в дороги, приведите себя в порядок. А вечером, за час до заката, жду вас на пир в вашу честь.

– Уж пир, пан Лев, – заверил я хозяина замка, – ни за что не пропущу. Как видите, совсем отощал я на дорожных харчах.

– Как и вы, – ответил Сапега, – я до недавнего времени был вынужден довольствоваться малым, ибо нахождение в воинском лагере, накладывает определённые ограничения. Однако теперь навёрстываю упущенное с двойным энтузиазмом.

Мы оба рассмеялись нашим не бог весть каким шуткам. Это уже походило на фарс, однако если уж играть, так до конца.

Поселили меня в роскошных комнатах, которые совсем не походили на мои из московского двора. Стены здесь были затянуты гобеленами со сценами охоты, на полу дорогой турецкий ковёр (но этим нас не удивишь, у меня в московском имении не хуже), в спальне громадная кровать с балдахином, прямо как в фильмах про мушкетёров и прочих исторических (в Русском царстве таких не принято делать). Мебель вся на тонких ножках, и в первый раз мне страшновато было садиться на стул, а ну как они подломятся подо мной и я растянусь на полу. Но нет, выдержали.

Первым делом я отправился в мыльню, смыть с себя пот после долгого сидения в санях. Ту же велел позвать цирюльника, что побрил меня и остриг отросшие за время путешествия волосы. Прошлый раз я брился ещё в Витебске, отдавать себя в руки местечковым цирюльникам не решился после знакомства с первым же, ещё в Рудне. У того так дрожали руки то ли с перепою, то ли от страха, что придётся брить целого русского князя, что я сразу отослал его и больше не рисковал. Теперь же представился случай, и я долго отмокал в просторной деревянной лохани пока опытный мастер срезал мне волосы и брил лицо.

Одежду я выбрал самую нарядную из той, что взял с собой, остановившись на том, что выглядело как можно более русским. Всё дело в том, что русский, литовский и польский костюмы на первый взгляд были похожи – длиннополые кафтаны с длинными рукавами, которые завязывают за спиной, свободные штаны, мягкие сапоги. Но если поляки всё сильнее смотрели на запад, перенимая французскую моду, отходя от того, что у нас традиционно звалось венгерским нарядом, то в Русском царстве этого по понятным причинам не было. Литовцы же оказались где-то между, однако после Люблинского сейма всё сильнее полонизировались. О костюмах мне подробно рассказал Потоцкий, весьма гордый тем, что Польша в последние годы перехватила у Венгрии титул законодательницы мод на востоке.

– Ну прямо боярин, – восхитился Зенбулатов, оглядывая меня. – Ты и к царю Василию так пышно не наряжался, право слово.

В Кремле мне некому было пыль в глаза пускать. И заменивший мне отца царь, и князь Дмитрий знали меня с детства как облупленного, так что стараться нет смысла.

Вместо привычного уже длинного палаша – трофея Клушинской битвы, взятого у убитого мной врага, я повесил на пояс царёв подарок, украшенное ляпис-лазурью, бирюзой и гранатами оружие, в обтянутых красным бархатом, отделанных чеканным серебром ножнах. Прежде он висел в моих покоях московского дома, таскать его на войну не стоило. Ещё потеряется в обозе – проблем потом не оберёшься. Однако в Литву я его, конечно же, взял, и сегодня он мне впервые пригодится.

Признаться, пиры я не любил после того самого, где был отравлен князь Скопин, покинувший тело, которое по чьей-то прихоти занял я. Каждый раз ещё в Москве, на торжествах по случаю Новогодия или позже, когда мы с триумфом вернулись в столицу после Коломенского побоища, мне было не по себе во время пира. В каждой чаше чудился яд, отчего после провозглашённых здравиц сложно было даже поднести его к губам не что сделать хотя бы формальный глоток. И я не сомневался, здесь мне понравится ничуть не больше

Слуги проводили меня в просторный, но какой-то вытянутый зал, где собирались пирующие. Я пришёл, как и положено высокому гостю одним из последних, когда остальные уже расселись за столами и ждали меня. Место мне определили, само собой, почётней некуда. Осталось только горько усмехнуться про себя, вспомнив пир по случаю разгрома польского короля, когда меня усадили за воеводский стол, а место моё рядом с царём занял сумевший вовремя перебежать князь Трубецкой.

– Прошу, прошу, – добродушным шмелём прогудел Сапега, – усаживайся поудобнее, Михаил Васильич, пир у нас на всю ночь, как и положено. Никто не скажет, что старый Лев Сапега ударил в грязь лицом перед русским князем.

Все, кто слышал его, и я, конечно же, отметили последние слова. Обычно поляки называли нас московитами, не признавая права Москвы на объединение всех русских земель под своей властью. И вот Сапега при всех назвал меня не московским или московитским князем, но именно русским. Это стало для меня – да пожалуй не для меня одного – большим сюрпризом.

– Благодарю, – в тон ему ответил я, усаживаясь рядом ним с кресло с высокой спинкой. – Уверен, пан Лев, ваш пир не уступит царскому размахом и пышностью.

– Лев Иваныч, – поправил меня Сапега, – мы же не в землях Короны Польской, тут можно звать себя привычным именем-отчеством.

Вот тут я уже всерьёз задумался какую игру ведёт Сапега. Отказываться от традиционного польского обращения, давно уже принятого в Литве, называть не только меня, что можно принять просто за дань уважения, но и себя на русский манер по имени-отчеству. Нет, это уже серьёзно, и тут надо держать ухо востро. Сапега ведёт какую-то игру, которой я пока не понимаю, но отчего-то мне кажется, что игра эта уже пахнет кровью. Большой кровью. Ответа у меня пока нет, остаётся только внимательно следить за тем, что дальше предпримет этот литовский лис, воистину заслуживающий свой герб.

Когда все расселись за столами, Сапега на правах хозяина поднялся и вскинул полный вина бокал. На пиру у Сапеги всё было по первому разряду, а как иначе-то? Тяжёлые золотые тарелки, серебряные вилки и ножи, бокалы на тонких ножках, конечно же, венецианского стекла. Ну и угощение под стать. После царских пиров меня сложно было удивить богатством и разнообразием стола, однако Сапеге это удалось. Хотя превзойти русского царя он, конечно же, не смог, но всё равно угощение было более чем богатым и обильным.

Вот только у меня кусок в горло не лез. И не только из-за вьетнамских флешбэков о пире у князя Воротынского по случаю крестин его сына. Поведение радушного хозяина Гольшанского замка меня не сказать что пугало – пуганный я, но совсем мне не нравилось. Да и присмотреться к нему стоило.

Лев Сапега, мой заочный противник из лагеря короля Сигизмунда, почти уверен, именно он стоял за интригой с Мариной, дважды вдовой самозванцев, и походом на Калугу. Если во дворе, когда встречал меня, он был одет традиционно, в польской манере, то сейчас костюм его скорее напоминал мой. Конечно, русским его назвать было нельзя, наверное, так одевалась литовская знать до Люблинского сейма и той самой полонизации, о которой мне все уши прожужжал Потоцкий, рассказывая о нынешних литовских магнатах.

Мы пили дорогое вино из стеклянных бокалов, закусывали чем-то удивительно вкусным и наверное изысканным. Играя и дальше радушного хозяина Сапега рассказывал мне сам о каждом блюде, которое предлагал попробовать. Я всё больше молчал, лишь провозглашал ответные здравицы. Всё шло своим чередом. Шляхта, никто из них, кстати, не оделся похоже на Сапегу – все щеголяли привычными для ляхов кунтушами с золотым шнуром и широкими кушаками, медленно, но верно напивалась и наедалась. Иногда кто-то с дальнего конца поднимался на ноги и провозглашал здравицу за гостя или за хозяина (за хозяина куда чаще), и все пили до дна. Выпили из короля польского и царя московского, и, само собой, за Витовта, великого князя Литовского. И тут Сапега меня снова удивил.

Он поднялся со своего места, вскинул твёрдой несмотря на количество выпитого вина рукой бокал и провозгласил таким громким голосом, что слышно его было и в самом дальнем углу длинного зала.

– Здравица князю Александру[2] Кейстутовичу! Великому князю Литовскому Витовту, – добавил он, наверное, чтобы все, включая меня поняли о ком он говорит.

– Здравица! – подхватили все. – Здравица! Виват Витовт! Виват!

Вино и мёд лились рекой, перемены блюд следовали одна за другой. Видя умеренность Сапеги в вине, хотя выпил он немало, однако старался лишь мочить в вине свои длинные седые усы во время большинства здравиц, пил до дна только тогда, когда это было положено, я следовал его примеру. Мне казалось, что тот чего-то ждёт, быть может, когда шляхтичи за столом упьются достаточно, чтобы можно было либо покинуть пир никем не замеченным либо начать важный разговор прямо тут же, без опасения, что нас может кто-нибудь подслушать.

И всё же кроме дежурных разговоров о погоде, о делах в Русском царстве и в Литве с Польшей, о достоинствах тех или иных блюд, что предлагал мне радушный хозяин, дело никуда не двигалось. Чем дальше, тем сильнее мне казалось, что никакого серьёзного разговора не будет, а Сапега просто решил посмотреть каков из себя посланец русского царя, прибывший на сепаратные переговоры с литовской магнатерией. Вот только это лишь смотрины или проверка, а если проверка, то в чём она заключается.

Пока я вёл себя как обычно, не напивался, ел много, но вынужденно, ведь с каждой перемены надо что-то попробовать, хотя бы немного, чтобы не оскорбить хозяина. Беседу поддерживал на все темы, не пускался в крамольные разговоры и не пытался хаять царя, если от меня этого ждали. Быть может, считали кем-то вроде Курбского. Пару раз Сапега назвал Грозного царя тираном, и лишь на второй раз я осадил его.

– Лев Иваныч, – уверенно произнёс я, глядя ему прямо в глаза. Взгляд у Сапеги был вроде и соловый, как будто сейчас уснёт, но глаза под тяжёлыми веками блестели, выдавая интерес к каждому сказанному мной слову, – Иоанн Васильевич – царь русский, – я сделал упор на слове русский, давая понять кем считаю себя и наших правителей, – и был ли он тираном или безумцев, это наше, русское, дело. И лишь нам судить о нём по делам его. Пускай каждый народ судит своего правителя сам.

– Это будет отличный тост, – сразу же подхватил Сапега, поднимаясь, и я не отстал от него.

В тот раз он выпил до дна.

Если это и было проверкой, то как мне показалось я её прошёл.

В остальном же пир затянулся почти на всю ночь, и лишь когда за окнами начало светлеть, а в дальнем конце зала самые неродовитые и небогатые шляхтичи упились и спали, кто на столе, кто под столом, Сапега поднялся в последний раз.

– Пора и честь знать, – сообщил он, и первым направился к выходу, за ним пошёл и я.

Те из шляхтичей, то ещё могли стоять на ногах, тоже потянулись к выходам. Упившихся же так и оставили лежать. В зале жарко пылали несколько каминов и замёрзнуть никто не должен.

И вот тут-то, прямо на выходе из зала, ждала настоящая проверка, которую решил мне устроить Сапега. Ни за что не поверю, что шляхтич со странно знакомым лицом, хотя прежде я его вроде не встречал или просто не помню, когда и где, случайно оказался в дверях одновременно со мной. Он с силой протиснулся следом за Сапегой, ударив меня плечом. Ну прямо как подросток, утверждающий свой авторитет на районе, как говорили в моей постсоветской юности.

Спускать такое оскорбление я не мог, и прямо в дверях схватил его за плечо и повернул к себе лицом.

– Ты, пан, ослеп? – спросил я у него. – Или на ногах из-за водки не держишься?

– А чего ты, пан, вперёд меня лезешь? – нагло дыша мне в лицо алкогольными парами поинтересовался он. – Ежели ты считаешь, что у нас варварство, как у вас в Московии, так это не так. У нас же, в Речи Посполитой, все шляхтичи братья друг другу и равны промеж собой, даже потомки Рюрика или Гедимина.

– Коли хотел пройти вперёд меня, пан, – с нажимом произнёс я, – так сказал бы о том, нечего толкаться, как хам на базаре.

– Слышали⁈ – тут же закричал на весь зал шляхтич со знакомым лицом. – Все слышали, панове⁈

От крика его даже кое-кто из спавших на столе и под столом подняли головы, так что нечего сомневаться, слышали его если не все, то большинство.

– Московитский князь оскорбил меня! – продолжал драть глотку шляхтич. – Прилюдно назвал меня хамом! Такое оскорбление можно смыть только кровью!

– Если ты, пан, – ледяным тоном проговорил я, – на двор меня зовёшь прогуляться, так у меня меч при себе. И ты как вижу при сабле. Так отчего бы двум благородным, – я едва не выдал донам, но вовремя спохватился, – панам не прогуляться на двор и решить вопрос чести?

– Что ж, извольте, – уже тише, но с вызовом ответил шляхтич.

– Стойте! – едва не бегом подскочил к нам Сапега. – Стойте же! Михал Васильевич, Ян, остановитесь! – Он так спешил, что глотал гласные из-за чего имя моё произнёс на польский манер, хотя прежде старался говорить по-русски правильно. – Не нужно крови!

Вот только что-то уж больно поздно вмешался хозяин. Когда слова произнесены и пути назад нет ни для меня ни для шляхтича. Отказаться от дуэли без урона чести ни один из нас уже не мог.

– Лишь кровью можно смыть оскорбление, – с прежним надрывом, но уже не так громко, выпалил шляхтич, – лишь единой кровью. Никак иначе, пан великий канцлер.

– Михал Васильич, – обернулся ко мне Сапега. Сейчас он больше всего напоминал разочарованного деда, увидевшего, что внуки его так выросли, что за сабли берутся во время ссоры, а не кулаки в дело пускают, – да как же вы так-то? Зачем же было оскорблять честь пана Яна Шуйского, он же родич ваш, пускай и весьма дальний.

Вот тут у меня как будто глаза открылись, причём дважды, если так можно выразиться. Сперва память князя Скопина подбросила мне имя Иван Дмитриевич Губка, бежавший вслед за Курбским в Литву, опасаясь гнева Грозного царя. Вот с его-то судя по возрасту внуком я и столкнулся в дверях. Причём столкновение это было у нас не первым. Я узнал это искажённое злобой лицо, хотя в прошлый раз его скрывал гусарский шлем и широким наносником. Это был никто иной, как мой противник на травле перед Клушинской битвой.

Теперь понятна его ненависть ко мне. Ведь не сбеги его дед в Литву, был бы таким же царёвым родичем, а так заделался простым шляхтичем и княжеский титул тут ничего не значит. Может, и не проверка это, а он, Ян Шуйский, решил поквитаться со мной.

– Я его на травле в обоз отправил, – заявил я Сапеге прямо в лицо, – а нынче его, хлопа и скотину, в землю уложу.

Мой как выяснилось дальний-предальний родич прямо тут же саблю из ножен потянул, но я даже не дёрнулся. Пускай попробует напасть, его свои на в капусту порубят за то, что поднял сталь на безоружного, а если же Сапега пожелает наказать как следует, то и повесить может. Всё же пан Лев меня к себе пригласил, значит, за мою безопасность он отвечает и если кто-то в его доме так нагло попирает законы гостеприимства, ответственность за всё несёт именно хозяин. А значит смерть Яна Шуйского не будет лёгкой и почётной, но жестокой и позорной, вроде верёвки или кола.

– Пройдём, пан, на двор, – вбросив саблю в ножны, постарался как можно спокойней произнести Ян. Получилось, правда, так себе.

– Пройдём, – кивнул я и первым направился к выходу, едва не толкнув его плечом.

Я шагал быстро, однако Сапега вполне поспевал за мной, подстроившись под мой широкий шаг.

– Всё же прошу вас, Михал Васильич, давайте обойдёмся без крови, – говорил он на ходу, ничуть не запыхавшись, хотя был старше меня и вряд ли привычен к быстрым маршам. – Для чего эта ссора на пустом месте?

– Сперва меня толкают плечом, – ответил я, – а после бросают вызов. Господь свидетель, я не хотел крови, но пан Ян жаждет её, так пусть же она прольётся.

Я остановился, Сапега, как будто почувствовал, что я собираюсь сделать это и тоже замер. А вот шагавший следом раздражённый Ян Шуйский едва не налетел на меня снова.

– Однако я приму его извинения, – заявил я так громко, чтобы услышали все, – и тогда разойдёмся миром. Крови я не хочу, и призываю Господа Исуса Христа и Деву-Богородицу в свидетели правдивости моих слов.

– При всём моём уважении к вам, пан Сапега, – кивнул хозяину Ян Шуйский, – я не могу снести оскорблений, нанесённых мне и уж тем более не намерен извиняться. Ведь видит Господь, за мной вины нет. И обиду, нанесённую мне, лишь кровь смоет!

Сапега обернулся ко мне как будто всем видом своим показывая, что сделал всё, что мог, чтобы не дать пролиться крови.

Вот тут-то я понял – это настоящая проверка. Вся эта история с моим дальним родичем подстроена Сапегой. Ведь Ян Шуйский ехал с нами до самой Рудни, а то и до Витебска, и лишь где-то там покинул отряд. Если он так ненавидит меня, ничто не мешало ему устроить ссору раньше. Как он оказался в Гольшанском замке, бог весть, однако великий канцлер литовский явно знал, как использовать людей по назначению, и затеял всю эту игру с поединком. Это даже не проверка, Сапега пытается схарчить меня без соли, как предсказывал Потоцкий. Значит, надо делом доказать свою несъедобность.

Мы вышли в просторный внутренний двор замка. Несмотря на снег, который и правда пошёл во второй половине дня, здесь всё было расчищено, как будто специально подготовлено к поединку. Только скамеек для зрителей не хватало.

– Где становиться будем? – спросил я у Яна Шуйского.

– А хоть бы и здесь, – топнул он ногой. – Мне всё равно, где убивать тебя.

Я встал напротив него. Ян Шуйский снял пояс саблей и передал кому-то из подбежавших слуг, принялся разматывать широкий кушак, чтобы скинуть с себя мешающий движению кунтуш. Ко мне подскочил Зенбулатов, сидевший на пиру на почётном месте правда за дальним столом, и принялся снимать с меня пояс с палашом, а после помог избавиться от кушака и опашня. В одной рубахе было холодно, сейчас по моим прикидкам пятый час утра, самый холодный в сутках. Ну да ничего, скоро согреюсь.

Я принял у Зенбулатова ножны с палашом – дядюшкиным подарком. Что ж, вот при каких обстоятельствах доведётся мне впервые его в дело пустить. Прежде я вынимал его из ножен лишь из чистого любопытства, но осмотрел внимательно. Несмотря на богатое украшение оружием палаш был отнюдь не парадным. И сбалансирован отлично, делался явно под мой рост и мою руку, да и клинок отличный персидской работы, такой не поведёт. Конечно, я бы предпочёл саблю – она легче и фехтовать ею удобнее, или же более привычный мне кавалерийский палаш, взятый как трофей ещё при Клушине, однако посылать за оружием кого-то из дворян поздно. Раз уж нацепил царёв подарок, так надо драться им.

– Ещё раз, – встал между нами Сапега, – ради милосердия Богородицы, Девы Марии, призываю вас примириться и не лить крови в моём доме.

– Я приму извинения пана Яна Шуйского, – повторил я, – и забудем об этом.

– Невозможно, – ответил тот, швыряя на спину ножны поданной ему слугой сабли. – Отойдите же, пан Сапега, дайте место рыцарям. В позицию, пан, в позицию, ежели не трусите!

– Извольте, – кивнул я.

Как только Сапега отошёл на безопасное расстояние, Ян Шуйский ринулся в атаку.

Он полностью воспользовался преимуществом своей лёгкой сабли. Рубил стремительно, наотмашь, целил точно, старался прикончить меня как можно скорее. И как можно эффектней. Чего у поляков не отнять, так это страсти к позёрству, вечной игре на публику. Особенно, когда она столь благодарная, как в этот раз. За каждым движением нашим следили десятки глаз возбуждённых вином и скорой кровью шляхтичей. Дам на пиру у Сапеги не было – только представители воинского сословия разной степени богатства и знатности. И они вполне могли оценить наш поединок.

Дальний родич мой атаковал и атаковал, здраво рассуждая, что долго махать тяжеленным палашом не сможет даже такой силач как я. Вот только не знал он, что я-то учился не только конной рубке, но и пешему фехтованию у Делагарди и Кристера Сомме, стараясь уделять этому делу хотя бы немного времени на походе, а после беря уроки у командира наёмных рейтар Пьера Делавиля, который с отменной ловкостью обращался с тяжёлым кавалерийским палашом, обучив меня многим премудростям фехтования этим с виду неудобным оружием. И вот они мне пригодились.

Ян пытался обойти меня, наскакивал с разных сторон, рубил то быстрее, то наоборот, как можно шире, почти наотмашь. Но всякий раз встречал клинок моего палаша, о который вдребезги разбивались все его атаки. Я почти не отвечал ему, лишь иногда вскидывал клинок, не давая подобраться слишком близко или делал быстрый укол, почти не двигая корпусом и ногами, как учил Делавиль. Всякий раз это заставало Яна Шуйского врасплох и только отменная реакция опытного фехтовальщика помогала не насадиться на мой клинок.

Противник быстро понял, что с наскока меня не взять. Начал фехтовать академичней, вспоминая приёмы и уловки, которым учили его самого. На пару мгновений, что растянулись для меня на минуты, мы замерли на месте. Работали только наши руки. Мы бешено рубились, пластая клинками перед собой. Сталь звенела о сталь, во все стороны летели снопы искр, хорошо видимые в тусклых лучах рассветного солнца. Но тут я одолел Шуйского, заставил его отступить, разорвать дистанцию. Раз, другой, третий проскрежетали клинки палаша и сабли друг по другу. Ян вынужден был отскочить, чтобы быстрый угол не пропорол ему грудь. Ринулся в атаку, снова отступил, едва не нарвавшись на вскинутый для защиты палаш. Бросился в сторону, тут же вновь атаковал, и вновь был отбит.

– Что за шавка у тебя на дворе пляшет вокруг меня, пан Сапега? – спросил я хозяина замка. – Кто пустил сюда шелудивого кобеля? Наплясывает вокруг меня как на собачьей свадьбе.

Я намеренно оскорблял Яна Шуйского, и не только потому, что как внук предателя и перебежчика был он мне до глубины души противен. Такому родичу не место на Божьем свете, а потому мой долг избавить мир от него. Была и сугубо практическая причина. Ещё немного и он начнёт одолевать меня. Всё же царёв подарок – это не довольно лёгкая «баторовка»,[3] долго им и в самом деле не намашешься. Значит, надо вывести противника из себя, заставить его атаковать и совершить ошибку. И уж ошибку ту я не упущу – воспользуюсь по полной.

Спровоцированный моей хулой Ян Шуйский снова ринулся в безумную атаку. Сабля в его руках прямо заплясала, стремительно и зло сверкая в первых лучах тусклого зимнего рассвета. И я не стал парировать или уходить его атаки. Вместо этого ударил навстречу столь же стремительно и зло. Думал отбить клинок вражьей сабли как можно дальше в сторону, а после достать обратным движением. Но вместо этого тяжёлый клинок моего палаша попросту перерубил вражеский, и в руке у Яна Шуйского осталась едва ли треть. Клинок моего палаша продолжил движение, я рефлекторно подался следом за ним, переводя встречный замах в полноценный выпад. Клинок буквально вскрыл грудную клетку Яна Шуйского. Мой противник замер с обломком сабли в руке. Я же снова рефлекторным движением выдернул палаш. На мокрую от пота рубаху и шальвары Яна Шуйского хлынула кровь. В открывшейся ране отвратительно белели перерубленные рёбра.

Всё же царственный дядюшка мой расщедрился на добрый клинок. И тот сослужил мне славную службу.

– Унесите его, – тут же распорядился без лишней суеты Сапега, – и за ксендзом пошлите. Врач ему уже не нужен.

Слуги подхватили упавшего на снег Яна Шуйского, внука предателя и перебежчика Ивана Губки, расплатившегося сполна за грех своего предка. Подскочивший Зенбулатов набросил мне на плечи опашень, как раз вовремя, адреналин схлынул и я начинал мёрзнуть. Свалиться с воспалением лёгких мне совершенно не хотелось. Я отдал верному татарину окровавленный палаш, тот передал его дальше и кто-то из дворян принялся чистить клинок снегом, чтобы стереть кровь, прежде чем прятать в ножны. Потом всё равно придётся очищать сталь от ржавчины, но всё равно кровь убрать лучше как можно скорее.