Текст книги ""Фантастика 2026-62". Компиляция. Книги 1-21 (СИ)"

Автор книги: А. Таннер

Долго это не продлилось. Квадраты отступающих пехотных рот подошли к самой околице Пырнева, и пушки пришлось тащить дальше, уже в лагерь. Делагарди же, расположившийся в деревеньке вместе со своим штабом, пока не спешил следовать за ними. Как бы ни велика была опасность, он должен находиться вместе с войсками. Нет ничего хуже для боевого духа солдат, чем вид бегущего генерала.

– Господа офицеры штаба, – обратился он к стоявшим рядом, – за шпаги. Встанем плечом к плечу с нашими товарищами.

В первые ряды, конечно, обнаживший шпагу Делагарди не полез. Потому что ещё хуже для боевого духа солдат вид убитого или пленённого генерала. Оказавшись в знамённой группе, окружённые драбантами, офицеры штаба, да и сам Делагарди были бесполезны. Они просто шагали вместе с остальными, готовые в любой момент вступить в бой. Но командовали теперь совсем другие люди. Тунбург и Таубе сорвали голоса. Тот и другой постоянно находились среди солдат, их шпаги были в крови. Тунбург ранен, левую руку его кое-как перемотали прокипячёнными бинтами, однако уходить в тыл упрямый немецкий полковник не собирался. Таубе справлялся не хуже него, и всё равно уступить ему командование Тунбург отказывался наотрез. Мушкетёрами руководил невысокого роста англичанин по имени Грэм Колвин. Он носился как угорелый, орал команды на немецком с каким-то чудовищным акцентом, однако солдаты его отлично понимали и слушались беспрекословно.

Когда отступающие миновали Пырнево, на них снова обрушились гусары. Всей безумной мощью этой по-настоящему тяжёлой кавалерии. Ударили в пики, заставив пехоту остановиться, а после в дело пошли концежи, которыми так удобно колоть с седла. Без пушек отбиться от гусар оказалось куда тяжелее. Отступление даже не замедлилось, оно просто остановилось. Пикинеры и думать не могли о перестроении – первый ряд их стоял, пригнувшись, выставив упёртую в землю пику под острым углом, не подпуская кавалерию. С флангов то и дело стреляли мушкетёры, тут же скрываясь за строем пикинеров, как только враг оказывался слишком близко.

– Горн, – обратился Делагарди к человеку, которого считал своей правой рукой, – пора.

– У нас больше нет резервов, – с обыкновенной своей рассудительностью заметил тот.

– Когда наступает чёрный день, – невесело пошутил Делагарди, – не стоит плакать о запасах. Вперёд, Эверетт, время рубить сверху!

– Слушаюсь, – кивнул тот, и покинул знамённую группу.

Лёгкие финские всадники. Всего две сотни, но свежие, ещё не участвовавшие в боях. Последний козырь, припрятанный в рукаве. За боевой клич «Hakkaa päälle!», дословно переводящийся как «Руби сверху» или попросту «Бей их», их так и прозвали хакапелитами. Доспех у них куда легче рейтарского, что определяет их тактику. Стремительный удар и быстрый отход. И вот сейчас, на правом фланге русского войска, зазвучал их боевой клич.

Две сотни всадников ударили по гусарам. С десяти шагов разрядили первый пистолет. Второй – с пяти. И сразу же пошла рукопашная! Смять и рассеять гусар, конечно, не удалось, но своей цели хаккапелиты достигли, заставив поляков отступиться от пехоты, взявшись за нового врага. Однако боя лёгкие всадники не приняли, поспешив убраться под защиту лагеря с его пушками.

– Марш, марш! – подбадривал своих людей Делагарди. – Тунбург, скорее! До лагеря считанные стенкасты![1]

– В таком деле как отступление торопиться нельзя, – упрямо отвечал полковник. Был он бледен, бинты на левой руке пятнала кровь, однако Тунбург не обращал на это ни малейшего внимания. – Второй раз уловка с лёгкими всадниками не сработает.

Он указал шпагой на панцирных казаков, которые обходили их с другого фланга, отрезая от хаккапелитов.

– Они вскоре будут вынуждены рубиться с этим врагом, иначе есть риск нашего полного окружения, – добавил он с неизменной своей педантичностью.

– Тем более следует поторопиться, – попытался было переубедить его Делагарди, однако словно на стену натолкнулся.

– Вы можете отдать мне прямой приказ, господин генерал, – заявил с чувством оскорблённого достоинства Тунбург, – но без него я не стану рисковать всей армией.

Он как будто лучше самого Делагарди знает, как командовать. Однако молодой генерал не мог не признать правоты этого упрямого немецкого полковника.

И так, медленно, размеренно, спиной вперёд, то и дело останавливаясь, чтобы отразить очередной натиск гусарской конницы, наёмная пехота отступала к лагерю.

[1] Стенкаст – «бросок камня», около 50 м

* * *

Стрельцам Огарёва пришлось очень туго. Запорожцы с панцирными казаками сумели-таки прорваться на засеку, порубили прислугу орудий, сцепились там со стрельцами. Выбить их обратно уже не получалось. И тогда голова понял, пора уходить. Даже без конного прикрытия, с огромным риском быть рассеянными по пути к укреплённому табору. Выбора им враг уже не оставил. Огарёв слишком хорошо знал своих людей, и видел, ещё немного и в том или ином месте они дрогнут, кто-то бросит бердыш и обратиться в бегство. За ним другой, третий… И тогда посыплется весь строй. Собрать воедино побежавшее войско можно только в таборе. Вот только многие ли до него добегут, когда на них обрушатся гусары. Огарёв знал ответ, и тот был вельми печален.

– Бросай рогатки! – крикнул он после очередного гусарского натиска, каким-то чудом отбитого его стрельцами. – Отходим к табору! Барабаны, играй отход!

Гулко ударили барабаны, сигналя стрельцам отступать. Вымотанные невесть какой по счёту атакой ляхов, те были рады покинуть позиции. Не было у них больше сил стоять в поле против такой кавалерии. А теперь, когда пала засека, и оттуда их уже не поддерживают пушки, держаться за прежние позиции толку нет.

Стрельцы начали отступать почти одновременно с наёмниками. Но двигались заметно быстрее. Без всех этих перестроений. Пушек уже не осталось, с засеки не смогли вытащить ни одной, все прислуга успела загвоздить прежде чем её перерубили черкасы да панцирные казаки. Строй сотен и полусотен был не так ровным, как у немцев, стрельцы не умели красиво маршировать. Им не хватало пик, чтобы оборониться от грядущего натиска вражеской кавалерии. Сейчас они полагались только на пищали да на бердыши. Вот только если дойдёт до съёмного боя[1], понимал Огарёв, всему стрелецкому войску придёт конец. Без рогаток, вне укреплений табора, стрельцы не сдюжат. Гусары легко рассеют их перерубят бегущих. Тут надежда была на конницу князя-воеводы, но от того пока ни слуху ни духу. Непонятно вообще жив ли он, а то может скоро гусары на фланге покажутся.

Но об этом Огарёв предпочитал не думать вовсе. Он должен вывести стрельцов из-под удара, чтобы весь приказ[2] вернулся в табор, откуда воевать ляха куда сподручнее.

– Пищали забить! – скомандовал он на ходу, и приказ его подхватили сотенные головы с десятниками.

Стрельцы были достаточно умелы в обращении с огнестрельным оружием, чтобы потратить на перезарядку считанные мгновения. Сердце и десяти раз не стукнет, когда все его люди будут готовы дать залп по первому же приказу. Забив пищали, стрельцы двинулись дальше к табору.

Тем временем спешенные черкасы растаскивали рогатки, оставленные ими, чтобы гусары могли нормально атаковать. Огарёв велел часть их попортить, чтобы сложнее унести было, так что теперь запорожцы ругались на чём свет стоит, подгоняемые окриками гусарских офицеров.

Гетман глядел на торопящихся запорожцев без приязни. Московитские стрельцы уходили в лагерь, а эти вчерашние хлопы никак не могут сладить с рогатками. А ведь московитское ополчение, которые они таскают с собой как раз для таких работ, весьма ловко с ними обращается и таскает сноровисто.

– Шевелитесь! – покрикивал на черкасов Люткевич, товарищ угодившего в план Зборовского. – Шевелитесь, хлопы, не то вот чего у меня отведаете! – горячился он, демонстрируя запорожцам свёрнутую кольцом плеть.

Конечно, рогатки растаскивала казацкая голота,[3] однако более состоятельные черкасы поглядывали на Люткевича без приязни. Если горячий товарищ перегнёт палку, может и пулю в спину от черкасов схлопотать.

Пользуясь затянувшейся заминкой, гетман принял у пахолика подзорную трубу, и принялся вглядываться в отступающих стрельцов. Увидев их приготовления, Жолкевский опустил трубу и велел звать к нему ротмистра, командовавшего панцирными хоругвями на этом фланге.

– Хвалибог, – обратился он к нему, – бери своих панцирников и не дай московитам уйти в лагерь.

Станислав Хвалибог дураком и слепцом не был, он и сам видел, как стрельцы забивают пищали. Он отлично знал, что такое слитный залп нескольких стрелецких сотен, тем более Московского приказа. Это гусарам в их панцирях московитские пищали считай нипочём, а у его всадников таких броней нет, даром что называются панцирными. После первого же залпа он трети хоругви недосчитается. Однако ослушаться, да что там, даже проявить строптивость и высказать всё в лицо гетману, значит, при всех выставить себя трусом. А этого Хвалибог себе позволить не мог. У бедного шляхтича из небогатой семьи вся надежда сделать карьеру, попавшись на глаза королю или вельможному пану, вроде Жолкевского. И потому надо послужить ему своей саблей и отчаянным безрассудством.

– Прошу честь, – отсалютовал он гетману и вернулся к своим всадникам.

Услышав про атаку на отступающих московитов, его товарищ, ротмистр второй хоругви Сподзяковский, высказался прямо.

– Под московские пули нас гетман подставляет, – сказал он, – чтобы своих гусар сберечь, да и свою голову тоже.

– Вот сам ему это говори, – рявкнул Хвалибог, – знаешь, поди, что он ответит.

– Что мы на то и надобны, чтобы гусар прикрывать, – согласился Сподзяковский.

Спорить дальше не стал, вместо этого велев трубачам играть атаку.

Панцирные казаки прошли через уже растащенные местами рогатки, мимо взятой ими и запорожцами засеки, и пустили коней через поле к отступающим шеренгам московских стрельцов. Горячили коней, разворачиваясь лавой, чтобы как можно скорее ударить в сабли. Сейчас от скорости зависела жизнь и коней не жалели.

[1] Рукопашный бой

[2] Стрелецкие полки со времён Ивана Грозного назывались приказами

[3] Голота – самые бедные среди казаков, часто использовались примерно также как русская посошная рать

* * *

Огарёв видел, кого послали преследовать его стрельцов, и понял, что теперь у них есть шанс добраться до табора. Враг совершил ошибку, и только от головы зависит, станет ли она роковой.

– Первые две шеренги! – проорал он команду. – Стой! Остальные сто шагов ступай, и стой!

Её подхватили сотенные головы с десятниками. Стрельцы разделились, что казалось ошибкой, но Огарёв понимал, только это сейчас и может спасти их. Брось враг в атаку гусарскую конницу, и стрельцам оставалось бы только пятки салом смазать, чтоб быстрее бежать. Воевать против гусарии в открытом поле, без рогаток они, всё равно, долго не смогут. А вот с панцирными казаками вполне можно управиться. Тем более что пищали у всех уже забиты.

– Вторая шеренга! – надсаживая глотку, крикнул Огарёв. – К первой примкнуть! Все вместе, прикладывайся! Фитиль крепи! Полку крой!

Панцирные казаки всё ближе. Они погоняют коней, понимая, что залп даже со средней дистанции, будет стоить жизней слишком многим. Но Огарёв командир опытный, и видит – не успеют добраться даже по этой шеренги. Напрасно сверкают польские сабли, в этот раз им русской крови не напиться.

– Пали!

И словно Господь Бог помог стрельцам. В обеих шеренгах ни одной осечки, все пищали выпалили одним грандиозным залпом, от которого у стрельцов заложило уши, словно из пушек пальнули. Сомкнутый строй окутало вонючее облако кислого порохового дыма, как будто они разом на болоте оказались. А по лаве панцирных казаков хлестнула свинцовая метла, вышибавшая всадников из сёдел. Иные кони, поражённые пулями, спотыкались, падали, казаки летели на землю, прикрывая головы, стараясь выдернуть ноги из стремян. Так есть хотя бы призрачный шанс выжить. Если обезумевший конь будет биться в долгой агонии, а ты не сможешь даже отползти, придавленный его тушей, то можешь смело читать по себе отходную, вряд ли кто опознает тебя в смятом могучим конским телом куске мяса, в котором и пары целых костей не найти.

– Все вместе! – Не успевает рассеяться пороховой дым, а Огарёв уже отдаёт новые команды. – Кругом поворотись! В табор, бегом! Ступай!

И стрельцы, показав спину врагу, бегут прямо на товарищей, стоящих в сотне шагов. Удивительная вещь расстояние, когда бежишь его ногами, кажется, жалкая сотня растягивается и растягивается. Когда же ровно столько же отделяется тебя от врага, он минует её, кажется, быстрее чем сердце один раз стукнуть успевает. Стрельцы второй линии по команде сотенных голов расступились, пропуская бегущих в полном порядке, и снова сомкнули строй, как только последние из отступающих миновали его. Такой манёвр могли провести только стрельцы Московского приказа с их выучкой и стойкостью. Никаких другие пешие ратники Русского государства не сумели бы, просто дисциплины не хватит.

– Вторая шеренга! – сызнова начал Огарёв, единственный из всех, кто остановился.

И снова по команде «Пали!», подхваченной сотенными головами и десятниками, сомкнутый строй стрельцов окутался вонючим пороховым дымом. И ещё одна свинцовая метла прошлась по панцирным казакам.

Будь на их месте гусары, даже два залпа не остановились бы их атаку. Разогнавшись последние рыцари Европы, ударили бы по отступающим, обрушив на них всю мощь своего гнева. Но панцирные хоругви дрогнули, кто-то заколебался, натянул поводья, несмотря на то, что уже все стрельцы, показав спину, со всех ног мчались к лагерю. А ну как ещё какой сюрпризец подкинут кляты московиты. Хорунжим с поручиками пришлось наводить порядок. Московиты же бежали, словно им сам чёрт на пятки наступал, да так оно и было на самом деле. Разъярённые поляки куда страшнее любого чёрта!

Но прежде чем панцирные хоругви, в которых был восстановлен порядок, снова ринулись в атаку, к ротмистрам прискакал гонец от Жолкевского.

– Уводите людей в сторону! – выкрикнул он гетманский приказ. – Гусария в атаку идёт!

Сподзяковский плюнул под копыта коня, процедил сквозь зубы что-то об украденной победе. Однако им с Хвалибогом оставалось только подчиниться. Не сумели добраться до врага, пустить ему кровь, теперь уступай дорогу гусарии. Так уж заведено в Речи Посполитой.

Казалось, земля дрогнула, когда несколько сотен копыт могучих аргамаков разом ударили в неё. Гусария пошла в атаку на отступающих стрельцов. Московиты бежали к лагерю, не помышляя о том, чтобы развернуться и дать хотя бы один залп по врагу. Без своих рогаток и укреплений они слабы, это понимают и их командиры, и потому московиты бегут. Но бежать им осталось недолго, скоро их настигнет гнев божий, имя которому гусария.

– За Господа и святого Михаила! – выкрикнул гетман Жолкевский, опуская копьё. – Сабли на темляк! В копья!

И по его приказу сотни гусарских коней, направляемые твёрдой рукой умелых всадников, перешли на рысь. До бегущих московитов остались считанные шаги.

– В галоп! – скомандовал гетман, и скачущий рядом трубач поднёс трубу к губам, чтобы выдуть звонкую ноту атаки, что станет последним, что услышат московские стрельцы. Но она захлёбывается, тонет в громе пушечного залпа.

Слава Паулинов не зря считался лучшим канониром войске. Он выставил пушки так, чтобы они ударили мимо бегущих стрельцов и отступающих ровным строем наёмников прямо во фланг вражеской кавалерии. Даже немецкий офицер, руководивший огнём четырёх лёгких пушек, притащенных в лагерь, скрепя сердце, отдал их под командование Паулинова, признавая его опыт. И теперь тот показал себя с наилучшей стороны.

Ядра вышибали гусар и панцирных казаков из сёдел, валили коней, ломали несчастным животным ноги. Залп следовал за залпом, обслуга, обливаясь потом, не щадя себя заражала орудия, чтобы те тут же выстрелили, и их пришлось заряжать снова. Но каждый выстрел стоил жизни одному гусару или панцирному казаку, а часто нескольким, когда ядра калечили коней. Тут плотный строй сыграл против ляхов, промазать по нему было просто невозможно.

Гусары без приказа, без труб перешли в галоп, опуская пики для атаки. Они рвались через артиллерийский огонь, не обращая внимания на потери. Они мчались к своей цели, чтобы поразить её, вонзить копья в спины бегущих стрельцов. Покончить с клятыми московитами, чьё упорное сопротивление стоило им так дорого. Не дать им добраться до укреплённого лагеря, ведь выбить их оттуда будет очень тяжело. И обойдётся гетману очень дорого. А значит, надо пришпорить коня, и ударить в пики, смять, растоптать по полю жалкую московитскую пехоту.

И тут сквозь гром орудийных залпов до ушей гетмана и его гусар донёсся непривычный боевой клич.

* * *

Ляхи хороши в атаке, как подсказывала мне память князя Скопина, но долгого съёмного боя могут и не выдержать. Лихие люди они предпочитают наскок, атаку, когда же он не удаётся, отступают, чтобы ударить снова да посильнее. Когда же их самих прижимают и начинается долгое топтание на месте, даже знаменитые крылатые гусары показывают себя не лучшим образом. Нет, конечно же, бой не был лёгким для поместных всадников и наёмников Колборна. Многие из дворян сотенной службы и рейтар были ранены, слишком многие падали из сёдел в кровавую грязь под конскими копытами, чтобы уже никогда не подняться. И всё равно мы смогли сдержать гусар, лишённых возможности атаковать, применить излюбленный приём с безумным натиском. Лишённые поддержки пахоликов, которых порубили и рассеяли рейтары, гусары пятились, их кони плясали, зажатые в тесном пространстве, им не хватало места и они бесились, не хуже своих наездников.

Один такой взбешённый гусар с перекошенным в оскале лицом ринулся на меня. Его здоровенный аргамак наскочил на моего коня, заставив того присесть. Наверное, не устань мой скакун, он мог бы и попытаться сбежать. Даже теперь он присел на задние ноги, поддаваясь силе могучего противника. Воспользовавшись этим, лях, судя по золотой насечке на панцире и шлеме, весьма знатный шляхтич, обрушил на меня свой длинный и тяжёлый палаш. Я едва успел закрыться саблей. Но та уже сильно затупилась в многочисленных схватках, и её клинок не выдержал удара. С неприятным, стеклянным звуком он переломился на две части. Я дёрнулся в сторону, и вражеский палаш скользнул по плечу, распоров опашень и проскрежетав по юшману. Удар был так силён, что кольца полетели в разные стороны, а левую руку пронзила острая боль, от которой не получилось так просто отмахнуться. Пальцы на уздечке свело судорогой, и лишь поэтому они предательски не разомкнулись, выпуская её. А враг уже заносил оружие для нового удара, и мне оставалось лишь уклоняться, надеясь, что кто-то придёт на помощь, спасёт…

Или ударить первым! Конечно, я выбрал это, сам себе удивляясь, откуда эта предательская и глупая мысль о чудесной спасении. Нечего на кого-то надеяться, даже на Бога – не может же он меня спасать снова и снова.

И я рванул уздечку сведёнными он боли пальцами. Конь дёрнулся в сторону, уходя от нового наскока вражеского аргамака. Сам по себе манёвр не спас бы меня, но я и не собирался уклоняться. Я ударил. Обломком клинка прямо в грудь гусару. Он и не думал об обороне, хотел прикончить меня эффектным рубящим ударом. Развалить голову и разрубить грудь. Так чтобы все увидели, как падает сражённый воевода. И потому неожиданный выпад от того, кого он считал уже почти покойником, гусар пропустил. Обломанный клинок сабли проскрежетал по его панцирю, оставив длинную уродливую царапину, и глубоко вошёл в горло прямо под подбородочным ремнём шлема. От удивления гусар замер, а после подавился кровавым кашлем. Изо рта его хлынула кровь, и он повалился на конскую грудь. Кровь стекала заплетённой в косички гриве и шее его коня. Пальцы ляха выпустили рукоять палаша и тот повис на темляке. Я сорвал оружие с его руки, хотя и пришлось повозиться, саблю же сунул в ножны. Выкидывать царёв подарок не стоит, лучше заменить клинок, а пока драться ляшским палашом.

– Ротмистра убили! – услышал я крик, который подхватывали гусары. – Казановский убит!

Похоже, мне повезло лишить жизни одного из младших воевод Жолкевского. Быть может, даже командующего всем этими гусарами. И эта смерть заставила их отступить. Уставшие, лишившиеся командира, гусары подались назад. Их могучие аргамаки валили плетни, всадники направляли их прочь. Нельзя сказать, что ляхи удирали с поля боя, но они оставляли его, причём довольно беспорядочно. Офицеры пытались обуздать их, однако получалось плохо. Лишённые единой направляющей воли командира, гусары откатывались обратно к догорающему уже Пречистому.

Я не обольщался, понимая, что там их соберут в кулак. И тот снова обрушится на нас. Вот тогда-то уже мои дворяне да и наёмники уже не сдюжат. Но нам и нет надобности подставляться под этот удар. Надо спешить на помощь Огарёву и его стрельцам. И мне оставалось только молиться, чтобы мы не пришли слишком поздно.

* * *

Сперва гетман принял его за татарский боевой клич, однако на привычное «Алла! Алла!» он не походил даже близко. Да и откуда бы взяться тут татарам. Касимовские прочно держат сторону второго самозванца, хотя и помощи от них тот не получает ровным счётом никакой. А о переговорах московского царя с крымскими гетман не раз слыхал на военных советах под стенами Смоленска, однако как далеко в этом зашёл Василий Шуйский он не знал. И очень сильно сомневался, что у того достанет глупости пригласить на помощь настолько ненадёжного и алчного соседа, как крымские татары.

А после, когда во фланг его хоругвям, буквально наступавшим на пятки удирающим московским стрельцам, ударила поместная конница, которую вёл сам воевода князь Скопин, и наёмные рейтары, всё стало ясно. Неизвестный боевой клич удивлял, однако враг оказался вполне знакомый. Таких они не раз бивали. И даже то, что с другого фланга в плотный строй гусар врезались конные финны, вопящие «Hakkaa päälle!», мало обеспокоил гетмана. Его гусары справятся с любым врагом, потому что нет в мире кавалерии лучше них.

– Пики бросай! – отдал он приказ, который тут же подхватили хорунжие с поручиками.

Бросать пики, не преломив их, конечно, не хотелось, но клятые московиты с наёмниками не оставили выбора.

– Сабли в руку! – скомандовал гетман, и снова его слова подхватили офицеры хоругвей.

– Шапки надвинуть! – кричали они пахоликам, у которых через одного не было шлемов, а потерять в бою шапку великий позор для гусара.

И пошла потеха!

* * *

Собрать конницу для третьей атаки за день оказалось непросто. Лошади устали, у многих уже спотыкались, не могли идти нормально в общем строю. Раненые отъезжали к табору, чтобы укрыться за его пушками, и, уверен, среди них были те, кто мог бы ещё сражаться. Но я не винил их. У всех есть предел прочности, и раз понимаешь, что больше уже не можешь, не надо и пытаться. Лучше пускай в следующий раз послужат, чем погибнут или хуже того дрогнут в этом бою.

Потери среди дворян были особенно велики. От моего отряда, что выехал из московского поместья, ни осталось никого, кроме лихого татарина Зенбулатова. Остальные либо сложили головы, либо оказались в госпитальных палатках в таборе. Надеюсь, хоть кто-то из них выживет. Не хочется терять всех своих людей. Воевода Мезецкий получил по голове клевцом, шлем выдержал, князь потерял сознание и его в беспамятстве отвезли в лагерь. О воеводе передового полка князе Голицыне не было вестей вовсе, и я не знал жив ли он и не оказался ли в плену у ляхов.

Наёмники, куда лучше вооружённые и защищённые прочной бронёй, пострадали меньше, да и с поля у них отъезжали только действительно серьёзно раненные. Потому что знали, в этом случае им заплатят меньше, чем тем, кто сражался до конца. И это радовало меня, значит, наёмники верят в победу, раз рассчитывают на выплату жалования.

Отбив атаку с фланга и собрав кавалеристов, я повёл их на прежнюю позицию, даже не дав отдыха коням. Время слишком дорого, чтобы беречь животных.

Атака гусар, мчащихся рысью, готовых уже перейти в галоп, чтобы обрушиться на бегущих стрельцов, производила неизгладимое впечатление. Они уже опустили пики для удара, которого наша пехота не выдержит, из организованного и хоть как-то контролируемого бегства, оно превратится в неуправляемый драп. Гусарам нипочём были залпы пушек с укреплённого табора. Ядра выбивали их из сёдел, ломали ноги коням, но гусары словно в пешем строю закрывали образовавшиеся бреши и скакали дальше.

Наверное, кое-кто в моём конном войске подумывал уже о том, чтобы покинуть бой. С такой силой не сладить, а уж самим атаковать её – настоящее безумие. Поэтому я заорал благим матом: «Руби их в песи!», и тут же поместные всадники вокруг меня подхватили новый боевой клич: «Вали в хуззары!».

И пошла потеха!

Орудовать длинным палашом было непривычно. Сабля короче и легче. Однако в конном бою прямой и тяжёлый палаш оказался даже удобнее. Я наносил им сильные удары, без всяких фехтовальных изысков. В конной сшибке не до них. Бей первым и так, чтобы враг уже не смог оправиться после твоего удара. Конечно, с иными из гусар мы сходились в настоящих поединках, почти гарцах, и даже теснота нам не была помехой. Мы обменивались ударами, пытаясь выбить врага из седла или ранить так, чтобы он уже не мог продолжать боя. Одному я отсёк пальцы на правой руке и сабля его повисла на темляке. Добивать не стал, пусть его. Другому разрубил лицо под шлемом, широкий наносник гусара не спас. Клинок у трофейного палаша оказался просто отменный. Ещё с одним мы обменялись несколькими ударами, пока его сабля не переломилась, когда он подставил её под мой палаш. Обезоруженный гусар замер на мгновение, и мне хватило его, чтобы рубануть его от души. Он покачнулся и выпал из седла.

Так и дрались мы, снова без строя и без порядка. В безумном буйстве конной сшибки. Победить в ней мои дворяне и наёмники не имели никаких шансов. Несмотря даже на то, что с другого фланга по ляхам ударил наш последний конный резерв – финны Эверетта Горна. Но победа и не была моей целью. Нужно было только сорвать атаку гусар, не дать им рассеять бегущих с табор стрельцов. Прикрыть их стремительное отступление.

И гусары подались назад под пение труб. Отступили, чтобы набрать разгон для новой атаки. Той, что сокрушит нашу конницу. И не дождаясь её, я отдал приказ отступать.

– Конница, все разом! – крикнул я, и кто услышал, повторили мой приказ. – За табор, галопом!

Мы сорвались с места в карьер. Поместные всадники, наёмная кавалерия. Все бросили коней в лихой галоп, чтобы поскорее убраться подальше от гусар. Теперь нам нечего делать в поле, надо как можно скорее отступить под прикрытие пушек табора. Мы все понукали коней, хлестали плетьми, нещадно кололи шпорами. Несчастные, вымотанные скакуны наши спотыкались, иные падали, и их наездникам оставалось только бежать следом за стрельцами, надеясь на чудо и молясь Господу и всем святым.

Но мы успели уйти, по неширокой дуге обойдя укрепления табора, в котором посошная рать продолжала работу и во время боя. Мы отступили за них, под прикрытие пушек и нашего последнего в этот день сюрприза. Оказавшегося для ляхов смертельно неожиданным.

* * *

Воевода князь Иван Андреевич Хованский не был рад тому, что остался командовать в таборе. Торчать рядом с царёвым братом Дмитрием, который то и дело совался куда надо и не надо со своим мнением, было настоящей пыткой. А Хованский терпением не отличался. Однако сказать хоть слово поперёк князю Дмитрию – прямая дорога в опалу, а угодить туда Хованский не хотел. Поэтому на словах он соглашался с царёвым братом, но всё время ссылался на приказ воеводы Скопина, который сейчас орудовал в поле и послать к кому за уточнением или отменой никакой возможности не было. Князь Дмитрий понимал своё бессилие и бесился ещё сильнее, буквально доводя Хованского до белого каления.

Однако когда дошло до дела, и в таборе заговорили пушки, князь Дмитрий предпочёл отправиться в обоз. Оттуда ему командовать было сподручней и куда привычней. Так что наконец Хованский смог вздохнуть спокойно. Правда случилось это прямо перед атакой крылатых гусар на табор.

– Голова! – крикнул командиру стрельцов Хованский. – Строй своих вдоль тына! Забивайте пищали.

– Сделаю, воевода! – Несмотря на усталость, Огарёв был готов продолжать сражение. Внутри укреплённого табора он и его стрельцы чувствовали себя намного уверенней. Да и наёмники Делагарди, вошедшие под защиту его стен, тоже.

– Якоб, – махнул воевода рукой шведскому генералу, – давай своих туда же, к ограде. Надо жахнуть по всей этой гусарской сволочи разом.

Князь Хованский отлично владел немецким, потому ещё при Грозном царе служил в рындах на приёмах самых разных посланников – цесарских, аглицких, свейских, ляшских и даже персидских. А также свейского и датского королевичей. Не раз после встречи впадающий в безумие и подозрительность царь просил юного рынду, сведущего в языках, донести верно ли переводил толмач речи заморских посланников да королевичей с их свитой. И всякий раз, говоря с царём, юный Хованский, тогда ещё не Большой и даже не Бал, обливался ледяным потом, потому что любая беседа с Грозным могла закончился для него топором палача, а то и колом. Суров был царь, всюду крамолу видел, и карал её без жалости, не глядя на чины да знатность рода.

– Понял, – кивнул Делагарди.

Его мушкетёры встали в две длинных шеренги, выстроившись за укреплением из возов, которое Хованский назвал тыном. Стрельцы становились рядом с ними, но всё же не вместе, так что небольшое расстояние между ними было. Как ни крути, а не были они по-настоящему боевыми товарищами, ведь стрельцы, хоть и получали деньгу из казны, но дрались за Отечество. Наёмники же лили кровь только за царёво серебро. Но сейчас и те и другие воевали одинаково хорошо. Ведь внутри укреплённого табора чувствовали себя куда уверенней, чем в поле. Особенно, когда на тебя несётся такая мощь, как гусарские хоругви.

– Паулинов, пушки готовы? – спросил Хованский у старшего канонира.

– Жахнем разом, – кивнул тот, – только прикажи, князь-воевода.

– Добро, – отозвался Хованский. – Затинщики, не спать!

Стрельцы со здоровенными затинными пищалями,[1] с которыми могли управиться только двое, бежали к тыну, строясь рядом с товарищами с оружием калибром поменьше.

– Голова, – обратился князь к Огарёву, – командуй. – И тут же перейдя на немецкий бросил Делагарди: – Якоб, давай.

– Pulver auf die Pfanne schutten! – закричал младшие офицеры наёмников. – Порох на полку сыпь! – вторили им стрелецкие десятники. – Muskete laden! Пищаль заряжай! Pulver niederstampfen! Заряд прибей! Lunte abblasen! Фитиль раздуть! Lunte aufdrucken! Фитиль крепи! Muskete hochhalten und anlegen! Пищаль поднять, прикладывайся! Pfanne offnen! Полку крой! Schiest! Пали!