Текст книги ""Фантастика 2026-62". Компиляция. Книги 1-21 (СИ)"

Автор книги: А. Таннер

Глава девятнадцатая

Параллельный марш

Они встретились в Ельне, которая ещё в два года как была пожалована их роду королём в «вечное владение». Этому ненадолго помешали московиты, сумели отбить Ельню, однако во время нового похода её удалось вернуть, и Сигизмунд подтвердил право. Именно сюда вызвал письмом своего строптивого кузена куда более рассудительный Лев Сапега. И Ян Пётр, староста усвятский, приехал по приглашению старшего родича, чему тот даже немного удивился. Прибыл Ян Пётр вместе с сильным отрядом, правда, гусар в нём было всего-ничего, сам ротмистр да троица самых ближних его товарищей, остальные же панцирные казаки. Как показалось Льву, когда он их увидел, были они вовсе не поляками или литовцами, но пятигорцами[1] или же вовсе русинским сбродом, теми же московитами, которые лишь по названию казаки, никакого права на это не имея. Но само собой ничего подобного говорить о свите кузена Лев Сапега не стал.

Он принял младшего родственника ласково. Обнял трижды, когда тот спешился, и увёл в усадьбу, где прежде чем разговоры говорить, усадил за стол.

– Подкрепись с дороги, брат, – радушно указал Лев на заставленный яствами стол. – Осень в этой земле сурова и путь от Калуги дался тебе, уверен, не так-то просто. Да и от наших блюд, достойных природного поляка, ты, поди, отвык среди московитов и казаков.

– Хуже всего, – не стал отказываться Ян Пётр и сел с кузеном за богатый стол, – что доброго вина у них не сыскать днём с огнём.

Лев понял его с полуслова, и вот уже слушаясь быстрого жеста великого канцлера литовского слуга наполняет кубок Яна Петра итальянским красным вином по пять дукатов за бутылку. Ян Пётр был в винах большой дока и только пригубив оценил щедрость кузена и остался ему благодарен. Такого хорошего итальянского ему давно не доводилось пивать.

За обильным обедом, которому оба отдали должное, как и вину, правда после первой бутылки оно сменилось токайским, отменным, но не чета итальянскому, конечно, не говорили ни о чём серьёзном. Правда, Лев пытался прощупывать кузена, определяя его отношение к калужскому царьку и обстановке в воровской столице в целом. Однако эти попытки Ян Пётр остановил, высказавшись вполне однозначно.

– Poloni sunt quod Romanis non essent minores, imo maiore,[2] – заявил он, – посадили на московский трон государя, который должен был называться Димитрием, сыном тирана, несмотря на то, что он им не был. Теперь мы второй раз привели сюда государя и завоевали почти половину страны, и он должен и будет называться Димитрием, даже если русские от этого сойдут с ума: Nostris viribus, nostraque armata manu id facimus.[3]

– Отлично сказано, кузен, – поднял кубок с вином Лев, приветствуя родича, – вот только что ты скажешь, если мы посадим на трон не безродного вора, но сына его величества Сигизмунда, королевича Владислава?

Ян Пётр выпил с кузеном, но ничего отвечать не стал, взявшись за еду с просто волчьим аппетитом. Староста усвятский дураком не был и понял, это и есть то, ради чего старший кузен позвал его в это захолустье, где нет ничего интересного, кроме основательно пограбленной усадьбы, которую Лев начал строить два года назад, получив Ельню в вечное владение от короля. И теперь он взялся за еду, чтобы не отвечать Льву, давая самому себе время на размышление.

Положение его в воровской столице было не очень прочным даже после предательства многих дворян и детей боярских, покинувших Калугу во главе с этим негодяем Михаилом Бутурлиным. Царёк всё больше склонялся к собственным боярам, вроде Заруцкого, опиравшегося в первую очередь на казаков. А те стекались в Калугу со всех земель, не желая служить Сигизмунду или московскому царю Василию, которого своим царём не считали. Их становилось всё больше, и они косо смотрели на ведущих себя как в захваченном городе поляков. Приструнить своих людей Ян Пётр не мог, слишком привыкли к вольнице, не в коронных же землях, тут можно творить, что душе угодно. Они и дома-то не сильно сдерживались, а здесь и вовсе с цепи сорвались. Так что сабли на базаре да и не только звенели регулярно и кровь лилась. До смертоубийства вроде не дошло пока, но за этим дело не станет. Ян Пётр это отлично понимал.

– Трон под московским царём шаток, – заявил он, откинувшись и распустив пояс. Теперь только токай из кубка потягивал маленькими глотками, чтобы не захмелеть, – несмотря на все победы князя Скопина. Он не продержится в царях и до Рождества Богородицы,[4] а скорее всего даже до Ченстоховской Богородицы[5] не просидит на троне.

– Но и калужский царёк не лучше, – заметил Лев, также распустивший кушак на обильном чреве, вот только к кубку с токаем он прикладывался лишь для вида. Стоявший за его плечом слуга давно уже не наполнял его. – Знаешь ли ты, брат, что касимовский хан, столь любезный ему, ещё в апреле приезжал к его величеству вместе со своим верным псом Петром Урусовым. Оба готовы были по дикарскому своему степному обычаю едва ли не ноги его величеству целовать и клялись в верности. Ведь калужский царь их не защитил от Шереметева.

– Плевать на тех татар, – отмахнулся Ян Пётр. – На них лишь сам царёк полагается, в настоящей драке от них никакого толку. Тупы, ленивы и боязливы что твои зайцы, наши липки им сто очков форы дадут.

– Так или иначе, но у него не осталось союзников, – заявил Лев.

– Зато полно казаков, – рассмеялся Ян Пётр, – и с каждым днём их всё больше. Ходят по базарам, чубами трясут… – Он всё же захмелел от токая и язык его развязался. – Шляхту из себя строят, хлопы.

– Так царёк и без тебя обойдётся, – усмехнулся, прикрыв нижнюю половину лица Лев, однако кузен легко догадался обо всём по глазам старшего родича.

– В Калуге все они ходят гоголями, – снова отмахнулся тот, – только бой покажет каковы они.

– И когда же тот бой будет? – поинтересовался Лев, уже не скрывая своего скепсиса в отношении царька. – Или будете ждать, когда к вам Шереметев придёт или Скопин?

– Слыхал я он, Скопин, то есть, – захмелевший Ян Пётр снова приложился к кубку, – побил вас дважды. Сперва Жолкевского, а после вовсе сбил со Смоленска.

– Верно, – взгляд Льва стал ледяным и предельно сосредоточенным, – побил он нас крепко, да только урок мы тот выучили. И теперь его величество через земли литовские идёт на Калугу.

Вот и сказано то, что должно быть сказано. Над столом, с которого расторопные слуги убрали остатки еды, повисла тишина. Такая, что слышно было как ссорятся какие-то бабы на заднем дворе усадьбы.

– Уймите их, – велел раздражённый даже отзвуками ссоры Лев Сапега, – всыпьте обеим плетей, чтобы знали как орать, когда паны беседу ведут.

Здесь не московская земля, здесь теперь Великое княжество Литовское и хлопки должны привыкать к ярму.

– Чего ты от меня хочешь, брат? – наконец, поинтересовался Ян Пётр, чтобы иметь полную ясность.

– Чтобы Калуга, как прежде неё Рославль, сама признала себя королевским городом, – ответил, отбросив политесы и пренебрегая латынью, как делал всегда в серьёзные по-настоящему моменты, Лев, – тогда мы формально не нарушим условий перемирия, заключённого с князем Скопиным. Ну а лучше всего, чтобы ваш царёк куда-нибудь делся и казаки Заруцкого перешли на службу к королю.

– Царька удавить проще простого, – проговорил Ян Пётр, – даже свалить есть на кого. Он в ссоре со касимовскими татарами, но держит из них себе охрану, которой до сих пор руководит Пётр Урусов.

– И у короля есть те, кого от татар не отличить, – вкрадчиво добавил Лев.

Ян Пётр усмехнулся, пригубил вина, но пить не стал. И без того в голове шумело, потому он только мочил губы в токае, чтобы не захмелеть ещё сильней.

– Царёк любит охотиться на зайцев, – заметил Ян Пётр, – если знать, где это будет, то лихие люди могут налететь и порубить его вместе с татарами, так что и маскироваться не придётся.

– Тем лучше, – кивнул Лев, однако кузен покачал головой, всем видом показывая, что не всё так просто, как кажется его старшего родичу.

– А с Маришкой что делать? – спросил он, и прежде чем Лев начал уточнять, что тот имеет в виду, высказался сам. – Думаешь, брат, это царёк всем правит в Калуге? Как бы ни так. Вот она где его держит. – Ян Пётр продемонстрировал кузену кулак. – И крепко держит. Перед Заруцким хвостом крутит, но к себе не допускает. Сперва передо мной крутила, – не без бахвальства заявил Ян Пётр, – да только не вышло со мной ничего, вот на него и переключилась. А тот же не шляхтич, казак, считай, хлоп вчерашний, стойку как тот кобель и сделал, как только такая вельможная панна на него внимание обратила. Маришка ж даже веру сменила, теперь ходил в русинском платье, а именовать себя требует не иначе как императрицей Российского.

– Вот же баба, – с досадой произнёс Лев, – совсем ума лишилась.

– Лишилась не лишилась, – развёл руками Ян Пётр, – да только её, как царька, не уберёшь. Ссориться с её отцом себе дороже выйдет.

Тут спорить с кузеном Лев не стал. Зачем? Он и сам понимал, что ссориться с таким магнатом, как Ежи Мнишек не стоит, тем более что того король держал при себе, чтобы иметь рычаг давления на дочь. Он и под Клушином был, однако сам не сражался, Жолкевский оставил его в тылу, даже во время последней атаки. Немолод был сандомирский воевода, чтобы самому в бой кидаться, да и не рвался особо, хотя и предлагал возглавить левый фланг после пропажи полковника Струся. Вот только было это когда Жолкевский твёрдо решил отходить.

– Наш королевич Владислав ведь ещё не просватан даже, – задумчиво произнёс Лев, – так отчего же не пообещать императрице Российской брак с ним. Возраста они почти одного, да и Марина, что и говорить, настоящая красавица, она верит в силу своего очарования. Владислав станет царём русским, а брак с ней, как с бывшей супругой царевича Дмитрия, – он усмехнулся, – даже двух сразу, если подумать… Так вот, этот брак укрепит личную унию двух государств. Как считаешь, брат, умница Марина поверит?

– Может и поверить, – кивнул Ян Пётр, – ей царёк не особо по нраву. Груб он и неотёсан, а ей приходится привечать его. Она и рада бы избавиться от него и пойти за Владислава, да только в тягости Маришка, сам ведь, поди, знаешь, брат. И давно в тягости, не избавиться уже.

– Младенцы, – протянул Лев, – они ведь так часто мрут, и ведь никогда не знаешь отчего именно. Замолчал в колыбельке – и всё.

– Отец её будет недоволен, – заметил Ян Пётр, – когда выяснится, что вся история с предложенным браком была нашей выдумкой. Король, даже если в известность поставить, открестится. А нам что же, с сандомирским воеводой воевать?

– Обещать не значит жениться, брат, – рассмеялся опытный дипломат Лев. – Сколько королевских помолвок было разорвано по самым разным причинам. Пока же нам нужно, чтобы Марина сама согласилась устранить царька, а ещё лучше переманила на нашу сторону Заруцкого с его казаками.

– Это можно устроить, – согласился Ян Пётр. – Нужно лишь несколько писем, лучше всего чтобы среди них было и от её отца. И конечно же одно самое туманное, но обязательно скреплённое королевской печатью.

– Ты никогда не думал оставить военную карьеру, братец, – одобрительно заметил Лев, – из тебя вышел бы дипломат не хуже моего.

– Марс мне ближе Афины, брат, – покачал головой Ян Пётр, – а руке моей привычней сабля нежели перо, и ум свой предпочитаю оттачивать для решение задач военных.

– Что ж, братец, – почти с сожалением высказался Лев, – тебе видней.

На следующее утро Лев Сапега отправился в Рославль, где временно расположилась ставка короля Сигизмунда. Кузен же его поспешил вернуться в Калугу, чтобы начать там вести политичные беседы с Мариной Мнишек, супругой второго самозванца, подготавливая её к переходу на сторону короля. Дорогой же он обдумывал, как бы поудобнее и поскорее избавиться от самого самозванца, который вельможному пану уже основательно надоел.

[1]Пятигорцы (пол. Petyhorcy) – лёгкая конница (кавалерия), созданная в XVI веке из черкесов, переселившихся в Великое княжество Литовское с Кавказа по различным причинам, в т. ч. с нежеланием принимать веру Османской империи и ее подданство. Название пятигорцы происходит от кавказских Пяти гор. Пятигорцы существовали до XVIII века и пополнялись за счёт литовской шляхты и осевших в Литве татар

[2] Мы поляки не ниже, а даже выше римлян (лат.)

[3] Нашими силами и нашей вооружённой рукой мы сделаем это (лат.)

[4] 8 сентября

[5] 26 августа – Праздник Ченстоховской иконы Божьей Матери, весьма почитаемой в Польше

* * *

Жигимонт увёл армию в Рославль, остановившись всего в ста верстах от Смоленска. И ведь не подкопаешься, увы, не было это нарушением перемирия. Рославльские бояре сами поклонились ему, когда он подступил к городу, и он милостиво взял город под свою опеку, включив в королевские владения. Мне оставалось только зубами скрипеть. Прав всё-таки оказался воевода Шеин, прав. Провели-таки меня как православного. Я-то рассчитывал, что Жигимонт на запад пойдёт, к Мстиславлю или Орше, а то и в до Могилева. Вот только тут меня король переиграл, остановившись в жалких ста верстах от Смоленска, где теперь проходила граница между русскими землями и его собственными владениями. Понять, где именно заканчивается Россия и начинается Польша, было нельзя, границы-то ещё не проведены. Однако Рославль теперь город польский, и если я попробую двинуться к нему, Жигимонт будет иметь полное право атаковать меня, обвинив в вероломстве.

Поэтому когда первые полки уже уходили из Смоленска на северо-восток, к Москве, я собрал военный совет, чтобы решить, как нам воевать дальше. Несмотря на перемирие.

– Где нам крепче всего стать, – задал я главный вопрос, – коли Жигимонт от Калуги пойдёт на Москву?

– За Калугу, стало быть, драться не станем, – в тоне Хованского не было и тени вопросительной интонации.

– То город воровской, – заявил я, – и какова там округа нам всем Михайло Бутурлин донёс. Всех дворян да детей боярских, кто царю верен, он оттуда увёл, остались лишь те, кто с Заруцким да вором крепко повязаны. Нет там для нас земли. Коли сумеет Жигимонт скинуть калужского вора да войско его к себе прибрать, тогда оттуда прямо на Москву и двинет.

– В Можайске тогда войско держать не стоит, – заметил Елецкий. – От с запада прикрывает Москву. А ежели ляхи от Калуги пойдут, так то с юга получается.

– В Коломенском встать надо, – решительно заявил Хованский. – Там табором стоять удобней всего. Сходу ляхам Москву никак не взять, а значит им Коломенское надобно будет. Как первому самозванцу да и Ивашке-вору тож.

– Место там крепкое, – согласился с ним Ляпунов, – Москва-река нас прикроет. Через неё ляхи не полезут, глубоко там и бродов нет. А мосты, какие есть, мы сами порушим.

– Место доброе, – кивнул рассудительный князь Елецкий, – да только слишком уж близко оно к самой Москве. Царю и ближним его это не понравится.

Все замолчали, понимая, что Елецкий прав. Держать армию настолько близко к Москве царь может и побояться. Об этом говорила мне и память князя Скопина. Царь боится меня, боится моих успехов, боится собственной зависимости от них. И чем сильнее боится, тем больше прислушивается к князю Дмитрию, который, уверен, что ни день шепчет ему в ухо наветы на меня. Привлечение на нашу сторону воровских детей боярских из Калуги и ляпуновских дворян мне обязательно припомнят, как только я окажусь в Москве.

– А если как обычно на Пахре их встретить? – Я долго глядел на карту, прежде чем высказаться. – Там ведь побили мы воровских людей Ивашки, – я не стал припоминать Ляпунову, что его брат был у Болотникова одним из воевод, дело прошлое, – а прежде несметную орду татарскую разгромили ещё при Грозном.

– Можно, – кивнул Хованский. – Переправы через Пахру Жигимонту не миновать если он напрямки пойдёт к Москве. А может же через Тулу и Серпухов двинуть. Тула разорена со времён того же Ивашки-вора, отпора не даст, как Серпухов. Мал да слаб он, чтобы осаду выдержать, а Тулу Жигимонт и обойти может, в тылу оставить.

– Под Серпуховом татары стоят, – напомнил я. – Им царь поминки щедрые шлёт. Вряд ли туда пойдёт Жигимонт.

– Ежели только сам с ними не столкуется, – возразил Хованский.

– Вряд ли, – покачал головой рассудительный Елецкий. – Не будет у него с собой довольно денег на поминки, даже если из Калуги много возьмёт.

– Выходит оттуда ему дорога закрыта, – кивнул я. – Но может он обойдёт нас через Малоярославец, – кивнул я, – тогда мы не поспеем к Москве.

– Жигимонт Москву осадит, – согласился Хованский, – да только станет ли она держаться как Смоленск, Михаил, как ты думаешь?

Тут вспомнил я слова тёзки своего, воеводы Шеина, о том, что шаток под царём Василием трон. Подойдут ляхи к Москве, не удержится он до моего подхода.

– Тогда надо отходить к столице, – решил я. – Встану в Коломенском, а там будь, что будет. Играться в игры придворные надоело, – остановил я попытавшегося возразить князя Елецкого, – нам ляхов бить надо, а о том, как оно после обернётся, после и будем думать.

– Ты уже говорил так однажды, Михаэль, – заметил Делагарди, говорил он по-немецки и понять его могли лишь я да князь Хованский, – а после тебя в Москве отравили и ты едва не отправился на тот свет.

– На сей раз из войска не отъеду, – ответил я ему по-русски, – пока Жигимонта не разобьём. А что после будет, бог весть. Так ведь, Якоб Понтуссович?

Делагарди отвёл взгляд. Оказавшись в Москве он явно потребует от царя выполнения договорённостей со свейским королём, да и денег тоже, долг ведь снова копится, и за счёт трофеев удалось покрыть лишь малую его часть. И тогда наши с ним дороги разойдутся, и вполне возможно в следующий раз на поле боя мы встретимся уже как враги.

– Тогда решено, – заявил я. – Войско идёт не самым скорым маршем к Москве. В Вязьме и Можайске останавливаться не будем. Табор разбиваем сразу в Коломенском.

– А ежели царь прикажет в Можайске встать как прежде? – глянул на меня Хованский со значением.

– Тогда я сам к нему поеду, – ответил я, – и для Отчизны лучше будет, чтобы он меня послушал.

Говорить, что и для самого царя так будет лучше, не стал. Вроде и нет тут наушников да доносчиков, да только мало ли. Я уже плотно врос в «шкуру» князя Скопина и оценивал каждое слово, прикидывая как его извратят, пока донесут до царёвых ушей. А в том, что всё, мною сказанное, до царя доносят, я был полностью уверен.

* * *

Калужский царёк человек был удивительно неприятный. Он, казалось, собрал в себе абсолютно все людские пороки, какие только есть. Тупость, болезненное самолюбие, жадность, а главное – трусость. Он по натуре своей был натуральный заяц и порой боялся даже громких звуков. Особенно сильно пугала его супруга. Амбиции Марины Мнишек, называвшей себя не иначе как императрицей Российской, не доведут до добра. И пусть бы её одну, так она и его за собой на тот свет потянет. А уж когда понесла от него, так и вовсе как с глузду съехала. Теперь уже мужа совсем ни во что не ставила, могла при всех оборвать его, отослать прочь, а сама ходила под ручку с этим казачьим атаманом. Конечно, царёк был не глуп и понимал, что против Заруцкого он никто, сам никогда с саблей не полезет на казака, да и татары не рискнут. Мало их в Калуге, татар, а казаков с каждым днём прибывает всё больше и больше.

Когда верные люди донесли царьку, что его польский гетман Ян Пётр Сапега зачем-то покидал город и куда-то ездил с сильным отрядом, тот сразу же вызвал ляха к себе. И что интересно Сапега пришёл, хотя бывало запросто игнорировал того, кого на людях звал государем.

– Зачем звал? – без особого уважения поинтересовался у царька гетман. – Давай быстрее только, у меня дел много, чтобы ещё с тобой зазря лясы точить.

– Ты куда ездил? – тут же перешёл в наступление царёк. – Зачем ездил? К кому ездил? Отвечай государю своему, собака!

– Ты на меня слюной не брызгай, – осадил его Сапега. – Зачем, куда и к кому ездил, то дело моё, тебя не касается. Если только за этим звал, то больше мне тебе говорить нечего. Бывай, царёк.

Он развернулся и вышел, однако большую усадьбу, которая заменяла в Калуге самозванцу дворец, покидать не спешил. Не для того он приходил по вызову этого ничтожества, которое хотел посадить на московский престол, чтобы крики его выслушивать. Нужен был пану Яну Петру повод здесь оказаться, да такой, что не подкопаешься. Надо было ему переговорить с Мариной Мнишек, но так, чтобы царёк до поры ничего не заподозрил. Самозванец, несмотря на все свои недостатки имел прямо-таки нюх на предательство и как будто печенью чувствовал, когда против него начинают замышлять недоброе. Сапега же как раз и собирался сделать это, а потому соблюдал полную осторожность, как будто не был здесь одним из полновластных хозяев, но шпионом во вражеском стане.

Марина приняла Яна Петра как всегда ласково. Она вообще благоволила своим соотечественникам, несмотря на все заигрывания с Заруцким. Платья давно уже носила свободные, которые не могли повредить ребёнку, которого Марина носила под сердцем, однако беременность никак не сказалась на её красоте. Что первым делом отметил Сапега, поцеловав ручки царьковой супруги.

– Как приятно иметь дело с по-настоящему воспитанным человеком, пан Ян Пётр, – проворковала в ответ Марина. – Вы же знаете, мой супруг такая скотина, в его окружении нет по-настоящему воспитанных людей.

– А как же атаман Заруцкий? – решил вставить шпильку Сапега. – Говорят, вы с ним проводите довольно много времени.

– Он хорош по-своему, – легко нашлась Марина, – как дикарь, это привлекает женщин, но от этого быстро устаёшь. Хочется общения с вежливым и уточнённым человеком, настоящим рыцарем, вроде вас. Однако вас редко можно встретить во дворце в последнее время.

Вот же… подумал Сапега. До сих пор пытается окрутить его, хотя он несколько раз ясно, пускай и вежливо, дал понять, что чары этой красавицы на него не действуют.

– А что вы скажете, ваше величество, – Ян Пётр редко обращался к ней так, лишь когда речь шла о чём-то действительно важном, как сейчас, например, – если я предложу вам стать не только московской царицей, но и польской королевой?

Затягивать встречу он не мог. Царьку донесут о беседе и если та окажется слишком долгой, тот просто не допустит Сапегу до супруги. Так что времени на политесы нет, надо сразу говорить на чистоту.

– И как же это может получиться? – спросила без особого доверия в голосе Марина.

Однако по лицу её Сапега понял – клюнула. Сидеть здесь, в Богом забытой Калуге, ей совсем не хотелось. А уж перспектива стать королевой Речи Посполитой была для неё заманчивей некуда.

Ян Пётр подошёл к ней и быстро передал письмо, сделав вид, что целует ручку на прощание.

– Прочтите, – проговорил он так тихо, что слышать его могла одна только Марина, – и когда мы встретимся снова, дадите ответ.

– Надеюсь на скорую встречу, пан Ян Пётр, – произнесла на прощание Марина и Сапега поспешил покинуть её покои и усадьбу, изображавшую царский дворец, вообще.

* * *

Войско двигалось не быстро. Куда медленней, нежели к Смоленску. Мы возвращались в Москву, хотя враг не был разбит, но лишь отступил. Миновали Дорогобуж, разбив там лагерь, но только на ночь, и утром двинули к Вязьме. Там тоже не задерживались. Растянувшись по дороге длинной змеёй войско, можно сказать, без остановок шло к Москве. Дети боярские вместе с финскими наёмными всадниками отправлялись в рейды, выискивая врага. Пару даже схватывались с отрядами лисовчиков, но были ли те конные разбойники на самом деле лисовчиками или же просто воровскими казаками никто толком сказать не мог. В драке не до расспросов, а пленных захватить не удалось ни разу.

– Следят за ним ляхи, – уверенно заявлял Хованский, – чтоб ежели далеко зайдём да прознаем про планы короля, сразу удар по нашей армии готовить. Хотят за Клушино оправдаться.

– Может оно и так, Иван Андреич, – пожимал плечами я, – да только ничего мы с этим поделать не сможем. Да и не надобного нам того. Я уговор с Жигимонтом соблюдаю и возвращаюсь с войском в Москву. А уж его вероломство – это его дело. Пускай так и дальше остаётся.

Так и ехали дальше. Медленно, но верно приближаясь к столице. И там уже ждали нас, можно сказать, во всеоружии. Уже в Вязьме меня застал царёв гонец с приказом князю Ивану Пуговке спешно ехать с докладом к самому государю, а войску остановиться на прежнем месте, в Можайске, и далее того города к Москве не приближаться.

– Тебе, Михаил, – пожал плечами, прочитав царёву грамоту, вручённую гонцом, князь Иван, – не велено в Москву пока ехать, при войске оставаться царь приказывает.

Он протянул мне грамоту и я прочёл её сам. Царственный дядюшка и правда велел мне оставаться при войске, а в Москву без особого дозволения не ехать.

– Даже с семьёй повидаться не могу, – покачал головой я. – За что мне опала такая, Иван?

Тот лишь снова плечами пожал. Оба мы, да и не только мы, знали, за что именно. За победу без разгрома, за то, что ляхи ушли из-под Смоленска, как пишут в летописях «в силах тяжких», да и в общем за то, что боится меня дядюшка, а больше него князь Дмитрий. Память князя Скопина подкинула мне интересный факт, я ведь вполне могу стать наследником царя Василия, если тот умрёт бездетным. Именно поэтому князь Дмитрий так ненавидит меня, считая соперником не только у трона, но и за трон. Василий немолод и шансов обзавестись наследниками у него не слишком много, а значит уже сейчас, несмотря ни на что идёт борьба за власть. И головы в ней летят так же легко, как в самой лютой сече.

Вот только ввязываться в неё у меня не было никакого желания. Память князя Скопина говорила о том же, он и сам не хотел лезть в эти игры, понимая, что по молодости и малому опыту может угодить в большие неприятности. Он и угодил, собственно говоря, и теперь мне остаётся только не повторить его ошибки. Жить-то хочется, второй раз даже патриарх не отмолит.

Я почувствовал фантомную память о неприятных касаниях чьих-то когтистых лап, что тащили меня. Было ли то порождением бреда отравленного князя или чем-то ещё, я не хотел об этом думать. Ни сейчас ни когда бы то ни было.

– Большой стан под Можайском не ставьте, – велел я Хованскому, который снова занялся обустройством лагеря. – Нам оттуда на Коломенское в самом скором времени выступать.

– И царёв приказ тебе не указ, Михаил? – спросил чуть прищурившись князь.

– Указ, конечно, Иван Андреич, – ответил я. – Да только приказы царь менять может, а мне осталось только уговорить его на это.

– Тебе же царь в войске оставаться велел, – напомнил Хованский. – Неужто в этом ослушаешься царёвой воли?

– И в этом не ослушаюсь, – уверенно заявил я. – Да только надобно так сделать, чтобы царь сам к нам приехал.

– Не покинет царь Москвы, – столь же уверенно ответил мне Хованский, – да он и из Кремля-то редко выбирается.

Не чует под ногами земли дядюшка, потому и боится покидать Кремль, не то что Москву.

– Надо исхитриться, – усмехнулся я, – да так сделать, чтобы пришлось ему.

И тут мне в помощь свейский генерал Делагарди. Ему-то царь и правда не указ, вот он-то и поедет в Москву вместе меня.

* * *

Королевская армия покинула Рославль, не задержавшись там, но двинулась не на запад, в пределы Великого княжества Литовского, но к Серпейску. Город тот пускай и сохранил верность московскому царю и даже в войске Скопина были люди оттуда, однако на юге его резвились сторонники второго самозванца, а если в Калуге всё решится так, как задумали Сапега с Сигизмундом, то проход через Серпейский уезд не станет нарушением условий перемирия. Но если же не получится пройти миром, то Серпейск можно и взять, нет там сил, чтобы остановить королевскую армию после того как тут порезвились казаки Заруцкого и панцирники Сапеги. Серпейск далеко не Смоленск и взять его можно и без проломных бомбард и долгой осады. Однако этого не потребовалось. Слишком уж много хорошо помнили тут разорения, и как только под стенами Серпейска показались передовые отряды королевской армии, тамошние бояре решили не испытывать судьбу.

Сигизмунд принял их депутацию сидя в седле, словно завоеватель. Он глядел сверху вниз на потеющих в тяжёлых шубах и высоких шапках бояр. Осень всё основательней вступала в свои права, однако день сегодня выдался по-летнему тёплый и серпейские бояре буквально обливались потом.

– Не гневайся, король Жигимонт, – говорил старший среди них, чьё имя король, конечно, пропустил мимо ушей, – пришли мы к тебе с миром, и мира просим для нашего города и всего уезда.

– Нет у вас сил со мной сражаться, – ответил ему с высоты седла Сигизмунд, – вот и просите мира. Но я милостив, и даю его вам. Вот пан Лев Сапега, – он указал на великого канцлера литовского, – с вами будет переговоры вести и кондиции мои огласит о том, что вам сделать надо, чтобы мир в вашей земле был.

– На всё согласны мы, король Жигимонт, – ещё ниже склонил голову боярин.

Серпейский уезд был основательно разорён недавним восстанием вора Ивашки Болотникова. Казаки прошлись по ним, наступали и на самый Серпейск. Конечно, их удалось разбить, но это стоило слишком дорого, а командовавший войском Иван Михалыч Чернышев в самом городе веса почти не имел. Бояре и городская верхушка не желали нового разорения и стоять так же крепко, как смоляне не захотели. Да и стар был воевода Чернышев, ещё при Грозном Батория воевать ходил, по возрасту не такого крутого нрава был человек, как Михаил Шеин. Он даже и пытаться не стал поднимать народ на борьбу, понимал, бесполезно.

На встречу с Жигимонтом он не пошёл, и прикидывал теперь, как бы собрать верных людей, да двинуть к Москве, предупредить князя Скопина. У него в войске служат серпейские дворяне и дети боярские, а значит ему поверят. По всему выходит Жигимонт в Серпейске не задержится, надо только подождать, дать окорот самым ретивым и готовиться, чтобы в нужный день не оплошать.

Сигизмунд и впрямь лишь один день провёл в Серпейске. Переговоры Сапеги с местной верхушкой не затянулись, бояре с купцами растрясли мошны, выдали всё, что требовали король и великий канцлер литовский. И когда арьергард королевской армии увидел стены Серпейска, передовые полки её уже покидали город.

Дорога на Калугу была открыта, до самой воровской столицы оставалась всего пара дневных переходов. А значит Яну Петру Сапеге пора бы поторопиться, иначе у московитов casus belli появится раньше времени.

* * *

Делагарди не особо хотел ехать в Москву. Делать ему там было по большому счёту нечего, да и просьба – а его я мог только просить по-дружески помочь мне – моя была не из приятных. Когда он услышал её, то надолго замолчал. Сидел на складном стуле посреди своего походного шатра и размышлял. Лишь по тому, как он то и дело тискает рукоять шпаги, я понимал, какая борьба идёт внутри у моего друга. Пока ещё друга.