Текст книги ""Фантастика 2026-62". Компиляция. Книги 1-21 (СИ)"

Автор книги: А. Таннер

– Славно мы их порубали, – картинным движением вытирая окровавленную саблю, выдал Прокопий Ляпунов. – Отведали сегодня воры нашей стали.

– Жаль только гусары не дали их с поля сбить, – посетовал его младший брат, – а так бы точно победа наша была.

– Вот подтянут сейчас они немцев Вейера, – мрачно выдал Хованский, – тут и закончатся наши крепости. Будем из гуляй-города обороняться.

– Так при Молодях, говорят, Воротынский да Хворостинин стотысячную орду татарскую остановили из гуляй-города, – пожал плечами Захарий Ляпунов. – А ляхов-то поменьше будет. Отобьёмся.

– Даст Бог отобьёмся, – кивнул Хованский, однако был он не весел, как и я.

На поле двумя ровными квадратами выходили ландскнехты. Разделившись на два почти равных по численности отряда, они медленным шагом направились прямо к нашим передовым крепостицам. С этого момента можно было засекать время до их падения. Я слишком хорошо помнил на что способны ландскнехты со своими длинными пиками.

Казаки со стрельцами откатились от наспех восстановленных стен крепостиц, и почти тут же на них обрушились ландскнехты. Прикрывая товарищей длинными пиками, они принялись палить из мушкетов, расстреливая засевших в крепостицах стрельцов с наёмными мушкетёрами. Воодушевлённые их атакой, казаки Заруцкого и воровские стрельцы Трубецкого атаковали снова. Казаки лезли через рогатки, надёжно прикрытые длинными пиками ландскнехтов. Стрельцы бы палили из пищалей вместе с вражескими мушкетёрами, не давая защитникам и головы поднять.

– Играйте отход, – велел я.

Нечего стрельцов и наёмников зазря гробить. Удержать крепостицы уже не получится, а положить там всех защитников без толку, очевидная глупость. Тем более что отступить они могут вполне нормально, из гуляй-города их прикроют.

А вот положение пехоты, что дралась с гусарами между этими крепостицами, теперь стало просто безнадёжным. Особенно когда по сигналу гетмана в бой пошли свежие хоругви. Те самые, что гоняли нас, когда мы били во фланг и тыл казакам Заруцкого и воровским стрельцам Трубецкого.

Шведы с немцами, а следом за ними и неровный квадрат солдат нового строя, начали отступать к гуляй-городу. Вот только без прикрытия с флангов, они оказались лёгкой добычей для гусар. Подкреплённые свежими хоругвями, те врубились в строй пехоты, орудуя длинными копьями и концежами. Пехота пока держалась, однако очень скоро солдаты нового строя не выдержат, и побегут. А значит, пора рисковать снова.

– Дворянство, в сёдла! – выкрикнул я, первым подавая пример. – Бьём во фланг гусарам!

Это был невероятный риск, однако обойтись без него я никак не мог. Все гусары втянулись в схватку, теперь некому нас остановить. Малое число панцирных казаков и союзной ляхам кавалерии, не в счёт. Даже если выйдут в поле, их легко остановят хаккапелиты, которых я держал в резерве.

– Делавиль! – вскинул я над головой палаш. – В атаку! На гусар!

И поместная конница вместе с наёмными кавалеристами ринулась в атаку. Самоубийственно рисковую, однако без неё нам не сегодня не победить.

Если вчера мы атаковали гусар после залпа, растерявшихся, понесших потери, то теперь пришлось встретиться со злыми, попробовавшими крови – и жаждущими ещё. И рубка сразу началась прежестокая. Концежи и сабли звенели о доспехи. Наёмники успели только один раз выстрелить из пистолетов в упор, и тут же пришлось кидаться в съёмный бой вместе с дворянами и детьми боярскими. Гусары приняли наш натиск и ответили на него. Мы рубились так же жестоко, как вчера. Так же безумно, как при Клушине. Даже под Смоленском не было такого безумия.

Я снова бил по головам и плечам, разбивал прочным эфесом палаша лица – наносники гусар не особо спасали от моего удара. Мой трофейный аргамак не уступал большинству гусарских, и не боялся их. Злобный, кусачий кровный жеребец сам наскакивал порой даже на более крупных вражеских коней, давая мне преимущество перед не привыкшими к такому сопротивлению гусарами.

Но в этот раз схватка была недолгой. Гусары устали после стольких атак на немецкую пехоту и солдат нового строя, и пускай и сумели сдержать нашу атаку, но сбить нас с поля у них не вышло. Мы разъехались спустя несколько минут отчаянно жестокой рубки, которая обошлась нам слишком дорого. Ляхам и не надо было добивать нас, это их командиры отлично понимали. Достаточно снова собраться для последнего удара. И вот его-то мы уже можем и не выдержать.

Вернувшись в гуляй-город, я первым делом велел Хованскому укреплять разбитую городьбу. Прежде через этот участок выходила и возвращалась пехота, да и кое-кто из дворян и детей боярских проскакивал здесь, чтобы поскорее соединиться с товарищами, отступавшими за гуляй-город. Теперь же настало время закрепиться в таборе и держать удар. Вот только две передовые крепостицы, куда тут же потянулись стрельцы Трубецкого и покатили малые пушки для обстрела гуляй-города, теперь сыграют с нами недобрую шутку. Конечно, Паулинов уже сосредоточил против них нашу артиллерию, обстреливая крепостицы, вот только стрельцов это не останавливало. Прямо под ураганным огнём с нашей стороны они оборудовали позиции для собственных пушек и вскоре открыли ответный огонь. Пока ещё не сосредоточенный и довольно вялый, но с каждым залпом он становился всё уверенней и точнее.

– Немцев притащили вместе с пушками, – заявил чёрный от порохового дыма Паулинов. Кафтан его дымился в нескольких местах, но он не обращал на это внимания. – Стрельцы-то вряд ли так ловко с пушками управились, да и ляхи не великие мастаки из них палить.

– Нам от этого не легче, – невесело усмехнулся я. – Ты сможешь подавить их?

– Не сразу, – потёр поросший седой щетиной подбородок Паулинов. Он носил только усы на голландский манер, отчего кое-кто из стрелецких сотенных голов и даже десятников посмеивались над ним, но ровно до первого боя, когда пушки Паулинова и Валуева собирали кровавый урожай и прикрывали дерущуюся пехоту. – Завтра к обеду, наверное, разобьём их, но не раньше.

Столько времени у нас просто не было, но я ничего говорить ему не стал. Смысла нет. Паулинов достаточно умный человек и сам всё отлично понимает.

Под гром канонады строились за крепостями гусары, готовясь атаковать гуляй-город. Посоха как могла укрепляла наш табор, однако в то, что массе вражеской кавалерии удастся проломить спешно выставленные рогатки, ни у кого сомнений не было. В двадцати шагах от пролома готовили вторую стену из загодя заготовленных брёвен и земли. Вот только и она вряд ли остановит гусар, когда они ворвутся в лагерь. Как только это произойдёт, сражение можно считать проигранным.

– Мы ещё успеваем в Москву отступить, – заявил Прокопий Ляпунов. – За её стенами обороняться удобней будет.

Были у него, конечно же, свои резоны, чтобы увести рязанских людей в столицу, и уверен они далеки от интересов моего царственного дядюшки. А потому драться нам надо здесь. Позиция крепкая и польские гусары ещё кровью умоются, прежде чем возьмут гуляй-город. Если вообще сумеют взять его. Всё это я высказал ему прямо в лицо.

Мы собрались на военный совет, хотя времени до атаки ляхов оставалось не так много. Валуев вместе с Делагарди приводили в порядок пехоту и расставляли её для отражения новой атаки врага за спешно возведёнными укреплениями на месте взорванной вчера ночью городьбы. Делать это им приходилось под огнём из крепостиц, однако солдаты нового строй и немецкие наёмники проявили удивительную стойкость и держались на позициях, несмотря на обстрел. Правда, перед тем как отправиться на передовую Делагарди снова напомнил мне, что сегодня – последний день, когда его шведы и наёмники сражаются на нашей стороне.

– У нас ещё есть шансы отстоять Москву здесь, – уверенно закончил я отповедь. – Уйдём за стены, ляхи сядут в осаду, примутся обстреливать город калёными ядрами, сожгут Земляной город, а может и Белому достанется. И что тогда? Москва – не Смоленск, Прокопий, полгода не продержится, а идти к ней на выручку некому, сам знаешь.

Ляпунов поджал губы, но ничего отвечать не стал. Ждал, что я скажу дальше.

– Нам надо выдержать натиск гусар, – решительно заявил я. – Сумеем отбиться сегодня, завтра им нас уже не одолеть. Паулинов говорит, что к завтрему подавит пушки в крепостицах, а значит оттуда гуляй-городу угрозы больше не будет. Обломают сегодня о нас ляхи свои зубы, и мы считай победили. Нет у Жигимонта сил на ещё один день битвы. Сами, господа воеводы, видели заминки в его войске.

– Так и от нас свеи да наёмники их уйдут завтра, – заявил Хованский. – Мало останется пехоты для обороны гуляй-города.

– Стрельцы из-за рогаток да городьбы воюют хорошо, – отмахнулся я. – И наряда у нас больше, чем у Жигимонта.

– А ежели снова ночью полезут со своими фашинами да петардами? – спросил князь Елецкий.

– Могут, – кивнул я. – Да только не видать сегодня было в поле венгерцев, да и казаки, сами же, господа воеводы, видали, без охоты из лагеря вышли. Нет сладу промеж врагов наших, и это нам на руку. Сегодня выстоим, а завтра всё войско жигимонтово посыпаться через это может. Потому сегодня надо стоять и умирать так, где стоишь. Всех это касается, и солдат нового строя, что из посохи вчерашней, и дворян да детей боярских и нас с вами, господа воеводы. Сегодня бой коснётся каждого, и каждый должен помнить, что стоит и умирает он не за царя в Кремле, но за Отечество.

На этом я распустил воевод, сам же, наскоро умывшись, вернулся почти к самым стенам гуляй-города. Остановился там, куда ядра из крепостиц точно не долетали, и принялся внимательно глядеть на то, как строится враг.

Гусары не торопились, готовясь к последней атаке. Жолкевский, я отчего-то был уверен, что командует вражеским войском именно он, не спешил, понимая, не хуже меня, что сейчас всё поставлено на карту. Как при Клушине. Солнце давно перевалило за полдень, и на новую атаку, если эта провалится, у ляхов уже не останется времени. И потому надо бить всем, что есть, да так сильно, чтобы мы уже не оправились. Вот и не торопится гетман, строит гусар, прикрывает фланги последними уцелевшими панцирными казаками да калужскими дворянами, оставшимися верными жене двух самозванцев. И этот таранный удар, нанесённый по всем правилам, будет страшен – в этом у меня никаких сомнений не было. Но нам надо выдержать его, отбить атаку, и тогда вражеская армия рассыплется как карточный домик, слишком уж непрочна она. Вот только и наше столь же шатко, и поражения сегодня моё войско вряд ли переживёт. Это будет второй Болхов на радость князю Дмитрию, который так вовремя перебежал к ляхам. Поэтому, как я сказал воеводам, надо стоять насмерть и умирать, где стоишь, иного выбора нет. И я очень надеюсь, что все в моём войске на это готовы, иначе сегодня нас ждёт просто чудовищное поражение, которого не переживёт ни мой царственный дядюшка, ни, вполне возможно, сама Россия. По крайней мере, та, которую я знаю, и какой служу сейчас, а что придёт ей на смену – бог весть.

Но я лично видеть этого не желаю и все силы приложу к тому, чтобы Сигизмунд сегодня победы не одержал. Иначе просто не умею, и это не память и эмоции князя Скопина – это моё, то, что заставило когда-то пойти по повестке о мобилизации в военкомат, не пытаясь уклониться, сбежать или дать взятку. И даже если сегодня мне суждено принять смерть за Отчизну, умру я с чистой совестью, зная, что сделал всё, что мог, и, наверное, даже немного больше.

Вот с такими мыслями глядел я на готовящихся к последней атаке гусар.

Вот уже в который раз наблюдал я атаку крылатых гусар, и могу повторить – это красиво. Страшно и красиво. Закованные в сталь всадники, последние рыцари Европы, шагали ровным строем. Длинные пики подняты, трепещут флажки, сверкают в лучах послеполуденного солнца наконечники. У многих за спинами трепещут крылья, кое у кого помятые, лишившиеся перьев, но с такого расстояния этого не разобрать. Панцирники вместе с конными казаками Заруцкого и калужскими дворянами и детьми боярскими прикрывают фланги. Конная атака организована по всем правилам – и нет от неё спасения.

Это уже не Клушин, когда мы успели запереться в укреплённом таборе. Это не Смоленск, где мне удалось загнать гусар в натуральный огневой мешок. Сегодня нам придётся принимать на себя удар тяжёлой кавалерии. И если выдержим его, заставим гусар отступить – победа будет за нами. А нет… Лучше бы мне тогда в землю лечь, после поражения жизнь моя, скорее всего, долго не продлиться, слишком уж ненавидят меня в польском стане, да и в нашем многие только и ждут моего падения.

Глядя на гусар, я пропустил кое-что важное, и на это мне указал Валуев, который по традиции командовал пушками вместе с Паулиновым.

– Замолчали, – высказался он, и я не сразу понял, что Валуев имел в виду.

Однако одного взгляда на крепостицы, теперь занятые воровскими стрельцами, было достаточно. Оттуда больше не летели в нашу сторону ядра, орудия, притащенные туда вместе с немецкими пушкарями, молчали.

– Порох вышел что ли? – предположил я.

– Может и вышел, – с сомнением покачал головой Валуев, – а может Трубецкой замыслил чего.

– Скоро узнаем, – кивнул я.

* * *

Они ехали в атаку как на праздник. Вот теперь, наконец-то, будет нанесён настоящий удар. Теперь врагу не сбежать, не спрятаться в гуляй-городе. Московитам придётся принимать удар на себя или бежать. И в том и в другом случае гусарские пики и концежи соберут кровавую жатву. Фланги прикрыты лёгкой кавалерией, за них можно не опасаться. Как при Клушине, когда московиты и наёмники ударили во фланг, не выйдет. Панцирники, конные казаки и калужские дворяне отразят первый натиск, а когда врагом займётся гусария от него только пух и перья полетят.

– Сомкнуть ряды! – выкрикнули команду ротмистры, и строй сбился плотно, колено к колену. – Шапки надвинь! – и те из гусар победнее, кому на шлем не хватило, плотнее нахлобучивают на голову шапки, чтобы не потерять её в бою, что было невероятным бесчестьем для гусара. – Вперёд! – и строй переходит на лёгкую рысь, значит, половина расстояния до врага пройдена. Ещё немного, всего несколько сотен быстрых конских шагов, и вот уже звучит команда. – Пики к бою! – И все разом пускают лошадей в галоп, а длинные пики нацеливаются на врага.

Московитов, засевших в гуляй-городе, повреждённом во время ночной вылазки, и кое-как залатанном после неё, уже хорошо видно, как и их союзников. Они стоят за рогатками, выставив пики, готовятся принять удар гусарии. Глупцы! Им не выдержать его. Вот прямо сейчас настоящий таран обрушится на московитскую пехоту и их союзников. Обрушится всей мощью сотен конских тел и длинных копий, закованных в сталь всадников, последних рыцарей Европы. Несокрушимой кавалерии, которой никто не может противостоять на поле боя.

Мимо занятых стрельцами крепостиц гусары пролетели на галопе, готовясь ударить по московитам со шведами. Никто даже взгляда туда не бросил – на что там глядеть? На московитов, что остались верны никчемному царьку. Да на них уже насмотрелись в Калуге, а после в походе. Вот такие же точно, в куцых жупанах да шапках, жмутся к своим рогаткам, трясутся от страха перед гусарией. Эти, в крепостицах, наверное, тоже зубами стучат, глядя как мимо несутся гусары и молятся о милости Господу, что гусары сегодня на их стороне, что пики и концежи им не грозят.

И очень зря не смотрели на крепостицы и засевших в них стрельцов Трубецкого, несущиеся мимо гусары. Потому что обрати кто из них внимание на крепостицы, он увидел бы, что около пушек не осталось наёмных канониров, все куда-то подевались, как корова языком слизала. Но главное пушки в крепостицах нацелены были не на гуляй-город – их жерла смотрели прямо на скачущих мимо ляхов и их союзников.

– Па-али! – раздалась команда, и сотни стрельцов, а вместе с ними десятки орудий, установленных в крепостицах, дали слитный залп.

Лишённых тяжёлой брони панцирников вместе с казаками и калужскими дворянами этим залпом просто смело. Сколько их погибло в первый миг и не сосчитать.

За первым последовали второй и третий залпы. Калужские стрельцы Трубецкого били умело, перезаряжали пищали быстро, не особо уступая в этой науке лучшим стрельцам Московского приказа. Пушки отставали, потому что заряжали их те же стрельцы, не особенно привычные к обращению с нарядом, даже малым. Не знали команд, а без них заряжать и стрелять из пушек было не так-то просто. Но справлялись как-то, и малые орудия палили по гусарам.

* * *

Увидев, как из крепостиц открыли ураганный огонь по атакующим гуляй-город гусарам и прикрывающим их с флангов панцирникам, конным казакам и калужским дворянам, я не успел отдать приказа поддержать огнём неожиданно переметнувшихся на нашу сторону стрельцов Трубецкого. Меня опередил Валуев, а вообще мне кажется Паулинов, который почуял неладное ещё раньше, первым велел навести все пушки на пространство перед разбитой в ночной вылазке городьбой нашего табора, и готовиться дать залп по атакующим гусарам. Валуев же, опередив меня, приказал всем затинщикам бежать к городьбе и палить по врагу.

Ляхи и их союзники, которых сейчас натурально истребляли, оказались в огненном мешке. Да ещё и покруче, чем под Смоленском, потому что палили по ним теперь не только с фронта, но и с флангов и тыла. Стрельцы били из пищалей, затинщики из своих тяжёлых пищалей, наёмники из мушкетов. Пули и ядра вышибали гусар из сёдел, ломали ноги коням, а кое-кого валили наземь прямо с лошадью. Что характерно, не поднимался ни человек, ни скакун.

– Дворянство! – выкрикнул я, первым кидаясь к своему аргамаку. – В сёдла! Делавиль, Горн! – обернулся я к командирам шведских и наёмных кавалеристов. – Вы хотели свою долю в трофеях? Скоро вы её получите.

Уже с седла я обратился к Делагарди, который строил пехоту для атаки.

– Верно мыслишь, Якоб, – кивнул я ему. – Бери под своё начало и солдат нового строя и поспешай за нами. Как гусары назад подадутся, мы всей кавалерией ударим по ним, и даст Бог погоним до самого королевского стана. А там уже без пехоты и стрельцов не обойдётся. Так что поспешайте за нами, ног не жалея.

– Не отстанем, – ответил явно воодушевившийся Делагарди.

Конечно, не отстанет, когда всадники Делавиля и полковника Горна будут трофеи между собой делить. Надо же и себе долю прихватить, и нет в этом ничего дурного. Денег от царя Василия не дождёшься, несмотря на все договоры, которые я подписывал, а царь одобрял. Так что наёмники спешили вознаградить себя сами, и хорошо, что за счёт ляхов, а не как после Тверского сражения, когда они брали всё, что хотели с русского населения. Тогда я ничего поделать не мог, сейчас же должен был не допустить повторения.

– Огарёв, – нашёл я взглядом стрелецкого голову, и жестом подозвал к себе. – Твоим стрельцам тоже поспешать надобно. Не отставать от солдат нового строя и свеев с немцами. Наряд брать только полковой, в таборе оставь раненных да две сотни резерва, а остальных выводи в поле. Надо добить ляхов, пока не опомнились.

– Всё исполню, – закивал Огарёв. – Добьём ляшскую гадину в её логове!

Я вернулся к выстроившимся для атаки дворянам и детям боярским. Кони наши хоть немного отдохнули, пока гусары готовились к атаке. Теперь неторопливость врага обернулась против него.

– Захар, Прокопий, Граня, Михаил, – обратился я сразу ко всем воеводам, – нам бить сейчас ляха. Бить крепко и гнать до самого лагеря. А там может и возьмём их короля!

Хованский уже велел посохе растаскивать рогатки, освобождая место для атаки поместной конницы. Нам же осталось дождаться, когда гусары обратятся в бегство, чтобы ринуться на них, сесть на загривок, прямо как вчера, только с куда более успешным результатом.

Гусары бросились прочь с поля боя, прежде чем поместная конница, которую я вёл, вышла из гуляй-города. Гибнуть под пулями и ядрами никто не хотел – толку в такой смерти нет, а потому надо как можно скорее бежать, спасать свою жизнь. Да не просто бежать, а как вчера перестроиться и ударить снова. Вот только этого-то я им позволить и не собирался. Потому-то и кинул в атаку всю поместную конницу, сам повёл вперёд дворян и детей боярских, потому и прямо приказал наёмникам и шведам Горна следовать за нами, поманил их богатой добычей. Сейчас нам важнее всего не дать гусарии собраться после того, как их расстреляли. Потому что сил у Сигизмунда ещё вполне достаточно, чтобы снова взять полуразрушенные крепостицы, посадить туда венгерских гайдуков, которые уж точно не изменят, и после нанести новый удар. Хотя бы и завтра. Однако этого удара мы точно не выдержим. А потому надо бить врага здесь и сейчас, бить так, чтобы уже не оправился, бить пока он слаб и разбит. И поместная конница вылетела из гуляй-города, обрушив свой гнев на отступавших гусар.

Я первым настиг врага, первым рубанул его через спину, с оттяжкой. Доспех там был послабей, чем на груди и плечах, и не выдержал удара. Гусар нырнул лицом вперёд, склонился почти к самой гриве своего коня. Что с ним было дальше, не знаю. Моя злой аргамак пронёс меня мимо, к следующей цели. Следующему врагу, которого я срубил, ударив в спину. Всадники поместной конницы нагоняли гусар и рубили их без жалости. Те отбивались саблями и концежами, побросав пики, однако собраться и дать нам отпор уже не могли. Потери в огневом мешке, из которого они вырвались, окончательно подорвали их боевой дух. Теперь гусары спасались, думая лишь о себе. Вырваться самому, спастись, отбиться, на остальное – плевать. И мы сидели у них на загривке, вцепившись зубами, рубили их, не давая собраться, дать отпор.

Как оказалось гусарские крылья отлично защищают от удара сзади, наверное, для этого их и крепят к седельной луке. Крылатых гусар не достать сзади мощным ударом по спине, крыло мешает, не даёт нанести прицельный удар. Приходится подъезжать сбоку, там, где враг уже может и отбиться. Меня это не останавливало, как и других дворян и детей боярских. Мы рубились на полном скаку с удирающими – лучше слова не подобрать – гусарами. Рубились отчаянно и жестоко, обменивались ударами. Многие гусары показали себя отменными рубаками, они ловко отбивались, даже гоня коней во весь опор. И заносчивость, беспечность, часто стоили ранений, а то и жизни иным дворянам и детям боярским. Наёмные рейтары предпочитали расстреливать гусар из пистолетов, подъезжая к ним почти в упор, но недостаточно близко, чтобы те сумели отмахнуться саблей или концежом. Пуля с такой убойной дистанции, даже пистолетная, часто выбивала гусара из седла или заставляла его упасть на шею своему коню. Быть может, многие из них оставались живы, но тем хуже для них – таких ждёт плен и долгое ожидание выкупа от семьи или обмена пленными по случаю перемирия.

* * *

Король снова швырнул под ноги подзорную трубу. Однако теперь не стал топтать её. Некогда. Бежать надо!

– Ваше величество, – подскочил к нему верный Новодворский, – вам следует покинуть лагерь. В этот раз мы можем не отбиться от московитов. Это не дерзкий рейд, как под Смоленском, это уже полноценная атака.

– Вейер! – выкрикнул король. – Велите своим ландскнехтам защищать лагерь! Московиты не должны ворваться сюда!

– Слушаюсь, ваше величество, – кивнул староста пуцкий, однако сделать это оказалось, куда проще нежели сделать.

Жолкевский вместе с Балабаном строил последних гусар – тех, кто не вышли в поле, а остались при королевской особе. Но их было мало, слишком мало, чтобы остановить сорвавшихся с цепи московитов.

Ещё какой-то час назад победа была почти в руках у короля и его верного гетмана, но теперь всё изменилось в одночасье. Предательство стрельцов Трубецкого изменило ход сражения. В считанные минуты погибли и были выведены из боя десятки гусар, а оставшиеся стремительно отступали (да что там себя жалеть – бежали!) к королевскому лагерю. Надежды на то, что они соберутся и отразят удар не было. У них на плечах висела вся московитская и союзная им шведская кавалерия, не давая им прийти в себя. И хуже того, через поле быстрым маршем шагала пехота. Все эти стрельцы, наёмники и даже московитские пикинеры. Они сумеют развить успех поместной конницы, и королевскому лагерю точно не устоять.

– Александр, ты должен прикрывать короля, – велел племяннику Жолкевский. – Даже ценой свой жизни. Спасти его величество твоя наиглавнейшая задача.

Напутствовав Балабана, который не особенно и нуждался в этом, гетман поспешил к королю.

– Ваше величество, скорее в седло, – обратился он к Сигизмунду. – Мой племянник со своими гусарами защитит вас. Поспешите, московиты скоро будут здесь!

– Благодарю вас, пан гетман, – кивнул ему Сигизмунд, и тут же ловко вскочил в седло поданного ему кровного жеребца. – Защищайте лагерь сколько можете, – велел на прощание король и окружённый гусарами Балабана поспешил покинуть лагерь.

– Как же, защищать, – сплюнул себе под ноги Жолкевский. – Было бы тут что защищать.

В лагере едва не разгорелся бой, которого король то ли не заметил, то ли предпочёл не обращать на него внимания. Оставшиеся здесь стрельцы Трубецкого заперлись в своей части стана и отстреливались от венгров, которых гетман отправил, чтобы покарать предателей. Казаки Заруцкого, у кого были кони, вскочили в седло, усадили в возок свою самозванную российскую императрицу, и были таковы. Безлошадных же попросту бросили на расправу полякам и тем же венграм. Казаки дорого продали свои жизни, даже сумели прорваться к занятой стрельцами части лагеря, однако те не пустили их к себе, и прямо у рогаток, которыми отгородились стрельцы, казаков перебили всех до последнего.

– Берите только самое ценное, – раздавал приказы слугам Жолкевский. – Бросайте остальное. Надо убираться отсюда следом за его величеством.

– Мои ландскнехты не будут стоять насмерть, – заметил подъехавший к нему Вейер, – если увидят, как панство удирает из лагеря.

– Вам я советую не отставать, пан Вейер, – усмехнулся Жолкевский. – Здесь уже всё проиграно, пора жизни свои спасать. А немцы пускай постоят, да поторгуются с Делагарди. Это займёт московитов на какое-то время.

Сам он поспешил к обозу, откуда, окружённый слугами и пахоликами, поспешил покинуть лагерь. Королевское войско перестал существовать.

Влетев в лагерь гусары обнаружили пустоту. Нечего оборонять, да и спастись тут не выйдет. Из московитской части лагеря, где засели оставшиеся стрельцы Трубецкого, по ним открыли огонь из пищалей и полковым пушек. Поэтому гусары буквально пролетели насквозь королевский стан и погнали коней дальше, прочь отсюда, прочь из проклятой Московии. Как бы хорошо всё ни начиналось, завершение кампании вышло хуже некуда.

Их не преследовали. Поместная конница и наёмники, ворвавшись в королевский стан, тут же взялись за самое интересное – за обоз. Удиравшие во все лопатки ляхи не успели взять с собой почти ничего, кроме заводных коней, и потому сегодня трофеи были очень богатые. Пехота хотя и отстала и конницы, однако вскоре тоже присоединилась к грабежу обоза, и каждый немецкий наёмник, солдат нового строя и стрелец вознаградил себя сам. Брали столько, сколько могли взять, трофеев хватало на всех. Конечно, кое-где из-за них вспыхивали короткие стычки, в основном между дворянами и наёмниками, однако их быстро гасили офицеры. Главным аргументом всегда было – тут всем хватит.

* * *

Несмотря на то, что я ворвался в королевский лагерь одним из первых, но к грабежу обоза, само собой, не присоединился. Не за трофеи воюю. Взяв с собой выборных дворян и Ляпуновых с Бутурлиными я первым делом направился к отгородившемуся от остального лагеря стану стрельцов князя Трубецкого.

Там меня ждала встреча не слишком неожиданная, однако всё равно неприятная. Вместе с Трубецким меня встречал князь Дмитрий Шуйский. И на лице его было написано такое торжество, что я внутри передёрнулся от неприязни.

– Привет тебе, Михаил, – первым заговорил князь Дмитрий. – Как видишь, спасли мы отчизну вместе с князем Трубецким. Без его стрельцов не победить тебе.

– И тебе привет, Дмитрий Иваныч, – ответил я со всем вежеством, на какое было способен сейчас. – Спасибо тебе и князю Трубецкому за стрельцов. Без них и правда нам бы туго пришлось нынче.

И ведь не поспоришь. Прав князь Дмитрий, во всём прав. Лишь предательство Трубецкого, который вовремя переметнулся на нашу сторону, спасло сражение. Без этого не было бы огневого мешка, где разметали гусар и почти уничтожили их союзников. Не было бы погони, которая стоила жизни многим ляхам. Не было бы взятого королевского лагеря. И не было бы ещё одного знатного пленника.

* * *

Ян Пётр Сапега так и не поднялся с кровати. Ранение оказалось тяжелее, нежели думали лекари, обещавшие его старшему кузену поставить Яна Петра на ноги. Ему готовили возок, однако не успели. Лев Сапега велел пахоликам на руках вынести младшего родича из шатра, но тот отказался.

– Я не могу сесть в седло, Лев, – покачал головой он, – а возок подготовить уже не успевают. Спасайся сам. Московиты, какие они ни были дикари, не станут убивать меня. Посижу в Москве, а там как мир будет, вернусь домой.

– Я выручу тебя при первой возможности, Ян, – положил ему руку на плечо Лев Сапега, и поспешил покинуть шатёр, да и сам королевский лагерь, который вот-вот станет добычей московитов.

А вскоре после этого в шатёр к Яну Петру вошёл сам московитский воевода, князь Скопин в сопровождении бояр, среди которых Ян Пётр узнал предателя Трубецкого.

* * *

Как подсказывала память князя Скопина, он сражался с Яном Петром Сапегой под Калязиным и при Александровской слободе. Однако видеть его мне пришлось впервые. И выглядел раненный польский магнат далеко не лучшим образом. Выстрел в упор от князя Ивана-Пуговки подорвал его здоровье, надолго загнав в постель, что и не дало Яну Петру возможности сбежать вместе с остальными офицерами. Он и сейчас лежал на походной койке в своём шатре. Слуги подложили ему под спину побольше подушек, чтобы он мог хотя бы полусидеть, сохраняя видимость достоинства.

– Я сдаюсь на вашу милость, – заявил первым делом Сапега, – пускай и не верю в неё.

– Ты служил самозванцу, – напустился на него князь Дмитрий, уверенно взявший на себя роль главнокомандующего в нашем войске, – и тебя бы в железа заковать, как дружка твоего Зборовского. Да помрёшь ещё. Посидишь с ним вместе, будет вам о чём поговорить.

– Если бы не предательство, – Сапега яростно сверкнул глазами на Трубецкого, – вам никогда не победить нашу армию. Но сегодня слепая удача была на вашей стороне, и мне ничего не поделать.

– С тобой обойдутся, как с вором, – решительно заявил князь Дмитрий. – По слабому твоему здоровью после ранения в железо не закуём, – повторил он, – но в Москве будешь сидеть взаперти, покуда царь судьбу твою не решит.