Текст книги ""Фантастика 2026-62". Компиляция. Книги 1-21 (СИ)"

Автор книги: А. Таннер

До выступления я успел заехать домой, повидался с семьёй. Причём Делагарди с Хованским, который ради смотра вернулся в Можайск, и Елецким буквально взашей вытолкали меня из лагеря.

– Нечего тебе тут сидеть, Михайло, – говорил Хованский. – Езжай к семье, поклонись ото всех нас матушке, что такого сына родила, да супруге.

– Да, да, – поддерживал его по-немецки Делагарди. – Солдат всегда воюет лучше, когда знает за что… за кого воюет, так правильнее будет.

Я и так знал, за что и за кого воюю, однако хотел за всем доглядеть сам, и рассудительный князь Елецкий объяснил мне, что это ошибка.

– Мы всё же здесь все воеводы бывалые, – сказал он, – знаем, как войско из Можайска вывести. На бою сам командовать будешь, а на походе отпусти вожжи. Всюду всё равно не поспеешь.

Вот этим он меня сразил наповал. Не мог я не признать его правоту, и отправился к семье. Зенбулатов, который явно всё знал, уже подготовил для меня коня и вместе с отрядом выборных дворян ждал на окраине лагеря.

Дома всё прошло сумбурно. Конечно же, мама и Александра обрадовались моему визиту. Вот только вышел он удивительно коротким и на радость эту наложила отпечаток тень будущей большой битвы.

– Береги себя, Скопушка, – раз за разом повторяла Александра, крестя меня, когда как она думала я не видел.

Матушка же и вовсе не стеснялась и крестила широко, словно желая этими крестными знамениями защитить от ляшских пик и сабель. А ведь и правда желала, что уж тут говорить.

– Знаю, что не из тыла командовать станешь, – сказала мне мама, – но не лезь на рожон без нужды. Молод ты у меня, Мишенька, да горяч бываешь не по делу. Иные из новиков только выбираются в твои годы, а ты уже воевода.

Я лишь обнял маму и супругу мою, жалея, что не могу поцеловать Александру. Сейчас из-за беременности мама моя сопровождала её всюду, а целоваться у неё на глазах было бы неприлично даже в моё время, не говоря уж о семнадцатом столетии. На том расстались. Я вернулся в Можайск, постаравшись поскорее покинуть Москву.

Правда, одну новость я всё же из столицы в лагерь принёс. Весть о том, что царёв брат Дмитрий сбежал уже облетела всю Москву. А вот куда он сбежал только гадали. Однако я был почти уверен, что Дмитрий уже обретается в ставке Жигимонта, вопрос только ради чего он туда сбежал, и только ли свои интересы там представляет. Снова вспомнилось слово семибоярщина, знать бы ещё кто в неё входил, наверное, на уроках истории нам это рассказывали, но ни единой фамилии я припомнить так и не смог.

И вот теперь я стоял на переднем краю гуляй-города и глядел как ляшская артиллерия методично уничтожает малые крепостцы, выстроенные Хованским на передовых наших позициях.

– Пристрелялись и бьют хорошо, – сообщил мне Валуев. – Наряд у них в основном малый, но деревянным крепостцам хватит и такого.

– Ляхи-то сами из пушек палить не особо горазды, – заявил стоявший тут же Паулинов, – а вот немцев для такого дела мог нанять Жигимонт.

– Не важно, кто палит из пушек, – отмахнулся я. – Главное, делают это хорошо.

– Ежели навалятся всей силой, – добавил Паулинов, – так немцы с собой ещё и малый полковой наряд потащат в поле, чтобы сподручней было наши рогатки да засеки разбивать. Штурмом их взять тяжело, а вот ежели из малых пушек, которые они фальконетами называют, вдарить, так нашим стрельцам уже туго придётся.

– У нас вроде малого наряда хватает, – заметил я. – Поставим на засеках, да в тех крепостцах, что не разобьёт лях.

– Долгая будет перестрелка, князь-воевода, – ответил мне Паулинов, – но, слава Богу, пороху да ядер у нас в достатке. Отобьёмся.

– Как мыслите, пушкари, – обратился я сразу к обоим, – когда они до последней линии крепостиц наших доберутся?

– Да к заврему, – уверенно ответил Паулинов, опередив Валуева, чего делать не должен был никогда. Невместно это, не по рангу ему говорить прежде думного дворянина, однако Валуев признавал опыт бывалого пушкаря и не стал ничего говорить, лишь кивком подтвердил его слова.

– Значит, к утру будьте готовы пушки тащить в намеченные крепостцы, – велел я.

Туда же я отправлю часть стрельцов во главе с проверенным битвой при Клушине Замятней Скобельцыным. Он стоял тогда на засеке, не подведёт и сейчас, в нём я был полностью уверен.

– А ежели разобьют и их? – спросил Валуев.

– Тогда Скобельцын выйдет с рогатками, – пожал плечами я, – а солдаты нового строя прикроют стрельцов. Будем воевать голландским маниром, как свейские офицеры обучали, из-за рогаток да пиками прикрывшись.

– И пушки лёгкие в поле потащим, – почти без вопросительных интонаций произнёс Паулинов.

– Потащим, – кивнул я. – Так что готовьте их, завтра с утра и потащим. В крепостцы или в поле.

С этим я ушёл к себе в шатёр, вокруг которого вырос наш стан. Теперь мне оставалось только ждать. И ждать пришлось долго.

Эти несколько дней после прозвали Коломенским стоянием. Ляхи палили по крепостцам, методично разрушая их, разнося буквально по брёвнышку, расчищая поле боя для удара кавалерии. Ушло у них на это куда больше времени, нежели предсказывал Паулинов, хотя пенять я ему за это не стал. Я же не торопился выводить войско в поле, пока они не подберутся к последней линии крепостиц и засек, где я собственно и хотел дать врагу бой. Последний и решительный.

Глава двадцать третья

Московское побоище

Потом эту битву назовут Московским побоищем и она войдёт в историю, встав наравне с Ледовым и Донским. Вот только что-то мне подсказывает людей в тот долгий день мы положили побольше чем на льду Чудского озера или берегах Непрядвы. А вообще всё время, пока сражались, мне то и дело лезли в голову отрывки из лермонтовского «Бородино», что жутко сбивало и казалось, что всё происходящее вокруг меня не настоящее. Наверное, так моя психика человека двадцать первого века адаптировалась к тому ужасу, что творился на поле боя. Иначе я бы точно с ума сошёл и загремел в монастырь или куда там отправляют умалишённых в это время.

Началось всё правда чинно и даже красиво. Под бой барабанов и свист флейт из жигимонтова стана вышла немецкая пехота. До этого я вывел из гуляй-города почти всю пехоту, что у меня была. Ночью Паулинов с Валуевым командовали стрельцами и посошной ратью, которые тащили лёгкие пушки в последние наши крепостцы, до которых намедни не добралась ещё ляшская артиллерия. Стрельцы заняли там позиции, готовясь принять удар как они привыкли, за стенами хоть каких-то, но укреплений. В поле же я вывел наёмников, которых вёл теперь уже генерал Таубе, и солдат нового строя. Их прикрывали несколько сотен стрельцов, которых тренировали по голландскому уставу всё те же немецкие и шведские офицеры, что гоняли посоху, делая из неё солдат. Правда со стрельцами возиться особо не пришлось. Те схватывали науку, что называется на лету – всё же Московские стрельцы в моём войске все были люди бывалые и пороху понюхали достаточно ещё до Смуты. Кое-кто из сотенных голов и десятников ещё Ливонскую войну застал.

Поместная и наёмная конница пока стояла в тылу. Для неё придёт время. Пушки палили с обеих сторон, вели то, что называют беспокоящим огнём. Ядра попадали редко, однако если уж один такой чугунный шар врезался в плотные ряды пехоты, то бед натворить мог много. И без того неровные квадраты моих солдат нового строя после такого попадания останавливались и унтера с офицерами вынуждены были наводить порядок. Они орали уже полусорванными голосами, вразумляя самых нерадивых или просто растерявшихся хорошими зуботычинами. Рядом с пехотой с обеих сторон катили небольшие совсем пушечки полкового наряда, из них начнут палить, когда пехота встанет друг перед другом на смешном расстоянии шагов в сто или поближе. Из них особенно удобно расстреливать наступающих или обороняющихся, так что эти с виду почти смешные и совсем неопасные пушечки ещё соберут свой урожай. Их я собственно опасался куда сильнее орудий более крупного калибра. Из малых и палить можно куда быстрее и подтащить их получается почти в упор. Если сосредоточат огонь на солдатах нового строя, те могут и не выдержать интенсивного обстрела.

Но пока медленно, как и под Смоленском, пехота сходилась в поле. Ляхи не спешили бить своей главной силой, ожидая от меня неприятных сюрпризов, вроде тех, что я подготовил при Клушине и под Смоленском, и они у меня были. Есть чем удивить врага. Однако пока дело за пехотой, и мне остаётся только наблюдать.

И пехота сближалась, пока квадраты пикинеров не остановились, а мушкетёры со стрельцами почти бегом бросились на позиции, чтобы первыми открыть огонь по врагу. Гайдуки и точно такие же наёмные мушкетёры, что служили ляхам, ни на шаг не отстали от них. Я не слышал команд, которые отдавали офицеры, а вот залп разглядел, как и его последствия. Первыми выпалили Московские стрельцы. Всё же тренированы они были лучше всех, видимо, не только в нашем, но и во вражеском войске. Две шеренги выстрелили почти одновременно, окутавших настоящим облаком порохового дыма. По стоявшим напротив гайдукам и немецким наёмникам прошёлся настоящий свинцовый дождь, валя их наземь, словно колосья поспевшей пшеницы. Вот только очень скоро прозвучал ответный залп, такой же плотный, как и стрелецкий. Он почти слился со слитным выстрелом сотен немецких и шведских наёмников, и я перестал видеть передний край сражения. Он скрылся в облаке порохового дыма.

Лишь по звуку определял я, когда начали палить малые пушки с обеих сторон. Снова и снова звучали залпы мушкетов и пищалей, и их не отличить было друг от друга. Какой ад сейчас творится там, и я представить себе не мог. Кажется, именно тогда мне впервые и полезли в голову строчки Лермонтова. «Два дня мы были в перестрелке, Что толку в этакой безделке». Да уж безделка. Сколько после неё останется стрельцов и наёмных мушкетёров, я даже задумываться не хотел. Потери после подсчитывать будем. Сейчас надо думать о сражении.

– Ишь, не лезут, – проговорил стоявший рядом со мной Хованский. – Боятся нас теперь ляхи.

– Вряд ли боятся, – покачал головой я. Недооценивать врага я не собирался даже на словах, – просто не лезут на рожон.

На этом я план сражения больше не строил. Кем-кем, а дураком, который не способен учиться Жолкевский не был. Даже если и не он командует королевской армией, то у него нашёлся достойный преемник. Нашу оборону прощупывали, прикидывая куда бы нанести удар. Лучше всего такой, чтобы сразу смял и развеял по ветру всё моё войско. И мне оставалось только указать врагу место для него. Но сделать это так, чтобы никто с той стороны не догадался, что их снова заманивают в ловушку. Это был риск, большой риск, однако без него сражения не выиграть – это я понимал отчетливо.

* * *

Не менее внимательно следили за полем боя и из королевского лагеря. Окружённый высшими офицерами Сигизмунд то и дело прикладывал глаз в подзорной трубе, чтобы получше разглядеть что творится там. Правда, когда всё заволокло пороховым дымом, от неё стало мало толку, и тем не менее Сигизмунд продолжал делать это, понимая, что так выглядит более эффектно. Дураком он не был и сам командовать не рвался, всякий раз интересуясь мнением Жолкевского или Яна Потоцкого, а иногда и Яна Вейера, чьи ландскнехты сейчас солись в поле с московитской пехотой.

– Ваше величество, – заметил гетман польный, – не пора ли ввести в бой и наших союзников? Мы теряем верных вам людей, в то время как казаки Заруцкого и стрельцы Трубецкого торчат в резерве. Пора бы и им понести потери в этом сражении.

– Хорошая мысль, пан гетман, – кивнул король, – она как раз пришла мне в голову.

– Московитами хорошо будет прикрыть перемещение нашей конницы на позиции, – развил успех Жолкевский. – А по флангам пора, наверное, пустить оставшихся у нас панцирных казаков и наших союзников из Калуги.

– Всех? – поинтересовался король.

– Всех, – кивнул Жолкевский. – Пока палят московитские пушки, нашим гусарам будет не так удобно атаковать, вот пускай союзные нам московиты и расчистят для них поле.

– Ещё одна отменная мысль, – заявил король, – с которой вы меня опередили. Воистину, пан Станислав, ваш разум подобен молнии.

– И уступает лишь вашему, ваше величество, – подобострастно склонился перед ним Жолкевский.

От лишнего поклона спина не переломится даже у такого гордого рыцаря, как он, а вот булаву гетмана польного это возможно и поможет сохранить.

– Командуйте, пан гетман, – велел король.

И тут же по всей армии помчались готовые уже и знающие, что и кому передавать пахолики на резвых конях.

Князя Трубецкого вовсе не порадовало такое известие, как и атамана Заруцкого.

– Нами прикрываются ляхи, – прошипел Заруцкий. – Сволочи. Сами-то в драку не лезут пока.

Его казаки стояли своим станом, подальше от ляхов и стрельцов с дворянами Трубецкого. Не любили они друг друга ещё с Калуги, но и там и здесь их объединяла нелюбовь к ляхам. Те всегда были в фаворе, что у царька, что теперь, когда всех калужских бояр совсем задвинули, несмотря на то, что вроде как шли сажать на московский престол нерождённого царькова сына. Всем, конечно же, заправляли ляхи, и ладно бы знакомые, что с Сапегой были, но теперь распоряжались совсем уж пышные паны, кто и через губу брезговал говорить с казачьим атаманом и воровским князем.

Но не подчиниться они не могли. За ляхами сила. Ежели они сами побьют Скопина, то калужские бояре вовсе останутся с носом, ну а так есть хоть какая-то надежда что-то получить за всю эту клятую войну. И потому нестройными колоннами казаки Заруцкого выступили из своего стана на помощь дравшейся в поле пехоте, почти одновременно со стрельцами Трубецкого. А на фланги выдвинулись немногочисленные конные казаки, чтобы вместе с ляшскими панцирниками ударить по врагу.

Навстречу им из московского стана выехали почти также одетые и вооружённые дворяне. Почти вся рать состояла из отрядов калужских детей боярских, которых вели Бутурлины, они столкнулись с ляшскими панцирниками на левом фланге, и рязанских людей, возглавляемых Ляпуновыми. Прокопия царь удалил из Москвы, велев отправляться со своими выборными дворянами в войско князя Скопина на помощь младшему брату Захарию. Ляпунов-старший только зубами скрипнул, однако отказать царю не посмел. И вот теперь они вместе с братом сошлись в конном бою с сечевиками и оставшимися верными самозванцу, а после перешедшими служить ляхам калужскими дворянами и детьми боярскими.

Лютая то была сеча. Враги не щадили друг друга. Сперва словно татары осыпали врага тучей стрел, не щадя ни людей ни коней, и почти сразу ударили в сабли. «Бей! Круши!», «Вали! Убивай!», – только и слышалось с обеих сторон. Кто кричит, кому кричит – не понять. Бей того, кто напротив тебя, Господь разберётся, а воевода не осудит. Никто не осудит, потому как неразбериха полная, и выкрикнуть что-то вроде «Царёв Васильев» или «Царёв Иванов»[1] никто не успевал. Сразу саблей били, без разговоров. По чубатым головам запорожцев, по мисюркам, по бумажным шапкам и по обычным, лишь бы прикончить поскорее. Сталкивались кони, сталкивались люди. И били, били, били друг друга. Стараясь прикончить, рубились насмерть, с жестокостью и остервенением. Потому что напротив не просто враг, а такой же православный, русский, как ты сам, только предатель. И не важно служит он боярскому царю, что засел в Москве или же внуку последнего царя настоящего, природного Рюриковича. Главное, они друг для друга предатели, и нет такому врагу прощения.

– Вот приятнейшая из картин, не правда ли, господа офицеры, – увлекшись, король Сигизмунд, наблюдавший за схваткой двух конных отрядов через подзорную трубу, заговорил по-шведски. Поняли его далеко не всех присутствовавшие в ставке, однако сделали вид, что поняли, конечно же, все. – Московиты убивают друг друга у нас на глазах. Что может лучше усладить взор просвещённого монарха, нежели вид убивающих друг друга врагов.

Тут с ним согласились все. Для чего ещё Господь создал таких союзников, как вчерашние предатели, как не для того, чтобы они убивали тех, кого предали. Ну и те станут столь же жестоко убивать их. Ведь предателей никто не любит, и сами они отлично понимая собственную участь, дерутся до конца.

– Однако стрельцы их не спешат атаковать врага, – заметил Дорогостайский. – Топчутся без толку.

Стрельцы Трубецкого, действительно, вели себя очень вяло. Как будто места на поле боя найти себе не могли. Топтались, по меткому выражению великого маршалка литовского, за спинами наёмников, мешали гайдукам.

– Отзовите их, – велел Жолкевскому король. – От них никакого толку нет, пускай будут нашим резервом.

Гетман польный кивнул и отправил к стрельцам пахолика. Вскоре эта бесполезная часть армии вернулась в свой лагерь.

– Победим и без них, – легкомысленно отмахнулся Сигизмунд, наблюдая за конной схваткой, которая и не думала затихать. Московиты резали друг друга с небывалым остервенением.

А вот Жолкевский не был так уверен, что одержать победу без дисциплинированных калужских стрельцов, которых по приказу князя Трубецкого натаскали вряд ли хуже нежели московских, удастся в принципе. Или же она будет стоить жизней слишком многим из настоящих воителей, служивших в гусарии, чего бы польному гетману очень не хотелось. Время подставить стрельцов Трубецкого под удар ещё придёт.

– Ага, гнутся! – воскликнул король, прижав окуляр подзорной трубы к глазнице так сильно, что кажется сейчас кости затрещат. – Сейчас побегут! Пан гетман, велите готовить гусарию!

Отвлекшись от собственных раздумий, Жолкевский протянул руку и пахолик тут же вложил в неё подзорную трубу. Гетман хотел как следует рассмотреть ситуацию на поле боя, прежде чем выполнять приказ короля или же дать ему стоящий совет.

Московитские пикинеры отступали под натиском наёмников Вейера, подставляя фланг собственной наёмной пехоты. Те тоже вынуждены были пятиться. Мушкетёры и стрельцы московитов не успевали отвечать на залпы гайдуков, и вот тут Жолкевский пожалел о том, что нет сейчас на поле стрельцов Трубецкого. Они могли бы решить исход боя прямо сейчас. Подавить вражеское сопротивление, расчистить путь для атаки гусарии. Такой атаки, что сметёт всё на своём пути, как ей и положено.

– Надо бить в стык между московитской пехотой и их шведскими союзниками, – высказался Ян Потоцкий. – Ваше величество, прикажите моим гусарам атаковать. Одного моего полка хватит, что рассеять врага и принести вам победу.

– Рано, ваше величество, – покачал головой Жолкевский. – Московиты уже дважды обманули нас своим притворным бегством. Сперва при Клушине, а после под Смоленском, когда попал в плен ваш младший брат, пан Ян. Пускай побегут, тогда и ударим.

– Вы опасаетесь ловушки, пан гетман? – спросил у него Потоцкий.

Младший брат его Якуб был при гусарах, готовый вскочить в седло и ринуться в драку по первому сигналу трубы. Он очень хотел расквитаться с московитами за поражение и плен, и остался с полком, а не отправился в королевскую ставку вместе со старшим братом.

– Этот князь Скопин хитрая бестия, пан маршалок, – ответил ему Жолкевский. – А когда его войска побегут, станет ясно, что это не очередная ловушка. Остановить бегущих солдат, да ещё и вчерашних кметов[2] даже ему не под силу.

– Подождём, – милостиво кивнул король, снова приникнув к окуляру подзорной трубы.

[1] «Ясак» – боевой клич, как способ отличия сторон в боях русской Смуты. В целом ясак – это система звуковых (как правило) сигналов, служащих для передачи каких-либо важных команд и сообщений. Кроме того, многие сигналы подавались просто голосом. В последнем случае сигнал превращался в своего рода боевой клич, присущий всему войску или отдельным его подразделениям, который и помогал им ориентироваться, где свой, а где враг. Зачастую это было слово, отвечавшее на вопрос «Ты чей?» («Царёв», «Царёв-Государев», «Сергиев»). Таким образом, «ясачный крик», или, в просторечии XVII в., ясак, сочетал в себе свойства пароля и боевого клича, воодушевлявшего ратников.

[2] В Польше – зависимый крестьянин, имевший полный надел, аналог крепостного

* * *

И снова, как под Смоленском, солдаты нового строя дали слабину первыми. Ряды их гнулись, несмотря на крики сорвавших голоса унтеров и крепкие зуботычины, которыми они награждали самых нестойких. Не могли пока вчерашние посошные ратники выстоять против ландскнехтов Вейера. Они медленно, но верно отступали, заставляя подаваться назад и наёмников Делагарди.

– Долго не продержатся, – авторитетно заявил Хованский. – Ещё чутка надавят немчины и посыпется посоха.

Это я видел и без него. Даже после Смоленска, когда солдаты нового строя проявили себя куда лучше, чем я рассчитывал, им было далеко до отлично вымуштрованных ландскнехтов. Лишь мастерство Московских стрельцов выручало. Они буквально осыпали врага градом пуль, порой успевая ответить на один залп наёмных мушкетёров и венгерских гайдуков двумя своими. Ландскнехты Вейера не решались лезть на рожон и продолжали давить, заставляя солдат нового строя отступать, но куда медленней, чем врагу бы хотелось. Вот только всё равно с каждым шагом, что мои солдаты уступили, их окончательное поражение становилось всё ближе. Я почти с ужасом ждал того момента, когда строй рассыплется-таки под натиском ландскнехтов, хотя и понимал неизбежность этого. Отчасти моя стратегия в бою строилась на этом. Да, ляхи не допустят прежних ошибок, а потому надо готовить для них новые ловушки, вот только стоят они, подчас, очень дорого.

Сегодня я впервые осознанно жертвовал своими людьми, и от этого на душе было особенно гадко. Прежде я сам водил в почти самоубийственные атаки поместную конницу, не оставался в тылу, наблюдая за тем, как убивают моих солдат, которых я отправил на заклание, понимая, что поле боя покинет в лучшем случае один из десяти, если не меньше. Но такова сегодня была цена победы, и её придётся уплатить, ничего не поделаешь. Потому я смотрел на отступление солдат нового строя, не отрываясь, пока собственно строй их не рассыпался. Унтера и офицеры, кто не погиб, уже не могли справиться с обезумевшими людьми. Строй превратился в толпу и вчерашние посошные ратники побежали.

Ловушка для ляхов была открыта, осталось только ждать, когда они ринутся в неё.

* * *

Увидев, как побежали московитские пикинеры, король от радости вскинул руку с зажатой в ней подзорной трубой. Он уже готов был отдать приказ Потоцкому, который грыз удила не хуже кровного жеребца перед скачкой, однако всё же глянул на гетмана, прежде чем что-то делать. Жолкевский прав, их враг продувная бестия, а будучи дикарём, как и все московиты, он легко мог подставить под удар своих пикинеров, вчерашних кметов, чтобы ценой их жизни заманить лучшие королевские войска в ловушку.

– Ваше величество, – подтвердил его опасения Жолкевский, – пока стоит придержать гусар. Пускай ландскнехты Вейера окружат шведов и их наёмников, быть может, получится вынудить их сдаться. Тогда поле будет за нами, а это даст простор для атаки гусар.

– Пусть будет так, – кивнул король, снова приникая к подзорной трубе.

Жолкевскому показалось, что он услышал за спиной скрежет зубов Потоцкого. Тому не терпелось взять реванш за Смоленск, и каждая минута промедления казалась ему преступлением. Однако если с гетманом польным он мог спорить, то с королём – нет, настолько далеко шляхетские вольности не заходили даже в Речи Посполитой.

Ландскнехты продолжали давить, теперь уже обойдя с фланга шведскую и наёмную пехоту Делагарди. Те держались стойко, тем более что стрельцы и не подумали бежать вслед за солдатами нового строя, и теперь палили из пищалей, прикрываясь пиками немцев. Так что сильно легче ландскнехтам Вейера после бегства московитских пикинеров не стало. И всё же поражение Делагарди было лишь вопросом времени. Долго неподвижный строй не продержится. Тем более что по приказу Вейера поближе подтащили полковые пушки, а Жолкевский дополнительно велел привезти туда пару малых орудий, чтобы шведы поскорее сдались. Против пушек не попрёшь.

Вот тут Скопин сумел удивить их в первый раз. Из-за московитского гуляй-города вынеслись всадники поместной конницы и с гиканьем понеслись по полю боя к пехоте Вейера.

– Будь на поле гусары, – ехидно заметил Потоцкий, – московиты не посмели бы высунуть носа из-за своих укреплений. А теперь Вейеру придётся туго.

Польская конница, кроме гусар, сейчас уже была на поле, однако связанные отчаянной рубкой с московитами ни панцирники, ни казаки Заруцкого, ни оставшиеся верными самозванцу калужские дворяне не могли вырваться на помощь Вейеру. Отступать, давая им такую возможность, московиты не собирались.

– Похоже, пан гетман, – кивнул король. – Пора ходить с козырей. Трубите атаку гусар.

Вот только Жолкевский не был уверен, что их враг выложил на стол все свои козыри. Однако выбора сейчас и правда не осталось. Стоило ли кидать в бой сразу всех гусар – в этом гетман сильно сомневался, но спорить с королём не стал. Сейчас в этом проку никакого не будет, а на будущей карьере скажется не лучшим образом. Он всё же питал надежду сохранить гетманскую булаву за собой.

* * *

Я снова нёсся на аргамаке, занеся для удара тяжёлый палаш. Сейчас можно ни о чём не думать, просто отдаться стихии конной схватки. Увидел врага – бей без пощады, а там будь, что будет. Это давало определённое облегчение, я мог отвести душу на ландскнехтах Вейера, рубя их от души. Теперь уже они вынуждены были занимать оборонительную позицию, а их мушкетёры вместе с гайдуками укрывались за ощетинившимися рассерженным ежом пикинерами. Не в силах прорваться через лес пик, мы носились вокруг строя, рубили древки, хотя и без особого результата. Даже мой тяжёлый палаш чаще отскакивал от прочного дерева. Иные из дворян и детей боярских пускали с седла стрелы в упор, поражая пикинеров. Однако те стояли крепко и разбить их строй нам не удалось. Да и не ставил я перед собой такой цели. Уже удача, что нам удалось не просто остановить ландскнехтов, но и порубить пушкарей, что тащили лёгкие орудия на помощь Вейеру. Сами пушки утащить не вышло бы, поэтому им поломали лафеты, как смогли. Больше мы сделать ничего не могли.

Строй ландскнехтов содрогнулся, когда по ним ударили наёмные мушкетёры вместе со стрельцами. Теперь они могли стрелять безнаказанно, вражеские мушкетёры и венгерские гайдуки укрывались за пикинерами и не могли высунуться из-за них, не рискуя попасть под наши сабли. Добавили ландскнехтам перцу и полковые пушки, которые Делагарди сумел подтащить поближе и теперь они палили с просто убойной дистанции. Каждое ядро их проделывало бреши в плотных рядах врага. Теперь уже офицерам и унтерам Вейера приходилось срывать голос, чтобы установить порядок в собственном строю.

Им нужно было продержаться не так и долго. Ровно до атаки гусар, которую я ждал и всеми силами провоцировал. И когда запели знакомые трубы, возвещая о её начале, я испытал настоящее облегчение, несмотря на то, что прямо сейчас нам придётся очень туго. Но пока всё идёт не так уж плохо, а значит, мы можем победить и все жертвы этого дня, которых уже насчитывалось немало, не будут напрасны.

Я сунул в зубы серебряный свисток. Тот же, что и при Клушине. Сейчас от его пронзительного свиста зависит исход сражения, а может и сама моя жизнь. Так что я надул щёки и выдул из него одну за другой сразу три длинных трели.

* * *

Прежде чем Ян Потоцкий скомандовал гусарам выступать, к нему подъехал Жолкевский. Тот бы и не обратил на кого другого внимания, однако игнорировать гетмана, пускай и близкого к опале, всё же не стал.

– Я не отниму у вас много времени, пан Ян, – произнёс Жолкевский, – лишь хочу дать совет.

– Если вы снова станете предупреждать меня насчёт хитрости этого московитского воеводы, – отмахнулся Потоцкий, – то я буду склонен считать, что вы банально боитесь его.

– Послушай меня, – насел на него Жолкевский, которому надоела заносчивость Потоцкого и прочих офицеров. После поражения под Клушином и Смоленска, они его ни в грош не ставили, приходилось проявлять характер, – этот московитский воевода побил твоего младшего брата и взял его в плен. Тебе не кажется, что этого достаточно, чтобы начать его уважать.

– И что же вы хотите мне сказать? – убрал скучающую мину с лица Потоцкий, однако вряд ли переменил мнение о гетмане и его советах.

– Не преследуйте московитскую кавалерию, если она начнёт отступать или даже побежит, – ответил Жолкевский. – Это может оказаться ловушка.

– Всё-то у вас ловушки на уме, пан гетман, – рассмеялся Потоцкий и толкнул своего коня, выезжая вперёд.

Московиты сегодня отведают стали, и гусары сполна расплатятся за Клушино и Смоленск.

Жолкевский понял, что слова его ушли, словно вода в песок. Значит, нужно сделать так, чтобы в ловушку угодили хотя бы не все гусары.

– Александр, – подъехал он к племяннику, – бери своих гусар и веди на другой фланг. Ударите по Делагарди оттуда. С московитской кавалерий Потоцкие и сами управятся.

Балабан кинул и увёл своих гусар. Потоцкий, понимая, кто стоит за этим, сверкнул глазами, глянул на невозмутимого гетмана, который успел убраться к королю.

– Дядюшка, – обратился к нему молодой родственник Станислав, – revera[1] так оно лучше. Мы победим московитов меньшими силами и больше славы достанется нам.

– Так-то оно, Стась, – кивнул ему Ян, – да только Господь на стороне больших сил. Под Клушиным гетман уже дробил гусар, и что из этого вышло? Казановский погиб, Струсь и Зборовский в плену. А ударь они разом, так может московиты бы не выдержали раньше, и не смог бы их князь свои фокусы вытворять.

Однако спорить с польным гетманом Ян Потоцкий не стал. Не до того. Пора гусар в атаку вести.

И они пошли. Сперва шагом, берегли коней, сбивали строй поплотнее, колено к колену. Длинные пики с флажками подняты, у третьего и четвёртого ряда в руках концежи. Они видели, как московитские конники рубят пехоту Вейера, скованную боем со шведами и немцами. Видели, как ландскнехтов расстреливают в упор. До этого Потоцкому не было никакого дела. Он перевёл коня на ровную рысь и все остальные последовали его примеру. Кони шли всё также плотно, строй не нарушен ни в одном месте. И вот уже до врага считанные десятки конских шагов. Ян Потоцкий первым опустил копьё, и снова гусары последовали его примеру. Кони сорвались на галоп, но строй быстро восстановили, чтобы ударить по московитам так, чтобы от них только пух да перья полетели.

Но удара не вышло. Проклятый трус, московитский воевода, засвистел в свисток и его конники повернули коней, уходя с пути несущихся всесокрушающим потоком гусар. Московиты удирали. Кое-кто из них, словно татары, памятные по недавней стычке на берегу реки, пускали на скаку стрелы. Однако те почти не наносили урона закованным в сталь гусарам. Стрелы отскакивали от прочных доспехов, застревали в богатых шкурах, которыми их украшали товарищи и ротмистры, лишь иногда чиркали по мордам или по груди коней, однако животных всегда сдерживали всадники. Они легко справлялись со своими скакунами, правя ими железной рукой и железной волей.