Текст книги ""Фантастика 2026-62". Компиляция. Книги 1-21 (СИ)"

Автор книги: А. Таннер

Видно, придётся делать дело своё как следует, а не спустя рукава, как ему бы очень хотелось. И особенно не хотелось отзывать из Москвы брата, который доносил, что трон под Василием Шуйским шатается всё сильнее. Однако и отказать Скопину рязанский воевода не мог, иначе над его дворянами станет воеводой Иван Шуйский, а этого допустить Ляпунов уже никак не мог. Придётся брату покидать Москву да жизнью за-ради Отечества рискнуть.

А всё же ловко, ловко обвели его князь Иван с воеводой Скопиным, заставили плясать под свою дудку. Ну да ништо, Прокопия Ляпунова задёшево не купишь, он и сам может вместо брата на Москву отправиться. И уж когда под царём Василием трон зашатается посильнее, будьте покойны, он его подтолкнёт как следует. Да и верных людей для этого у него достанет, пускай и многих придётся вместе с Иваном-Пуговкой на Жигимонта отправить. Оно может и к лучшему – пускай Захарка жизнью рискует, а Прокопий сам всё на Москве сладит.

Вот какие мысли бродили в голове рязанского воеводы, когда он писал письмо брату да велел дьякам писать грамотки о сборе дворянского ополчения.

– И чтоб обязательно, – наставлял дьяков лично воевода, – слышите, обязательно, в тех грамотках писано было, ради чего ополчение скликается. Чтоб каждый знал, куда и с кем воевать идёт.

Закончив это суровое наставление, он сел-таки за письмо брату.

[1] Ляпунов ошибается, прозвищем Отрепьев наградил предка Юрия (Григория) Отрепьева, Давида Фарисеева сына Нелидова Иван III

Глава пятнадцатая

Дорогобуж

От Царёва Займища до Смоленска войску было не больше двух-трёх дней, пускай и двигалось оно со скоростью пешехода, а то и медленней. Первую остановку сделали спустя половину дневного перехода, в Вязьме. Город и округа его подвергалась постоянным нападениям из занятого поляками Дорогобужа. И теперь перед нами встал вопрос, как идти к Смоленску – по длинной дороге, обойдя Дорогобуж с севера или же напрямик через него. Мнения, как водится, сразу же разделились.

Мы заняли большой дом вяземского воеводы, который пустовал с тех пор, как через город прошло войско Жолкевского, разорившее его подчистую. Поляки славно покуражились в Вязьме, по всему городу чернели пятна пожарищ, а люди на улицах привычно шарахались от любого человека с саблей на поясе. Воеводский дом был пуст, никто не стремился поселиться здесь, в Вязьме вообще хватало места, после прохода Жолкевского жителей осталось столько, что они, наверное, по одному могли бы расселиться в оставшихся домах.

– В городе после прохода ляхов почти не осталось припасов, – доложил князь Елецкий, занимавшийся обустройством стана. – Жители к походным кострам подходят да ждут хоть объедков наших, собирают всё, что можно в рот положить да домой тащат. Иные из солдат им корки хлебные будто псам кидают, да потешаются. Я таких сечь без пощады велю. Другие же, наоборот, последним куском делятся. Девки, прости меня, Господи, – перекрестился он, – дают за хлеба ломоть. И девки-то вроде не из гулящих, нужда. Да и попортили ляхи многих, замуж таких никто не возьмёт теперь, вот и шлют их матери родные, чтобы пропитание семье добывали.

– Нельзя здесь долго стоять. – Делагарди старался говорить правильно, однако из-за эмоций, которые испытывал шведский генерал, удавалось ему это с трудом. – Из-за милосердия солдат мы переводим слишком много продовольствия. Интендантен, – в тех словах, которых он на русском не знал, Делагарди использовал склонения из немецкого, – жалуются на превышение расхода.

– На бабьи… – князь Хованский продолжил совсем уж непечатным словом, – провиант меняют.

– Так и есть, – согласился Делагарди, – но и из милосердия делятся, а есть солдатен надо. На местных жителей у нас запасы не рассчитаны.

– Тогда сегодня же решаем, как идём на Жигимонта, – заявил я, – и назавтра с первыми петухам выступаем.

– Если обойти Дорогобуж, – Делагарди произнёс название города так, что не знай мы о каком городе речь, ни в жизнь не поняли бы, – с севера, то путь будет длиннее примерно на милю,[1] однако нам не придётся штурмовать город, который поляки уже считают своим.

– Но и оставлять его в тылу нельзя, – возразил Валуев. – Ляхи там сидят крепко, даже воеводу своего поставили и тот людей шлёт по округе, добывать пропитание для осадного стана. Встанем мы против Жигимонта под Смоленском, а тот воевода из Дорогобужа будет у нас на путях озоровать. Надобно вышибать ляхов оттуда, вот моё слово.

– Можно оставить под Дорогобужем войско небольшое, чтобы осадить его, – предложил Елецкий. – Тогда оттуда никто не выйдет, а мы тем войском малым тыл свой прикроем от врага.

– Давно ли так встал, князь Фёдор? – спросил у него Валуев. – Вместе же недавно последнюю краюху делили в Царёвом Займище. Так и тут, торчать под Дорогобужем как бы дороже не вышло. Припасов даже с тем, что привёз Иван Пуговка маловато будет, верно говорю, Иван Андреич? – обратился он к Хованскому.

– Верно, – согласился тот. – Войско велико, а припаса кроме как в обозе взять неоткуда. Все округа разорена ляхами, даже за деньги никто из крестьян ничего не продаст. Деньги по зиме в землю не посеешь и скотину за них не купишь, потому как никто её, обратно, не продаёт.

– Дорогобуж крепость старая, – вступил в наш разговор воевода Адауров, который был там воеводой, пока не выдвинулся в Тверь на соединение с моим войском. – Мы с покойным князем Барятинским в округе славно воров да лихих литовских людей гоняли прежде чем к тебе, воевода, по приказу прибыть. Думаю, как подступим к стенам, многие в городе захотят, чтобы мы поскорее ляхов оттуда выбили.

Князь Барятинский со своими людьми во время недавней битвы принял на себя первый удар гусар. Он дрался вместе с Голицыным в передовом полку и погиб в схватке с гусарами. Тело его опознали только по дорогому доспеху, нагрудный панцирь которого был пробит насквозь гусарской пикой.

– На восстание рассчитывать не стоит, – покачал головой я. – Здесь ляхи всего-ничего похозяйничали, а местные головы поднять не смеют и бегут тут же от любого вооружённого. А в Дорогобуже они вовсе замордованы как холопы.

– Вот и надо отбивать город, – решительно заявил Валуев. – Нечего русским людям под ляшским игом стонать.

– Стоит сначала предложить гарнизону выход, – осторожно произнёс Делагарди. – Если обойдёмся без штурма и потерь, то так будет лучше для всех.

– Без штурма не обойдёмся, – снова покачал головой я. – Ты ж дрался против ляхов, Якоб Понтуссович, им гонор их шляхетский не позволит без боя сдаться.

– Тогда надо по ним вдарить так, чтобы сопли кровавые со все стороны! – ударил себя кулаком по ладони князь Хованский.

– Осадного наряда у нас нет, – заметил Валуев, который вместе с Паулиновым заведовал в моём войске артиллерией. Паулинова на совете, само собой, не было, самым худородным из всех воевод был Адауров, но того пригласили по понятной причине. Он знал Дорогобуж, откуда ушёл не так давно, и всю округу. – Без них даже невеликую крепость будет сложно взять.

– А без пушек и правильной осады стрельцов положим много, – заметил рассудительный Елецкий, который хотя и высказывался за взятие Дорогобужа, не хуже моего понимал его цену.

– Выдержат ли стены Дорогобужа длительный обстрел? – спросил я у Адаурова.

– Вряд ли, ежели только ляхи их не укрепили как следует, – ответил тот.

Я понимал, что хорошего решения у нас просто нет. Оставлять за спиной занятый врагом город нельзя. Поляки оттуда начнут разбой на наших коммуникациях, тут и без знаний князя Скопина всё ясно. Из Москвы обозу идти до Смоленска дней пять, не меньше, и даже если обходить Дорогобуж с севера, оттуда легко будет налететь и уничтожить его. Я слишком хорошо помнил нападение лисовчиков на дороге между Москвой и Можайском. Осадной артиллерии, большого царёва наряда, у меня нет, войско идёт сбивать осадный стан Сигизмунда, а не города штурмовать. А без неё потери будут слишком велики, даже если поляки согласятся капитулировать и выйти из города после первой же атаки. Осада и блокада небольшой частью войска тоже не выход – нет у меня лишних людей и припасов, чтобы дробить армию. Да и блокировать город наглухо получится только всем войском, как подсказывала мне память князя Скопина. Так что от такой осады толку тоже мало выходит.

Вот и выбирай из трёх зол наименьшее, раз уж повезло оказаться в теле князя-воеводы!

– Идём на Дорогобуж, – решился я. – Сперва ты, Иван Андреич, – обратился я к Хованскому, – с передовым полком подойдёшь, да осадишь его. После большой полк с нарядом прибудет. Бери себе побольше посошных людей да ройте укрепления для пушек. Ежели ляхи мира запросят прежде моего подхода, переговоры веди, землю пускай в то время роют, но пока я со всем войском не приду, не соглашайся. Поморочь ляхам головы как следует, а там и я подойду, так они, может быть, вовсе в портки наложат, да крепость сдадут.

– Сам же говорил, князь-воевода, про гонор их, – напомнил мне Хованский.

– Когда надо они его поглубже прятать умеют, – ответил я. – Ушёл же Жолкевский, не стал на табор наш лезть, смирил, выходит гонор свой.

Хованский только плечами пожал. Не слишком-то он верил в рассудительность ляшского командира, что в Дорогобуже стоит. Я, собственно говоря, тоже, но вдруг повезёт.

[1] Делагарди мерит расстояние шведской милей, которая равна 10 688,54 м

* * *

Король встретил Жолкевского с плохо скрытым злорадством. Сигизмунд вовсе не желал скрывать, что даже рад поражению гетмана, с которого после битвы с тем московитским юнцом слетела вся спесь. Однако демонстрировать это Жолкевскому король, конечно же, не стал. Он всё же понимал ценность столь опытного командира, и несмотря на неприязнь к нему, знал, что столь верных людей у него мало. Сигизмунд порой и сам удивлялся собственной нелюбви к гетману, который раз за разом доказывал свою верность королю, вспомнить хоть бы рокош Зебжидовского, когда коронный гетман наголову разгроми бунтовщиков под Гузовом, покончив с их проклятой конфедерацией.

– Я доверил тебе лучших людей, – выговаривал ему король на личной аудиенции. – Я дал тебе гусарские хоругви. К тебе присоединился Зборовский, ушедший, наконец, от фальшивого царя московитов, чтобы служить своему королю. И ты не сумел побить московитов. Ответь мне, пан Станислав, отчего так вышло?

– Оттого, что я недооценил врага, – честно ответил Жолкевский. – Московиты оказались стойкими воинами, к тому же правый фланг их держали наёмники, которым успели заплатить до начала похода. Войско московитов верит в своего полководца, этого молодого князя. И он пока оправдывает их ожидания. Он сумел удивить меня во время битвы, побил Казановского, который убит либо захвачен в плен. В плен попали и Зборовский со Струсем. Однако потери среди гусар minoris est.[1]

– Три полковника minoris est? – вспылил король. – Если и дальше так воевать, то у меня в гусарских хоругвях офицеров не остается.

– Три полковника это perditus gravis[2] для всего войска, – согласился с ним Жолкевский, – однако мы остановили войско московитов на несколько недель. Их воевода стоял в Царёвом Займище, дожидаясь подкреплений, поскольку, несмотря на то, что я вынужден был оставить поле боя, нанёс московитам gravis damna,[3] от которых они будут оправляться дольше, нежели мы от нанесённых ими.

– Быть может, так оно и есть, – согласился король, вынужденный признать его правоту. – Однако пока я отстраняю вас, пан гетман польный, от командования войском и беру его в свои руки. Вы, как и канцлер литовский, будете давать мне советы, потому что я не despotes orientalis,[4] но просвещённый monarchaoccidentalis[5] и без совещания с моими военачальниками решений не принимаю.

На этом аудиенция была закончена, и гетман поспешил покинуть королевский домик. Он понимал, что отстранения от командования королевской армией, конечно, ему было не избежать, однако готовился к куда худшему исходу. К примеру, Сигизмунд мог легко отправить его домой, заодно лишив должности, которую он занимал уже больше двух десятков лет. Король же лишь пожурил и для вида наказал его отстранением, которое таковым не являлось. Великий канцлер литовский Лев Сапега, пускай и привёл в королевскую армию почти тысячу человек, которыми формально командовал лично, однако в военных вопросах чаще полагался на мнение опытного гетмана, стараясь не перечить ему. Так что Жолкевский остался командующим, несмотря на то, что формально теперь осадой руководил король. Сигизмунду же хватало ума, чтобы понимать, в делах военных он не смыслит ни беса, и лучше слушаться тех, кто давно зарекомендовал себя как опытный воевода. А поражения у всех случаются, в конце концов.

С такими мыслями гетман покинул королевский домик и отправился к себе. Вокруг него кипел жизнью осадный лагерь, а вдали высились башни непокорного Смоленска. Эх, какую славную резню они устроят этим дикарям, когда его стены падут, подобно стенам библейского Иерихона. В Вязьме они только покуражились, времени не было, сперва спешили наперерез Скопину, а после отступали столько же спешно. Но уж в Смоленске-то гетман даст своим людям отвести душу. Отвернувшись он стен он прошёл через лагерь к своему шатру.

[1] Невелики (лат.)

[2] Серьёзная потеря (лат.)

[3] Тяжёлые потери (лат.)

[4] Восточный деспот (лат.)

[5] Западный монарх (лат.)

* * *

Когда главное войско подошло к Дорогобужу казалось округу его оккупировали взбесившиеся кроты. Князь Хованский решительно взялся за дело, гоняя посошную рать, и те за дни, прошедшие под стенами города, перекопали, казалось, каждую десятину,[1] не оставив ровной земли вовсе. Но благодаря этому Валуев в первый же день расставил все пушки на заранее подготовленные Паулиновым позиции, и уже к вечеру мы могли бы открыть огонь. Однако я решил не торопиться.

– Пускай ляхи из-за стен поглядят на наши пушки, – сказал я на военном совете, собранном тем же вечером.

– А кто отправится на штурм стен? – первым делом спросил Делагарди.

Это было серьёзный вопрос. Отправлять стрельцов не самое разумное решение – они хороши в обороне, но лезть в бреши и на лестницы у них получается куда хуже. Их дело огненный бой, когда же доходит до рукопашной, им приходится туго. Наёмники тоже пошли бы на штурм только за двойную плату, это указано в договоре, который я подписал, и их корпорация явно потребовала бы половину денег вперёд, а у меня их просто нет. Князь Иван-Пуговка привёз из Москвы подкрепление, припасы, но не казну. Остаются только дети боярские, пускай и конница, но съёмному бою обученная. Больше некому.

Об этом я так и сказал.

– Иван Андреич, готовь дворян и детей боярских, – велел я Хованскому и добавил: – Да передай им, что назавтра сам их в бой поведу.

– Разумно ли это, князь-воевода? – покачал головой тот.

– Никак не разумно, – поддержал его Делагарди.

Да и остальные, кто был на совете, высказались неодобрительно.

– Мало у нас дворян да детей боярских, – заявил я в ответ, – и коли сам не поведу их в бой, так и штурма может не выйти.

– Михаэль, возьми с собой солдат нового строя, – неожиданно предложил Эверетт Горн. Хоть и полковник, он присутствовал на военном совете, потому что после отъезда Сомме отвечал как раз за эти прежде невиданные в Русском государстве войска. – Опыт нападения им тоже нужен, а длинные пики в брешах пригодятся.

– И стрельцов бери, – решительно заявил Хованский. – Стены невысоки, они из пищалей прикрыть смогут, да так, что ляхи и носу не высунут. Ежели дозволишь, сам поведу их.

– Не могу, – покачал головой я. – Ты в стане нужен, ежели что случится, – все понимали, что я имел в виду, – тебе войско принимать и командовать пока князь Иван из Рязани не вернётся.

– Опасно, – всё же решился возразить мне Делагарди. – Ты – воевода, Михаэль, тебе надо командовать, а не самому в бой ходить.

– Когда надо, командир должен быть впереди, – усмехнулся про себя я, понимая, что никто не узнает, что я говорю не совсем своими словами, – на лихом коне. Ну или просто впереди, но если надо. А завтра без личного примера никак не обойтись, Якоб Понтуссович.

Дальше спорить никто не стал.

[1] Десятина – старая русская единица земельной площади. Применялось несколько разных размеров десятины, в том числе «казённая», равная 2400 квадратным саженям (109,25 «соток»; 1,09 га)

* * *

Дорогобуж был городом богатым, но небольшим. Он прикрывал удобную переправу через Днепр. Тот был в этом месте неширок, ни о каких птицах, что не смогут долететь до середины и речи не было. Переправиться можно легко почти где угодно. Мост, конечно же, поляки стерегли, однако нам и не нужно штурмовать его. Хованский переправился раньше, охватил город с восточной и южной стороны, отрезав Смоленска, что для нас важнее всего.

– Пытались ляхи пару раз вылазки делать, – сообщил он мне, когда я только прибыл, – да ничего у них не вышло. Первые сунулись дурой, так их всех положили. А в другой раз даже до съёмного боя не дошло, постреляли друг по другу из пищалей, да они обратно и убрались. Тьфу, срам не стычка.

– Скоро будет тебе настоящий бой, – заверил я князя, хотя в этом не было особой нужды. Все понимали, Дорогобуж всего лишь мелкая препона на пути к Смоленску, настоящей нашей цели.

И вот пришло время для этого самого боя. Несколько позже, чем мы рассчитывали на военном совете. Причиной тому стало появление Бутурлина, который вернулся из воровской столицы, да не один, а, как говорится, с прибытком.

– Принимай, князь-воевода, – рассмеялся он, спешиваясь, – дворян да детей боярских прямиком из воровской столицы.

Василий Бутурлин вместе со своим родственником Михаилом нагнал войско, когда оно уже расположилось под стенами Дорогобужа. Прямо накануне штурма. Они привели несколько сотен дворян, что прежде служили второму самозванцу.

– Благодарю тебя, Василий, – раскрыл я Бутурлину объятия, – за службу верную. Головой ты рисковал по моему приказу, так что проси чего хочешь.

Да, именно по моему приказу, а точнее просьбе, приказывать такое я не имел права, Василий Бутурлин по прозвищу Граня, отправился в воровскую столицу. Рискуя погибнуть, да не просто так, а со славой перемётчика, предателя, он сумел переманить на нашу сторону дворян, служивших самозванцу. И за это, конечно же, был достоин любой награды.

– Награды после нам государь-надёжа отпишет, – обнявшись со мной, ответил Бутурлин. – Что думать о них сейчас, когда война идёт, да убить могут во всяк день и даже час. В могилу с собой золото да соболя не унесёшь.

– А вот землицы было бы хорошо, – заявил его более рассудительный родич Михаил, которого Василий первым делом представил мне.

– Будет земля, – уверенно ответил я. – Не обидит государь героев. Я сам у нему пойду если понадобится и буду добиваться, чтобы награждали после войны безместно, как Грозный заповедовал.

– Победы той ещё добиться надо, – заметил князь Хованский, который, конечно же, вместе со мной встречал нежданное подкрепление.

Он был в курсе авантюры, предложенной Бутурлиным, и не очень-то верил ему до самого конца. Наверное, считал, что Василий-Граня сбежал-таки к самозванцу с парой добрых аргамаков и крепкой бронёй, которыми я пожаловал его после битвы при Клушине. Да и теперь не слишком-то доверял ему самому и дворянству, которое Граня привёл из воровской столицы.

– Этим утром, – сообщил я Бутурлиным, – собирался я уже идти на штурм Дорогобужа, да только раз вы пришли, то отложу на завтра. Впереди пойдут спешенные дети боярские да солдаты нового строя. Стрельцы нас прикрывать станут. Стены тут невысокие, а стрельцов у нас много, так что будут обстреливать ляхов, чтобы они и головы высунуть из-за стен да валов не смели. Ну и если совсем уж туго будет, поддержат нас в съёмном бое.

– Сразу в пекло кидаешь, – помрачнел Михаил Бутурлин. – Граня о тебе наговорил такого…

– А вам доверия нет, – тут же встрял Хованский. – Вы вчера ещё вору калужскому служили. Мы вас бивали прежде, а теперь вот вместе драться будем.

– Так на Руси за одного битого двух не битых дают, – не остался в долгу Михаил Бутурлин.

– Довольно, – остановил я готовую начаться свару. – На штурм пойдут все дворяне и дети боярские, не только те, что ты с Граней привели, Михаил. Вообще все, кто в войске есть. И я сам их поведу, первым в пекло полезу.

Мои слова смутили Михаила. Он отвёл глаза и больше ничего говорить не стал.

– А теперь ступайте отдыхать с дороги, – велел я им с братом, чтобы сгладить неловкость, возникшую после перепалки и взаимного недоверия. – Завтра нам вместе с пекло шагать.

Бутурлины вместе с остальными детьми боярскими отправились в стан. Хованский, снова отвечавший за него, ушёл, чтобы выделить им место для палаток и костров. Хотя вряд ли у многих из них есть палатки, скорее всего, спят на кошмах, укрывшись плащами и подложив под голову седло. А ведь август уже и не так чтобы тепло по ночам, не смотри что лето. Крепкие всё же люди были в те времена, ну кто выживал, конечно. Не крепкие здоровьем, видимо, умирали в младенчестве или раннем детстве, причём это касается не только крестьян и прочих «чёрных людей», но и вполне привилегированных сословий, вроде аристократии. Я, к примеру, тоже на кошме сплю, и всего разницы, что в шатре да под парой шкур поверх плаща. Но под утро бывало замерзал зверски, и ни разу ни чихнул ни засопливел, вот какое отменное здоровье досталось мне в наследство вместе с могучим телом князя Скопина-Шуйского.

Я навестил на позициях воеводу Валуева, который вместе с Паулиновым азартно обсуждали грядущий обстрел.

– Сегодня штурма не будет, – сообщил я им.

Воеводе, конечно, немного неуместно вот так разгуливать и самому всё всем говорить. Для этого есть дворяне-завоеводчики[1], которые в бою охраняют меня, как это делал покойный Матвей Болшев сотоварищи, а кроме того выполняют обязанности вестовых и порученцев. Но мне не хотелось сидеть в шатре до завтра, и я решил проверить позиции, а заодно и переговорить с нашими артиллеристами.

– Скажи-ка мне, Слава, – обратился я к Паулинову. Называть по имени человека, который был настолько старше меня, оказалось сложновато, однако выбора не было – между нами в местническом ранге лежала настоящая пропасть, – довольно ли у нас огненного припаса для пушек?

– Нам Смоленск не штурмовать, – пожал плечами в ответ старый канонир, – а для полевого боя так и с избытком.

– Тогда задайте ляхам в крепости хорошую трёпку, – приказал я. – Пороха и ядер не жалеть. Палить до обеда, а если сочтёте, что припас ещё есть, так и после. Но чтобы осталось на завтра, перед штурмом им душу помогать.

– Это мы запросто, – буквально расцвёл Паулинов, – это мы с дорогой душой. Это мы завсегда готовы.

Что он любил больше всего, так это палить из своих разлюбезных пушек, и то, что с нами не было орудий большого государева наряда – проломных бомбард, которые могут разнести стены Дорогобужа по кирпичику, его совершенно не смущало.

[1] Завоеводчик – товарищ, помощник воеводы, подручный воеводы; в старину в русских войсках то же, что в наше время адъютант

* * *

Когда в осадный лагерь под Смоленск примчался гонец от ротмистра Нелюбовича, занимавшего Дорогобуж, с вестью о том, что город осаждён московитской армией, которой несть числа, король сразу же созвал военный совет. Всех влиятельных магнатов, из тех, кто сопровождали его в затянувшемся походе, звать не стал, ограничившись Сапегой и Жолкевским. Эти двое, по ему мнению, должны были уравновесить друг друга и помочь ему принять наилучшее решение.

Желавший оправдаться за прошлую неудачу Жолкевский, конечно же, высказался за то, чтобы нанести упреждающий удар.

– Московиты сели в осаду, – сказал он, – но она вряд ли продлится долго. Дорогобуж сто лет назад, говорят, был хорошим укреплением, пока его не сжёг Станислав Кишка, а с тех он столько раз переходил из рук в руки, что его толком не успевали укрепить. Да и сил у Нелюбовича недостаточно для осады. Но пока они сидят там, можно успеть пройти и ударить, прежде чем Дорогобуж падёт.

– Желаешь снова взять гусар? – спросил у него король.

Жолкевский понимал, что тот готовит ему ловушку, однако не стал уклоняться, и высказался прямо:

– Да, – заявил он. – Взять гусар и нанести удар такой, чтобы московиты не оправились уже.

– Пан гетман польный, при всём моём уважении, – велеречиво, как и привык, выдал Сапега, – должен напомнить вам, что вы уже пытались подобный манёвр совершить, и defectum[1] это обернулось.

– После этого defectum московиты несколько недель торчали в Царёвом Займище, ждали подкреплений, – возразил Жолкевский. – И после proelium[2] под Клушино, который вы мне, пан великий канцлер литовский, припоминаете, у московитов конницы не осталось вовсе.

– Разведчики и шпионы в войске московитов докладывают, – резонно заметил Сапега, – что молодой воевода, князь Скопин-Шуйский, разумно распорядился этим временем. Он продолжает вооружать и обучать солдат обращаться с длинными пиками на голландский манер. И учителя у него весьма хорошие.

– Мы, позвольте теперь вам напомнить, пан великий канцлер литовский, – не без ехидства заметил Жолкевский, – били тех учителей при Вейсенштейне, Везеберге и Кирхгольме, причём при Вейсенштейне[3] дважды. Московитская пехота полное дерьмо, уж простите за некуртуазный слог, и воевать умеет только из-за укреплений и рогаток. Что недавняя битва при Клушино и показала. Не будь у нас на пути того проклятого Господом плетня, мои гусары смели бы московитские и шведские порядки.

– Но если вам, пан гетман, в тот раз плетень помешал, – покачал головой Сапега, – то нынче и начинать не стоит. Вы вместе со мной доклады читали, что московиты подобно кротам всю округу Дорогобужа перерыли и укрепились весьма хорошо как для отражения вылазок, так и для нападения извне.

– Ещё одна битва истощит их, – пытался стоять на своём Жолкевский, но его перебил сам король.

– Как и нас, – сказал он. – Defectum твой, гетман, при Клушино обошёлся моей армии дороже, нежели кажется. В хоругвях Зборовского смута, многие офицеры и товарищи покинули лагерь, а оставшиеся образовали конфедерацию и решили воевать по-своему, не подчиняясь мне и вам, пан гетман польный и пан великий канцлер литовский. Вы не сумели унять смутьянов и теперь пойдут ли они к Дорогобужу или нет неизвестно. Глядя на них и остальные полковники с ротмистрами могут конфедерацию объявить, а там и до рокоша недалеко. Новый Зебжидовский[4] быстро отыщется, дурное дело нехитрое.

Рокош в королевском лагере означал бы конец осаде, и даже если Сапега с Жолкевским были против похода на Москву, оба не посмели ничего сказать по этому поводу.

– К тому же этот казацкий ротмистр уже смеет именовать себя старостой дорогобужский, – добавил король, – а это просто неслыханная наглость! Передайте с гонцом Нелюбовичу, чтобы тянул время, – приказал король секретарю, который тут же принялся записывать, – выдвигал условия сдачи, торговался с московитами. А после уходил к нам, желательно, с оружием и пушками. Аuxilium[5] оказать ему у нас возможности не имеется.

Тем же вечером гонец на свежей лошади понес эту весть в Дорогобуж.

[1] Провал, неудача (лат.)

[2] Битва, сражение (лат.)

[3] Жолкевский перечисляет победы недавно закончившейся Польско-шведской войне 1600 −1611 гг.

[4] Николай (Миколай) Зебжидовский – государственный деятель Речи Посполитой, воевода краковский, староста ланцкоронский. Инициатор и главный руководитель рокоша Зебжидовского, мятежа польской шляхты поднятого против короля Сигизмунда III в 1606 г.

[5] Помощь, поддержка (лат.)

* * *

Долгий обстрел привёл к тому, что стены города были пробиты в нескольких местах. Одну башню удалось разрушить, она, видимо, была очень ветхой, потому что наших пушек, как объяснил мне потом Валуев, для такого было недостаточно. Маловат калибр. Всё же проломных бомбард большого царёва наряда в войске не было – нам города осаждать не надо. Мы наоборот шли снимать осаду.

Штурма и на следующее утро не получилось. Из города под белым флагом вышла делегация во главе с пышно одетым казаком. Его сопровождали ещё пара столь же богато одетых казаков, один из которых нёс знамя, судя по ятагану и арабской вязи захваченное когда-то у турок, что казаков ничуть не смущало. Выглядели они точь-в-точь, как разухабистые запорожцы с иллюстраций к «Тарасу Бульбе» Гоголя, которого я в школе проходил. Читать – не читал, а вот картинки запомнились. Они остановились на полпути от стен до первых кольев нашего осадного стана, ожидая парламентёров с нашей стороны.

– Не гоже тебе, князь-воевода, – попытался остановить меня Хованский, – самому к такой мелочи ходить. Он же казацкого роду-племени, может и вовсе холоп беглый, а ты – князь из Рюриковичей.

– Вот пускай и согнёт спину, – усмехнулся я, зная, что казацкий ротмистр ни перед кем спину гнуть не станет. – А не станет, так мы согнём. – Я обернулся к Елецкому. – Ты готовь людей к штурму, ежели переговоры провалятся, так сразу и ударим.

– Всё сделаю, воевода, – кивнул тот, – только прав Иван Андреич, невместно тебе с ротмистром казацким переговоры вести. Возгордится ещё этот хлоп вчерашний. Лучше Бутурлиных пошли, они хотя бы просто дети боярские, не будет для их чести такого урона.

Раз оба воеводы объединились, я решил, что стоит прислушаться к их мнению. И так, наверное, веду себя как дон Румата, на которого косо пол Арканара смотрело из-за причуд. Надо забывать свои прежние привычки всё делать самому. Не всегда это хорошо, сейчас, видимо, моё упрямство только во вред. Его списывают на юность, однако долго это длиться не будет, так и в юродивые записать могут. А уж юродивого воеводу никто над собой не потерпит.

– Зенбулатов, – велел я новому командиру моего личного дворянского отряда, – пошли человека к Бутурлиным. Пускай Михаил возьмёт пару детей боярских да переговорит с этим ротмистром, а после мне расскажет.

Не прошло и получаса, как Михаил Бутурлин вернулся в лагерь. Проговорили они с казачьим ротмистром недолго, мне даже показалось, что обе стороны просто сообщили условия и разошлись. Так оно и вышло.

– Командует в крепости казацкий ротмистр Нелюбович, – сообщил мне Бутурлин. – Он говорит, что готов выйти из города с оружием и пушками в обмен на свободный проход до Смоленска.

– Каков наглец, – возмутился Хованский. – Он ещё условия нам навязать пытается. С оружием и пушками выйти, свободный проход… Тьфу, – сплюнул он под ноги, – сволочь казацкая, а туда же.

– Оружие пускай оставляют, – вмешался я, – но пушек я ему не дам. Пускай уходит без них.

– Нелюбович сказал, что выйдет на новые переговоры завтра поутру, – добавил Бутурлин.