Текст книги ""Фантастика 2026-62". Компиляция. Книги 1-21 (СИ)"

Автор книги: А. Таннер

– Их собратья-ландскнехты вышли в поле этой ночью, – заметил я, – и сбили нас, что даёт теперь ляхам шанс на победу завтра.

– Им заплатили, – уверенно ответил Делагарди. – Вейер заплатил своим ландскнехтам из собственного кармана.

Будь прокляты все эти наёмники, и дядюшка Дмитрий, угробивший армию под Болховом, заодно! Война – войной, а новости из одного лагеря в другой носятся быстро. Конечно, хорошо, что я теперь знаю об этом, однако то, что мои наёмники так стремительно оказались в курсе дел своих коллег по опасному военному делу с той стороны, меня откровенно пугало. Ведь и там теперь знают о наших проблемах, и о том, что немецкие наёмники со мной ещё только один день, и послезавтра войско лишится едва ли не самой боеспособной части пехоты.

– А твои шведы? – напрямик спросил я.

– Только завтра, – честно ответил Делагарди. – Я уже и так преступно затягиваю выполнение приказа моего короля. Он велит мне идти на север, к Ладоге, Пскову, Новгороду и брать всё, обещанное тобой и твоим царём. Пускай бы и силой.

Значит, завтра ещё вместе, а после… Уж не с ним ли мне придётся воевать в самом скором времени. Но думать об этом я сейчас не хотел.

– Тогда идём на совет, – велел я ему. – Обсудим, как завтра драться станем, а после я хоть пару часов посплю.

– Да, конечно, – закивал Делагарди.

Видно ему неприятно говорить то, что он сказал. Быть может, он и подданный другого короля, однако слишком уж мы сдружились пока вместе били ляхов. А вот теперь, возможно, скоро придётся скрестить с ним шпаги. И думать об этом явно Делагарди не хотелось также сильно, как и мне. Наверное, поэтому он весь совет простоял молча, лишь кивая, когда речь шла о его шведах и наёмниках.

– Завтра по нам лях ударит со всей мощью, – высказался я первым, открывая полуночный военный совет.

Большая часть воевод на нём сегодня в бою участия не принимали. Лишь стрелецкий голова Постник Огарёв вместе со своими людьми дрался у городьбы, да Бутурлины с младшим Ляпуновым, что командовали дворянами в передовых крепостцах.

– Завтра выйдем мы в поле и встанем промеж крепостиц, – сообщил я. – В них надобно вернуть стрельцов да разбитые части городьбы свежими рогатками забить. Оттуда стрельцам должно вести огонь непрерывно, прикрывая фланги нашей пехоты.

– В одну можно посадить немецких пищальников, – заметил Огарёв. – Они не хуже нашего бьют, а за рогатками свежими станут обороняться добро.

Делагарди в ответ на эти слова только покивал головой, соглашаясь. Как будто его это совершенно не касалось.

– Ляхи по тем крепостицам сами ударят крепко, – возразил Хованский, – и занять их попытаются. Уже не как ночью, а всей силой врежут.

– Потому и надо, чтобы стрельцы и немецкие пищальники там удержались, – твёрдо заявил я. – Покуда крепостицы последние держатся, меж ними пикинеры немецкие и наши, каких собрать удалось, выстоят. С фронта биться с ними даже ляшским гусарам будет сложно.

– Ударят на наших солдат, как это вчера было, – заметил Хованский, – да те и посыплются.

– Не сразу, – ответил я упрямо. Я верил в солдат нового строя, особенно после Смоленска, где они продержались намного дольше, нежели я рассчитывал, да и вчера днём стояли под атаками гусарии стойко, покуда совсем уже сил не осталось. – А как прорвутся гусары, так мы из лагеря по ним ударим поместной конницей.

– Измотать и ударить, – кивнул Прокопий Ляпунов. – Хорошая тактика, вот только выдержит ли её на наша конница?

– При Клушине выдержала, – заявил я. – Да и наёмники со шведами ударят с нами вместе. Сдержим врага и погоним обратно в его стан.

– Гусары быстро приходят в себя, – покачал головой князь Елецкий, – и ударить в ответ могут так, чтобы после от нашей конницы да от наёмников только пух и перья полетят. В этом они сильны, князь-воевода.

– Надо заставить всех их втянуться завтра в бой с пехотой, – заявил я, – чтобы не было у ляхов свежих сил против нас. Сдюжит завтра пехота – будет победа за нами, а нет…

Об этом я говорить не хотел. Однако перспектива поражения рисовалась слишком уж яркая.

– Ты, князь, полагаешься на то, что ляхи станут бить раз за разом, как при Клушине, – заявил Хованский. – Или как татары при Молодях. В одно место, будто молотом.

– В этом тактика их гусарии, – заявил я. – Так при Клушине Жолкевский поступил, раз за разом атаковал нас.

– Он часть гусар через Преображенское берегом реки отправил в обход, – напомнил Граня Бутурлин, вместе с кем мы дрались тогда против ляхов Казановского и Дуниковского.

– Здесь не может, – покачал головой я. – Если попытается также глубоко обойти нас с фланга, то рано или поздно попадёт под огонь пушек и затинных пищалей из гуляй-города. Гусары не дураки скакать вдоль городьбы, подставляясь под наши пули и ядра. Поэтому и я вывожу пехоту в поле между крепостицами, чтобы ляхи могли бить только в одно место.

Выбрать поле для боя – это очень важно, как подсказывала мне память князя Скопина. Сражаться на узком участке гусарам будет сложно, даже несмотря на их знаменитый плотный, колено к колену, строй. К тому же они будут лишены манёвра и выходя из боя окажутся под огнём пушек гуляй-города и пищалей из крепостиц. Поэтому если мы удержимся завтра, а я вовремя ударю поместной конницей по вымотанным гусарам, то шанс на победу ещё остаётся. Главное, чтобы солдаты нового строя простояли достаточно и не дрогнули раньше времени. Весь мой замысел держался на них и это пугало.

– Хорошо, побьём ляхов завтра, – кивнул Ляпунов, – а после что же? Сила за Жигимонтом стоит великая, он так просто от Москвы не уйдёт.

– Каждое поражение в его стане развал чинит, – ответил я. – За битым королём никто не пойдёт. Ландскнехтам уже их командир из своего кармана платит, значит, на победу надеется ещё. А как побьём ляха завтра, так и не останется на неё надежд даже. И союзники от него разбегутся. Казаков Заруцкого мы ночью многих порубили, стойкости на бою это им не добавит. Так что бить надо ляха, тогда и уйдёт он от Москвы.

А ещё после победы, быть может, получится хоть что-то из дядюшки выбить. Тем более что князь Дмитрий теперь даже не в опале – всё, что он говорил прежде можно объявить наветами и ложью, ведь ни единому его слову веры нет, раз он сбежал к Жигимонту Польскому. С одной стороны это только усилит и без того растушую паранойю царя Василия, с другой же позволит надеяться, что в случае победы, войско получит хоть сколько-то денег. Быть может, удастся договориться с наёмниками и Делагарди, который не горит желанием выполнять приказ своего короля и начинать воевать с нами, однако и своих дворян забывать не стоит. Если все деньги пойдут только немцам со шведами, уже среди наших может бунт вспыхнуть, потому что дворяне и дети боярские кровь льют, конечно, за Отечество, однако без серебра и прочих наград им делать это как-то совсем уж не хочется. Вот и придётся крутиться, а в том, что денег дядюшка вряд ли даст достаточно, я ничуть не сомневался, скорее, сомневался в том, что он их вообще даст после победы.

Но пока ещё эту самую победу надо добыть, а уж после судить да рядить, как и что будет потом. И добывать её, как всегда, придётся потом и кровью.

* * *

Король с негодованием рассматривал свежие рогатки, которыми московиты за ночь успели забить прорехи в стенах передовых крепостиц. Эти упрямые варвары готовы работать день и ночь, если им будет приказано, что они и доказали. И теперь в крепостях снова стоят их стрельцы.

– И куда мы поведём наших союзников? – поинтересовался Сигизмунд у Жолкевского.

– В эти крепости, ваше величество, – уверенно ответил тот. – Отбить их теперь труда не составит, достаточно только послать казаков Заруцкого и венгерскую пехоту, они вполне в состоянии справиться со стрельцами. Это просто займёт несколько больше времени.

– Гайдуки понесли серьёзные потери во время ночной схватки, – заметил Марцин Стадницкий, который привёл из армии самозванца королю под Смоленск сотню гусар и пять сотен венгерской пехоты, за что Сигизмунд поставил его командовать всеми гайдуками в своей армии. – Они могут отказаться идти в атаку снова. Без существенного денежного вливания.

– Мои ландскнехты также прислали депутацию, – добавил Вейер, – и сообщили, что без жалования в бой сегодня идти отказываются по примеру тех, кто служит московитам.

– Их обманули, – усмехнулся король, – твоих дорогих ландскнехтов, пан Вейер. – Он указал подзорной трубой на ровный квадрат немецкой и шведской пехоты, выстроенной рядом с одной из крепостей. Внутрь самой крепостицы как раз входили немецкие мушкетёры, занимая там позицию для стрельбы. – Приведите сюда депутатов. Пускай посмотрят, как их consors[1] не вышли на поле, чтобы сразиться за московитского князя.

Вейер поклонился королю и ушёл в лагерь ландскнехтов, чтобы выполнить приказ. Быть может, вид немецкой и шведской пехоты, готовящейся к битве, действительно, заставит их изменить мнение. Хотя бы на сегодня.

– Плевать на них, – запальчиво произнёс Якуб Потоцкий. Он не был ранен вчера и сегодня рвался в бой ничуть не меньше. – Наша сила – кавалерия. Надо ударить гусарами по пехоте, рассеять московитских пикинеров и на их плечах ворваться в лагерь. Тогда они наши, ваше величество, а следом за ними и Москва!

– Идти прямо в расставленную Скопиным ловушку, – возразил ему Жолкевский. – Он ждёт, что мы ударим именно там, а значит подготовил для нас пренеприятный сюрприз. И он вполне может обойтись нам так же дорого, как атака под Смоленском.

Он намекал на неудачное нападение на оставленный запорожцами лагерь, когда московиты устроили им настоящий огненный ад своими пушками и гаковницами. Однако тогда же Якуб Потоцкий угодил в плен к московитам, сражаясь на другом берегу Днепра, и атака его гусар и в самом деле обошлась весьма дорого. А потому Якубу только зубами скрипеть оставалось – на этот упрёк ему нечего было ответить.

– Тогда что вы предлагаете, пан гетман? – поинтересовался у него король.

– Следовать плану, который приняли вчера на воинской раде, – ответил Жолкевский. – Только выделить два отряд гусар, чтобы они прикрывали пехоту, что станет атаковать передовые крепостицы московитов, от удара их поместной конницы и наёмников.

– Тогда приказывайте, пан гетман, – разрешил король, и Жолкевский принялся отдавать распоряжения пахоликам.

Вскоре гусар разделили на три неравных части. Самый большой кулак, который возглавили Потоцкие, собрался для атаки на московитскую и наёмную пехоту. Два отряда поменьше, отдали Балабану и Дуниковскому с Якобом Бобовским и его конфедератами из бывших хоругвей Зборовского, которые продолжали сражаться в королевской армии, однако приказам подчинялись лишь тем, которые считали для себя приемлемыми. Эти два отряда до поры стояли на флангах и в атаку на пехоту идти не должны, если на то не будет приказа самого гетмана.

Однако стрельцы с казаками и венгерской пехотой не спешили выходить на поле. Пахолики вернулись из казацкого лагеря ни с чем, гайдуки заявили, что потери вчера понесли слишком жестокие и не могут выставить достаточно людей на поле. И только стрельцы князя Трубецкого в обычной медлительной манере, свойственной московитам, потянулись из своего лагеря.

– Одними стрельцами крепости не взять, – заметил король, глядя на ровные шеренги московитов, вооружённых пищалями, саблями, копьями и бердышами. – Они скверно воюют в атаке.

– Верно, ваше величество, – кивнул Жолкевский, – поэтому нам нужны гайдуки и казаки. Лучше всего подошли бы немцы, но они обойдутся казне дороже.

Сколько просят ландскнехты Вейера король уже знал от него самого. Конечно, он располагал такой суммой и даже большей, однако тратить столь солидные деньги не хотел бы. Раз казаки и венгерцы обойдутся дешевле даже скопом, то лучше сделать ставку на них.

– Отправьте венгерским и казацким командирам подарки от моего имени, – велел король, – и пообещайте щедрую долю в трофеях, а после и в контрибуции, что я возьму с Москвы. Победа близка, все видят её, поэтому пускай приблизят её и получат свою долю.

– С вашего позволения, ваше величество, – нагнулся прямо к королевскому уху Жолкевский, – на Заруцкого есть иной способ влияния. Марине достаточно поманить его, приказать напрямую, полагаясь на свой статус московитской императрицы, – при этих словах король и гетман понимающе усмехнулись, – и он вынужден будет вывести своих казаков в поле.

– Да вы не уступите Льву Сапеге в дипломатичности, пан гетман, – усмехнулся король.

Конечно же, к Марине, вдове сразу двух самозванцев, идти Жолкевскому пришлось самому. Пахолика отправлять слишком великий урон её чести, всё же Мнишеки магнатский род древний и богатый, ссориться с ними не стал бы даже король. Проживала Марина, само собой, у отца, занимая полностью его просторный, богато обставленный шатёр. Сам же Ежи Мнишек ютился в шатре попроще, хотя и вполне подходящем для такого богатого и родовитого магната.

– Что привело пана гетмана польного к нам в разгар битвы? – поинтересовалась Марина, после того как Жолкевский вежливо приветствовал её саму и старого Мнишека, который находился при ней.

– Необходимость вашей помощи, ваше величество, – назвать так Марину язык не переломится, как и спина не треснет поклониться глубже нежели предписывает этикет. Сейчас она нужна всей армии и от её доброй воли (принудить ведь не выйдет даже у короля) зависит во многом победа в сегодняшнем сражении. – Ваш неверный вассал, атаман Заруцкий, не желает выводить в поле своих казаков. Он велел гнать моих пахоликов, передавших королевский приказ, плетьми из своего лагеря. Заруцкий кичиться тем, что наш король ему не указ, однако вы, как императрица Российская, – снова язык не переломиться произнести присвоенный Мариной титул, – имеете полное право казнить и миловать своих подданных.

Марина выслушала его благосклонно и отправила к Заруцкому одну из своих доверенных фрейлин, которых привезла ещё из Польши, а потому верила этим девушкам полностью. В отличие от русских женщин, которых с завидной регулярностью приставлял к ней князь Трубецкой. Вместе с фрейлиной Жолкевский отправил пару своих пахоликов, просто на всякий случай.

– В этом нет нужны, пан гетман, – покачала головой Марина. – Моим девушкам никто не причинит зла даже в диком лагере казаков. Их атаман держит своих людей крепко, а наказания среди казаков куда более строгие и жестокие, нежели приятны в армии Речи Посполитой.

– Нам бы иногда не помешали такие же порядки, – проворчал со своего места казалось всеми забытый отец Марины. – Поменьше своеволия пошло бы только на пользу Отечеству.

Тут Жолкевский с ним готов был согласиться, однако развивать тему не стал. Ведь ограничения, о которых говорят магнаты, всегда должны касаться кого-то другого, а Жолкевский достаточно прожил на свете, чтобы понимать, коснуться они всех и каждого.

Ждать Заруцкого пришлось недолго. На зов своей императрицы он примчался словно пёс. Был атаман одет для войны – в прочную кольчугу, с саблей на поясе и парой затейливо украшенных золотой насечкой пистолетов, заткнутый за широкий кушак.

– А этот что тут делает? – спросил он первым делом, увидел Жолкевского.

– Ты – холоп мой и сына моего, – тут же напустилась на Заруцкого Марина, даже с тронного кресла своего чуть привстала. – Отчего не ведёшь казаков в бой⁈ Лишь союзники должны для сына моего от царя Димитрия престол московский завоёвывать, так думаешь? Тогда король на него сына своего посадит, а меня отцу вернёт – вот какой будет судьба моя, ежели победу без нас одержат! Ну а тебя, пёс, на кол посадить велю! Как предателя и собацкого сына!

– Так ведь порубались мы уже ночью с врагом, государыня, – пытался оправдываться Заруцкий. – Крепко рубались. Теперь бы роздыху казакам надобно.

– А кто говорил, что не знают устали казаки в войне за дело правое? – снова подалась вперёд Марина и лицо её исказил неподдельный гнев. – Вот тебе мой приказ, хлоп Ивашка, бери всех казаков своих и веди, куда пан гетман прикажет идти. А не исполнишь его, так лучше уходи со своими казаками прочь. Не друг ты более мне сердешный, но предатель дела нашего и собацкий сын!

От такой резкой отповеди Заруцкий скривился, будто от зубной боли. Однако возразить женщине, которую сам называл государыней, ему было нечего.

– Всё исполню, государыня, – поклонился он. – Узнает сегодня лях, как казаки дерутся.

И Заруцкий вышел из шатра торопливым шагом, чтобы не встречаться взглядами с Жолкевским. Гетман же поблагодарил Марину и поспешил к войскам. Гусары уже застоялись, пора трубить атаку.

[1] Соучастники, сотоварищи, коллеги, партнёры (лат.)

* * *

Я снял шлем. Для сентября погода стояла удивительно тёплая, как раз такая, что нужна для хорошей битвы. Солнце давно взошло, ляхи выстроились, однако атаковать не спешили, упуская время. Ближе к полудню может основательно припечь и сражаться будет хоть и немного, но тяжелее. Жолкевский отлично понимал это, однако отчего-то медлил. Прямо как при Клушине. Там, как выяснилось, он ждал пушки, чего ждёт сейчас, я никак понять не мог. Однако вряд ли чего-то для нас хорошего.

– Чего медлят? – спросил ни к кому не обращаясь Делагарди. – Упускают лучшие часы для атаки.

– Видать, промеж себя договорить не могут, – ответил ему Хованский. – Похоже, не всё ладно в стане у Жигимонта Польского, вот и стоит его войско. Может, немецкие люди Вейера не желают в атаку идти.

– Им нет в этом нужды, – спокойно ответил Делагарди. – Как я вижу, атаковать собираются только гусары.

– Жолкевский не дурак, чтобы ошибки повторять, – покачал головой я. – Он явно задумал что-то, понять бы ещё что…

Однако так запросто читать замыслы врага я не умел, хотя молва мне подобный талант приписывала.

Когда же во вражеском стане запели рожки, и гусары двинулись вперёд медленным шагом, я почти вздохнул с облегчением. Началось. Ожидание на войне страшнее всего.

– Медленно как-то, – покачал головой Хованский, – как будто прикрывают кого-то собой.

– Тех, кто полезет крепостицы штурмовать, – ответил я, хотя это и так очевидно было.

– Жолкевскому удалось-таки согнуть панам гусарам спины, – усмехнулся в бороду Хованский.

Для нас это было скверно, однако не отдать дать уважения врагу я не мог. Ради тактики гетман смог не только собственную гордыню смирить, но и сумел надавить на гусар, чтобы те делали что велено, а не как вчера кидались в атаку, очертя голову. И вот теперь вся масса тяжёлой кавалерии направлялась к нам медленным, размеренным шагом, прикрывая пехоту, которая атакует крепостицы, не давая засевшим там стрельцам и наёмным мушкетёрам, прикрывать флаги нашей пехоте.

Однако на этом неприятные сюрпризы сегодняшнего дня не закончились. Как оказалось, Жолкевский разделил кавалерию на три неравных части, не став кидать в атаку всех.

– Эти гусары не дадут нам ударить во фланг и тыл пехоте, что на крепостицы полезет, – заметил я, указывая на оставшихся в тылу всадников.

Сейчас они с завистью поглядывали на ушедших вперёд товарищей, однако как только я выведу поместную конницу в поле, тут же обрушатся на неё всей мощью таранного удара. А после вчерашнего тяжёлого боя и ночного сражения дворяне и дети боярские этого просто не выдержат. Придётся стрельцам и мушкетёрам в крепостицах отбиваться самим. Вот только как долго они там продержатся без подмоги – ответ на этот вопрос я узнаю очень скоро.

Шведские и немецкие наёмники вместе с нашими солдатами нового строя выставили пики против кавалерии. Первый ряд опустился на колено, уперев заднюю часть пики в отставленную далеко назад правую стопу, выставив острие почти под сорок пять градусов, так чтобы оно смотрело прямо приближавшимся коням в грудь. Стоявшие позади подступили к первому ряду и опустили пики почти над самыми их головами, прикрывая от ударов сверху. Третий ряд подступил к первым двум, превратив построение в настоящего ежа, ощетинившегося деревом и железом. Страшен таранный удар гусарских хоругвей, однако встречаясь с таким вот «ежом» и он подчас разбивается, поделать с упёршейся в землю пехотой ничего не выходит даже у последних рыцарей Европы.

Когда гусары перешли на рысь в считанных сотнях шагов от строя пехоты, мы увидели-таки, кого они прикрывали. Плотными рядами по полю шагали воровские стрельцы Трубецкого и казаки Заруцкого. Не хватало только гайдуков, однако, видимо, вчера ночью им досталось слишком крепко, и сегодня они не спешили выходить в поле.

– Не хватило вчера казачкам Заруцкого, – усмехнулся Граня Бутурлин, – за добавкой пожаловали.

– Злы они после вчерашней ночи, – осадил его Валуев, – и хотят ещё крови пролить.

– Своей умоются, – отмахнулся Бутурлин. – Надо будет, снова пешими вместе со стрельцами да немецкими пищальниками встанем.

Об этом я подумывал, но отбросил идею. Сегодня все дворяне и дети боярские мне будут нужны в сёдлах. Может, они и уступают гусарам по всем статьям, однако всё равно как конница не так уж плохи, и использовать их надо рационально, а не так, как хочется или по воле слепого случая. Нет, драться сегодня будем в сёдлах, что я и сообщил Бутурлину.

– И вполне может быть, чтобы придётся проскакивать под самым носом у гусар, – добавил я.

– Лихое дело, – кивнул Граня и покосился на оставленных Жолкевским в резерве гусар. Схватываться с ними у него не было особого желания, и тут я его полностью поддерживал. Однако, уверен, что придётся – куда ж без этого.

Тут говорить стало тяжело. Открыли огонь пушки гуляй-города, к ним тут же присоединились затинные пищали и малые орудия из крепостиц. Да и мушкетёры со стрельцами не отстали, обрушив на фланги атакующей гусарии свинцовый шквал. Палили густо и быстро, плотными залпами. Пушкари и затинщики старались не отставать от стрельцов с немецкими и шведскими мушкетёрами, стреляя в скачущих гусар почти не целясь – на удачу. И частенько она сопутствовала нам. Тяжёлые снаряды затинных пищалей выбивали гусар из сёдел. Ядра ломали ноги коням, скача по земле, калечили гусар, оставляя порой от человека уродливую пародию с одной рукой и напрочь снесёнными грудью и головой. Страшнее всего то, что они ещё держались в сёдлах, скакали в плотном строю вместе с товарищами. А те старались не крутить головой, чтобы не заметить, что от соратника, а то и друга осталось нечто страшное.

И всё же гусары добрались до нашей пехоты – ударили в копья. Страшно и жестоко, стараясь расквитаться за весь страх перед обстрелом и гибель товарищей, не успевших даже пики для атаки опустить. С жутким грохотом и треском ломающегося дерева гусары врезались в ровные квадраты пехоты. И почти сразу в дело пошли длинные концежи. Гусары били сверху вниз, стараясь расшатать пехоту, заставить солдат нового строя, менее стойких нежели наёмники и шведы, побежать. Однако офицеры и унтера, стоявшие в их строю, срывали глотки, отбивались алебардами, не давая врагу проломить шатающийся, но державшийся каким-то чудом строй вчерашней посохи. Немцы и шведы ловко орудовали своими длинными пиками, стараясь выбить гусар из седла. С флангов поддавали жару мушкетёры, стрельцы и затинщики. Пушки до поры молчали – их время придёт, когда гусары пойдут на новый разгон для атаки.

Тем временем казаки Заруцкого и стрельцы Трубецкого принялись штурмовать крепостицы. В ход пошли сабли, короткие копья и бердыши. Огонь с флангов почти прекратился. Засевшие в крепостицах стрельцы и наёмные мушкетёры отбивались от лезущих через рогатки казаков и воровских стрельцов. Рубка шла такая же жестокая, как и ночью, вот только теперь враги отлично видели друг друга.

– Пора, – кивнул я Ляпунову. – Они достаточно втянулись в драку. Надо бить.

– Чтобы нас гусары стоптали? – указал мне на нависающие с флангов гусарских хоругви Прокопий Ляпунов. Лезть в драку рязанский воевода не спешил, однако и трусом показаться ему тоже не хотелось.

– А мы как татары, – усмехнулся я. – Налетим, порубим – и обратно под прикрытие пушек гуляй-города. Даже гусары сюда за нами не сунутся, понимают, что тут их только свинец да ядра ждут.

Я обернулся к тем дворянам и детям боярским, что взял под своё командование. Рязанскими людьми командовали Ляпуновы.

– Дворянство, – обратился я к своим людям, – вы были со мной при Клушине и под Смоленском. Я водил вас вчера в атаку. Сейчас надо порубить казаков да воровских стрельцов. Кто в Бога верует, за мной! Руби их в песи!

– Вали в хуззары! – подхватили дворяне и последовали за мной.

Ляпунову ничего не оставалось кроме как повести своих рязанцев на другой фланг.

* * *

Жолкевский указал на выезжающих быстрым галопом из-за гуляй-города московитских дворян.

– Александр, пан Дуниковский, – обратился он к командирам гусар, оставшихся в резерве, – вот ваша добыча, не упустите её.

И застоявшиеся, словно резвые кони, гусары ринулись в атаку. Теперь и для них нашлось дело.

Гусары рванули с места в карьер. Почти не шли шагом, сразу пустили коней резвой рысью, благо расстояние смешное. Могучие гусарские скакуны даже не заметят, как проскочат его. Опустились длинные копья, всадники готовились ударить, сломить, растоптать жалкую конницу московитов. Но как и вчера копейного удара не вышло. По сигналу дворяне и дети боярские бросили рубить стрельцов и пеших казаков и кинулись галопом обратно под защиту пушек и затинных пищалей гуляй-города. Соваться туда гусары не рискнули – ни Дуниковский, ни Балабан не были глупцами, чтобы кидаться на укрепление, которого коннице не взять. Даже лучшей в Европе.

Оба отряда вернулись на исходную позицию. Московиты же собрались и снова ринулись в атаку на пеших казаков и стрельцов. И во второй раз кинулись в драку гусары Дуниковского и Балабана, хотя и понимали – поместная конница не примет боя, уйдёт под защиту гуляй-города. Вот только бросать казаков и стрельцов нельзя. Если они не возьмут сегодня крепостицы, враг удержится в поле. А что будет завтра – Бог весть. Находившийся при дяде ротмистр Балабан знал насколько нестойка королевская армия. Сшитая на живую нитку она уже начинала разлезаться, словно латанный-перелатанный кунтуш. Вчера стрельцы вели себя на поле боя настолько пассивно, что их пришлось вернуть в лагерь. Сегодня казаков оказалось не выгнать в поле после ночной схватки, лишь самозванной московитской императрице удалось повлиять на их атамана. Венгерская пехота как и наёмники так и вовсе не показались на поле боя. И это на второй день битвы буквально под стенами вражеской столицы. Немыслимо! Но ведь завтра может быть ещё хуже…

Вот почему раз за разом гусары Балабана и Дуниковского кидались в атаку на наскакивавших на казаков и стрельцов московитских дворян и детей боярских. Несмотря на то, что никакого результата от их атак не было. Ни разу не удалось ни копья преломить, ни тем более концежи в дело пустить. Только зазря коней гоняли. И это вызвало ропот среди конфедератов, прежде служивших под началом Александра Зборовского.

– Хватит уже коням подковы сбивать, – решительно заявил командовавший ими Якоб Бобовский. – Этак кони пристанут раньше, чем мы в дело пойдём. А в настоящем деле на приставшем коне воевать скверно. Не пойдём мы с товарищами больше хлопьи спины прикрывать от московитских сабель. Коли вам угодно и дальше коней без толку морить, ваше право, паны братья, а нас от этого увольте.

– Если без вас атакуем, – заметил Балабан, – то на нас может разом вся конница московитов навалиться. Вместе с наёмниками. А нас одних мало для того, чтобы биться с ними всеми. Может и отобьёмся, да только с потерями. И всё потому, что ты, пан брат Якоб, конские ноги пожалел.

– И что же, – принялся спорить Бобовский, понимая, что если уступит без боя, конфедерация его не поймёт, – так и будем без толку скакать туда-сюда?

– Ровно до того момента, – ответил ему Балабан, – как наши горе-союзники возьмут передовые крепостицы московитов.

– А ну как не возьмут? – прищурился Бобовский.

– Дядюшка придумает что-нибудь, – уверенно заявил Балабан. – Он не хуже вражьего князя Скопина выдумывать горазд, главное, чтобы его послушались там. – Он указал на королевскую ставку.

И тут снова собравшиеся в кулак московиты обрушились на фланг и тыл казаков и стрельцов. Пришлось гусарам вновь атаковать без толку, бить конские ноги, хотя все знали – ни с кем им сейчас схватиться не придётся.

Жолкевский едва подзорную трубу не швырнул себе под ноги, видя, как московиты в очередной раз уходят от боя. Он понимал, что такие вот, воистину татарские, наскоки со временем окончательно расстроят ряды казаков и стрельцов. Те и так без особого успеха атакуют крепостицы, которые не сдаются, несмотря на успех ночной вылазки. Обтыкавшись свежими рогатками московиты и наёмники держались крепко и не давали врагу сбить себя с позиций.

– Нам нужны ландскнехты Вейера, ваше величество, – подступил к королю Жолкевский. – Нужно заплатить им, чтобы они вышли в поле и взяли для нас эти крепостицы.

– Быть может, удастся ограничиться венгерской пехотой? – поинтересовался Сапега.

Как канцлер, пускай и литовский, он отлично знал состояние королевской казны, и понимал, что выход на поле ландскнехтов проделает в ней основательную дыру.

– В самом начале ещё могли помочь и они, – жёстко ответил Жолкевский, – но теперь наши союзники на грани. Ещё две-три атаки московитской конницы, и они побегут. Тогда эти крепости придётся брать ещё большей кровью.

Король отлично видел, что без взятия этих проклятых передовых крепостей победы не будет. На них опирается оборона московитов, и пока крепостицы в руках врага, московиты и их союзники не отступят. Более того, наскоки поместной конницы придавали отваги и веры в победу даже московитским пикинерам, которые держались куда уверенней, чем вчера, отражая одну за другой атаки гусарии.

– Пан Вейер, – обратился к командиру наёмников король, – сколько там хотят ваши ландскнехты?

Староста пуцкий ответил. Король поморщился, однако велел ведавшему казной Сапеге выплатить всё до последнего дуката.

– Я купил их кровь и их сталь, – произнёс Сигизмунд, – и хочу, чтобы они к третьему часу по полудни обе фланговых крепостицы московитов пали.

– Я передам ваши слова их командирам, ваше величество, – поклонился Вейер и поспешил в лагерь наёмников с доброй вестью.

Раздавать жалование, конечно же, не стали, сберегли этот момент на после битвы, однако в лагерь ландскнехтов королевские гвардейцы из шведов, которым Сигизмунд доверял, привезли здоровенный, окованный сталью сундук. Депутаты от наёмников проверили его содержимое, и лишь после этого ландскнехты принялись строиться.

* * *

Появление на поле ландскнехтов изменило всё. Наскакивать на них поместной коннице не удалось бы. Наёмники просто выставят пики, не давая нам подобраться для удара. Да и кони уже подустали после стольких налётов на казаков и стрельцов. Хотя налетая на них поместные всадники отводили душу, рубили с седла, кое-кто пускал на скаку стрелы. Стрельцы с казаками отбивались, но не слишком успешно, и промешкай гусары хотя бы раз, нам удалось бы рассеять вражескую пехоту, погнать прочь с поля боя. Однако гусарами командовали вовсе не дураки, и они ни разу не дали нам развить успех. Каждый раз приходилось галопом удирать от них под прикрытие пушек и затинных пищалей гуляй-города.