Текст книги ""Фантастика 2026-62". Компиляция. Книги 1-21 (СИ)"

Автор книги: А. Таннер

Глава 2
Свой чужой город

В Витебске мы застряли на две недели, до начала ноября, когда снег, наконец, лёг настолько плотно, чтобы мы смогли отправиться дальше на санях. До этого времени я снял в городе вполне приличный дом со своим двором неподалёку от ратуши. В нём вполне разместились все, кто остался в посольстве. Станислав Потоцкий, к слову, не спешил уезжать, более того, именно он нашёл этот дом и сговорился о цене съёма с магистратом. Дом с двором, где мы поселились, принадлежал кому-то из членов этого самого магистрата, однако тот по состоянию здоровья всю зиму проводил у себя в имении, возвращаясь к делам только весной. Поэтому и цена оказалась относительно невысока, хотя и не лучшим образом сказалась на моих финансах. Несмотря даже на то, что Потоцкий внёс часть из денег, которые каким-то образом сумел добыть в Витебске. Я, конечно же, не стал напоминать ему о выкупе, пускай сам решает, когда и какие деньги слать в Москву. Сейчас его вклад весьма существенно помог мне, и на том спасибо.

Было и ещё одно обстоятельство, недолгими днями и долгими вечерами мы со Станиславом Потоцким беседовали об истории Польши и Великого княжества Литовского, и беседы эти оказались весьма познавательны для меня.

Я даже примерно не представлял себе, что такое княжество Литовское, и почему оно вроде как одно государство с Польшей, а вроде и нет. Все представления у меня были на уровне старинного фильма «Крестоносцы», где Польшей и Литвой правили то ли родные братья, то ли двоюродные братья Ягелло и Витовт. Память князя Скопина тоже не особо помогала, его знания о ближайшем соседе были весьма отрывочны и касались в основном дня текущего – короля и видных магнатов, а ещё, конечно же, качеств воинов, оружия и коней. А вот по части истории такой же белый лист, как и у меня. И заполнить его мне помог как раз Станислав Потоцкий, с кем мы проводили время в беседах и за игрой в шахматы.

Играть меня выучил дядюшка Василий, называвший их царской игрой. Однако князь с ранней юности был уверен, что всё дело в том, что в шахматы очень любил играть Борис Годунов, а до него уважал их и Грозный, вроде бы умерший над доской с расставленными фигурами. Вот и меня дядюшка, взявшийся за воспитание моё после смерти отца, которого я совсем не помнил, приучал к этой игре, чтобы я мог поскорее найти себе место при московском дворе. Он уже в то время понимал всю шаткость власти Годунова и пытался пропихнуть наверх как можно больше своих людей. Собственно, ничего особенного – все так делали или же хотя бы пытались.

– Сейчас Польша и Литва, это одно государство, – первым делом сообщил мне Потоцкий, – но так стало не очень давно. С пятьсот шестьдесят девятого, с сейма в Люблине, который окончательно объединил их. До этого были другие унии, но то были личные, понимаете, пан Михал, разницу?

Я не очень понимал, в чём и признался ему.

– После Кревской унии в Польше и Литве был один король, – пояснил он. – Точнее король польский был ещё и великим князем литовским, но правителем он был только de iure, на деле же Литва жила своей жизнью и дотянуться до неё из Кракова было невозможно, всем заправляли литовские магнаты – Сапеги, Радзивиллы, Пацы, которым король бы не указ, пока сам не появлялся в Вильно. Да и тогда его не очень-то слушали. Но всё изменил ваш тиран, которого вы сами прозвали Грозным царём. Он разгромил литовцев, взял Полоцк, и в Вильно, да и в Кракове поднялся такой переполох, что был собран сейм в Люблине, где и утвердили из конфедерации настоящую федерацию. Избрание и коронование только в Польше, один общий сейм, сенат, единая монета. После этого только Сигизмунд Второй двинул войска против вашего тирана и поверг его.

Я проглотил слова про тирана, хотя и очень хотелось прямо тут же пригласить Потоцкого прогуляться на двор. Вот только пока он мне нужен как собеседник и ценный источник сведений, а любая дуэль, чем бы она ни закончилась, поставит на наших беседах жирную точку. Однако если Потоцкий и впредь будет мазать грязью Грозного, я этого ему не спущу. Наш царь и только нам, его народу, судить его, ну и Господу ещё, все под Ним ходим. Это я и сообщил пану Станиславу тоном вежливым, но жёстким.

– Прошу простить, пан Михал, – поднял руки он, не желая затевать ссоры. – Мы так воспитаны, с детства в нас вбивают, что ваш Грозный царь был безумцем и тираном, вот и срывается с языка. Ей-богу, я не желал обижать вас и каким бы то ни было образом оскорбить вашего царя.

Вряд ли он говорил так уж искренне, однако я принял его извинения. Станислав Потоцкий нужен мне, и надеюсь впредь будет следить за языком.

– Но одного взять в толк не могу, – заявил я, давая понять, что инцидент исчерпан и мы продолжаем беседу об истории взаимоотношений Польши и Литвы, – отчего поляки не воевали с нами в Ливонии? Жигимонт Второй был великим князем литовским, но не спешил на выручку Полоцку, когда к нему двинулась армия Грозного?

– Вот тут-то и кроется разница между федерацией и конфедерацией, – прищёлкнул пальцами Потоцкий, который был рад смене темы. – Польской шляхте да и самому Сигизмунду Августу не было дела до литовской войны в Ливонии, покуда не запахло жареным и ваш, – он вовремя осёкся, – царь не взял Полоцк.

– Или же ваш король просто дал ослабить Литву, чтобы иметь повод для сокращения вольностей тамошней магнатерии, – заметил я, решив вставить шпильку за тирана.

Потоцкий помолчал немного, как будто задумался. Мне кажется он хотел ответить мне довольно резко, однако передумал и продолжил беседу в прежнем ключе.

– Тут магнаты сами справились, – усмехнулся я, подкрутив ус. – Когда литовский проект унии отвергли и предложили им тот, о котором я говорил уже, князь Радзивилл Рыжий вместе с другими делегатами от Литвы тайно ночью покинул Люблин. Он считал, что без их участия сейм не продолжится. Однако Сигизмунд Август вполне заслужил своё прозвище. Он издал универсал и отторг от Литвы в пользу Короны Польской изрядный кусок земель. Подляское и Волынское воеводства, Подолье и Киев. Тогда уже Радзивилл просил его оставить от Литвы хоть что-то кроме названия. А ведь был проект…

Но развивать эту тему Потоцкий не стал, и я решил, что после нужно будет разобраться самому. Правда, как это сделать, я тогда не понимал.

– После этого Польша включилась в войну с Москвой, – закончил рассказ Потоцкий. – Ну да вы, пан Михал, знаете, как оно дальше было.

Тут память князя подсказала мне, что знаю. Ничем хорошим война с объединившимися Польшей и Литвой для Русского государства не закончилась. Но сейчас у нас не о том разговор.

Ещё не раз возвращались мы в своих разговорах к Люблинской унии. Истинный, можно сказать истый, польский шляхтич Потоцкий буквально смаковал её подробности. Побег литовских магнатов во главе с Радзивиллом Рыжим, новая встреча с королём, когда тот же Радзивилл и Константин Острожский вынуждены были едва ли не унижаться, чтобы им оставили хоть что-то. Насколько мне говорила память князя Скопина Радзивиллы и сейчас одни из богатейших магнатов в Литве, что же было тогда, даже интересно. Наверное, с самим королём посоперничать могли, пока у них земли не отрезали универсалом. Да и Острожские тоже были одними из богатейших магнатов Речи Посполитой.

– После сейма многие земли в тех воеводствах достались польским шляхтичам, – заявил Потоцкий. – Тот же отец битого тобой гетмана коронного, тоже, кстати, Станислав Жолкевский, благодаря дружбе с Замойским стал воеводой русским. Не отстали от него и Вишневецкие, и Конецпольские, и Калиновские. Да и что греха таить, мы, Потоцкие, тоже кое-чего урвали с тех земель. Многих в Польше обогатил Люблинский сейм, скрывать не буду. Иные в магнаты только и вышли благодаря украинным землям, до того им весу не хватало.

Рассказывал он и том, как за прошедшие годы многое поменялось в Литве, порядки стали более польскими, крестьян, прежде не ведавших всей тяжести крепостного ярма закабалили по-настоящему, превратив по сути в двуногий скот. Вот только по мнению Потоцкого это было природное состояние всех кметов. Тут во мне, пошедшем в школу ещё при Союзе, взметнулся гнев, но я подавил его. Делать революцию в отдельно взятой Литве или России и освобождать крестьян от крепостного права я уж точно не собираюсь.

– Это в городах ещё люди живут, – говорил Потоцкий, – на земле же кметы. Они скот по сути, хотя от иной коровы пользы, верно, больше будет, чем от иного кмета. Кмет ленив и коли его не бить почаще, так станет от барщины отлынивать да оброк никогда вовремя не соберёт. Вот и приходится наводить порядок так, чтобы они глаза поднять боялись на пана, пускай бы тот и победнее многих на деревне будет. Иначе покажешь слабость, так они тебя на вилы поднимут или просто прикончат. Вон как родственника твоего Петра Шуйского после поражения при Чашниках кметы ограбили и топором по голове угостили. А всё почему? Потому что один пришёл, раненный, верно, усталый, пеший. Это и решило дело. Потому кметов и надо бить смертным боем, чтобы работали лучше да глаза на пана лишний раз поднять боялись.

Говорил Потоцкий и о том, что называл полонизацией литовской шляхты. Об этом он любил рассказывать едва ли не больше чем смаковать детали унижений литовских магнатов на Люблинском сейме.

– Прежде они больше платьем и поведение на вас, московитов, походили, – сообщил он, – хотя и отрицали это всеми силами. Пытались с вами размежеваться как могли. Да только всё едино – поставь рядом вашего дворянина и литовского шляхтича, не отличишь. Теперь же все больше в нашем, польском, ходят. Да и католиков среди литовцев всё больше. Вон даже Острожский, хотя и защитник ортодоксии, – так Потоцкий называли православие, – а перешёл-таки в католичество.

– Но ведь лютеране с кальвинистами в Литве не редкость, – вставил шпильку я. – Радзивиллы хотя бы. Да и Лев Сапега вроде прежде кальвинистом был.

Об этом мне рассказывал Делагарди, успевший побывать в польском плену и много чего знавший о тамошних магнатах.

– Лис Сапега, – отмахнулся со смехом Потоцкий, – только магометанином и иудеем не побывал. Крещён он в первый раз был православным.

– А ты, пан Станислав, в какой вере в первый раз крещён был? – с усмешкой глянул я ему в глаза. – Давно ли сам в добрые католики записался?

Когда он так нелестно отозвался о Сапеге глаза самого Потоцкого подозрительно блеснули, и я сразу заподозрил неладное. Как-то почти болезненно отреагировал он, когда я затронул тему кальвинизма.

– Не будь ты, пан Михал, мне почитай что сердешным другом, – глянул мне прямо в глаза Станислав, – так я бы тебя на двор позвал. Как тебе неприятно, когда царя Грозного тираном зовут, так и я не люблю о кальвинистах с лютеранами говорить. Мало ли как меня крестили, когда младенцем был, после я выбрал себе веру, отказавшись от кальвиновой ереси.

Вопросов веры и в самом деле лучше не касаться. Из-за них кровь не первый век льётся. Хотя ими, насколько помню из школьной программы истории, в основном прикрывают свои интересы сильные мира сего, однако то сильные мира, а для простых людей это непростой вопрос. Такой вот каламбур.

Конечно, мы не целыми днями сидели в доме. Позволяли себе и пешие прогулки по Витебску. Город был для меня совсем новый. С одной стороны он напоминал русские города средней руки, вроде Суздаля, Смоленска или Владимира, прежде бывшие столицами удельных княжеств, как, собственно говоря, и сам Витебск. Вот только стены у него были деревянные и только во внутренних укреплениях, Нижнем и Верхнем замке остались каменные башни, да и то не все. Мы же обитали в Узгорском замке, который чаще звали городом. Он-то и составлял большую часть Витебска. За его стенами располагался обширный посад, формально городом не считавшийся. Именно на улицах Узгорского города встречались дома, совсем не похожие на наши, русские. Почти все состоятельные господа Витебска первым делом строили себе дом в немецком стиле, и потому небольшой квартал вокруг Рыночной площади, где главенствовала ратуша, больше напоминал кусок европейского города, какой-то странной причудой занесённый в центр совершенно русского поселения.

В солнечные, морозные дни мы со свитой из моих дворян прогуливались по улицам города. Заглядывали на рынок, приценивались к тому или иному товару. Зенбулатов давно уже сговорился с несколькими мясниками, пекарями и рыбниками, кто поставлял нам продукты. Обслуживали нас нанятые Потоцким через чиновников ратуши слуги, которым он платил из своего кармана, таким образом внося вклад в наше содержание. На рынке мы смотрели лишь оружие да брони, хотели было коней глянуть, но конский торг располагался в посаде, а лезть в его грязь с немощёных улочек ни у меня ни у Потоцкого желания не было.

Совершенно свободно мы могли пройти и в оба замка, хотя смотреть там оказалось не на что. О чём мне первым делом и сообщил Потоцкий, однако один раз мы туда прогулялись, и я с ним согласился. Что толку глядеть на укрепления и солдат гарнизона, смотревших на двух праздных шляхтичей без особой приязни. Они-то тут службу несут, а мы прогуливаемся без дела.

В гости правда никуда не ходили. Не было тут у Потоцкого знакомцев, кто прислал бы нечто больше нежели формальное приглашение. Принимать такие, как объяснил мне пан Станислав, было дурным тоном. Нас звали в гости, как говорится, для галочки и надо было отправить столь же формальный ответ, потому что на деле никто нас не ждал. И лишь однажды в занимаемый нами дом прибыл хорошо одетый слуга, скорее всего, из обедневшей шляхты, и принёс конверт, запечатанный знакомым и мне, и Станиславу Потоцкому гербом.

– Что же передал на словах, пан Сапега? – поинтересовался я у слуги, не спеша открывать письма.

Память князя Скопина подсказывала, что самое важное бумаге не доверят, и не ошибся.

– Великий канцлер литовский ждёт вас, пан князь, со свитой и вас, пан Станислав, к себе в Гольшаны, – сообщил он, – как только ляжет снег.

– Поблагодари пана Сапегу, – кивнул я в ответ, – и обожди недолго. Мне надо ему ответ написать. Покуда я этим занят буду, отдохни с дороги, и коли голоден, тебя накормят.

Слуга Сапеги вышел, я же неспешно распечатал письмо его хозяина и понял, что если хочу хоть что-то понять, придётся прибегнуть к помощи Потоцкого. Потому что всё письмо было написано латиницей. Я худо-бедно разбирал её, когда дело касалось немецкого языка, однако здесь знакомые буквы складывались в какие-то совершенно чудовищные сочетания, понять которые я просто не мог.

– Вот же закрутил, старый лис, – рассмеялся Потоцкий, читая письмо. – Гладко стелет, пан Михал, да только сам знаешь, каково спать, когда гладко стелют.

Уж это-то я знал, наверное, лучше его самого.

– И что же пишет, пан Сапега? – поинтересовался я чуть настойчивее, давая понять, что тоже хочу знать содержание письма.

– Зовёт вас в гости, пан Михал, – честно ответил Потоцкий, – но не прямо, а намёками. Вот что пишет. Ежели вдруг из-за сильного снегопада или по иной причине, коих зимой бывает немало, – начал читать с листа Станислав, – вы не сумеете вовремя добраться из Витебска до Вильно, то мой замок в Гольшанах всегда к услугам вельможного князя Скопина-Шуйского. Несмотря на то, что пребывал я в королевском лагере во время осады Смоленска и последующих событий, однако противу вельможного князя никакой обиды и злости не таю и в моём Гольшанском замке вельможный князь может рассчитывать на полную безопасность и в том порукой ему моё рыцарское слово и клятва на Святом кресте.

– И что же будет уместно мне сделать? – обратился я за советом к Потоцкому, потому что больше никто мне в этом вопросе помочь не мог.

– Можете отправить гонца обратно с формальным ответом, – пожал плечами тот, – вроде тех, что мы слали якобы желавшим пригласить нас в гости витебским панам, и добавить к нему письма, что вручили вам для Сапеги. Я бы на вашем месте так и поступил.

И вот тут-то он раскрылся. Конечно, и прежде я понимал, что никаких сердешным другом мне Станислав Потоцкий не был. Однако и прямо мне не мешал – не решался. А вот теперь всё встало не свои места. Грубовато сыграл всё же пан Станислав. Неужели и в самом деле считает меня неотёсанным варваром, который верит каждому его слову? Не удивлюсь, если так оно и есть.

Я отлично понимал, что подобный формальный ответ и передача писем будет настоящим оскорблением для такого магната, как Сапега. Конечно же, равенство шляхты, о котором так любил напоминать к слову или просто так Потоцкий было исключительно формальным. Титулы как использовали так и продолжали использовать, да и кроме них имело значение количество земли, крестьянских дворов на ней и годового дохода. А так, да, все равны между собой. Сапега же имел такой вес в Литве, что отталкивать его своим формальным ответом было бы не просто недальновидно, а банально глупо. На будущих, как ни крути, а сепаратных переговорах с литовской магнатерией о прекращении войны с Русским царством мне нужна будет любая поддержка, и отталкивать от себя фактически второго человека в Литве я просто не мог себе позволить.

– Прямого приглашения Сапега мне не шлёт, – пожал плечами я, – так что и формальный ответ его не сильно смутит. Мало ли как дело в дороге сложится, быть может, мы и в самом деле вынуждены будем остановиться в Гольшанском замке.

– Слуга покорный, – вскинул руки Потоцкий, – я в гости к старому лису ни ногой. Надо будет в любой буран хоть пешком уйду. Мало того, что он вас обведёт вокруг пальца, так ещё и меня втянет в свои дела так, что после вовек не отмоешься.

Я составил благожелательный, однако ни к чему не обязывающий ответ. Писал по-русски, однако, уверен, Сапега поймёт моё письмо. Не к Потоцкому же за переписыванием латиницей обращаться, мало ли что он там понапишет. Посетовав на скверную погоду, которая сулит снежную зиму, я дал понял, что скорее всего приеду в гости. Однако ничего обещать не стал. Письма, вручённые в Москве, конечно же, оставил при себе, не стал отправлять их с гонцом.

Теперь осталось только дождаться, когда ляжет-таки снег, и можно будет отправляться в Вильно. И уже по пути решать, стоит ли заезжать к столь радушному хозяину, как Лев Сапега.

Глава 3
Сложный выбор

По первому прочно легшему на дороги снегу, мы с Потоцким купили себе пару хороших саней да медвежьих шкур, чтобы подстилать и укрываться ими. Прежде мне (лично мне, не князю Скопину) не доводилось вот так кататься в санях, запряжённых тройкой резвых коней. Правили обоими упряжками дворяне из моего отряда, отлично справлявшиеся с этой задачей, далеко не такой лёгкой, как могло показаться на первый взгляд.

Кони обошлись нам в серьёзную копеечку, несмотря даже на то, что для своих саней рысаков Потоцкий оплатил сам. Наши скакуны, выезженные под седло, для тройки не годились. На конный торг я отправился вместе с Потоцким и Зенбулатовым, и не прогадал. Выбор и покупка лошадей у барышников стала настоящим спектаклем, какого я просто не ожидал увидать. Татарин отчаянно спорил с барышниками, то и дело обзывая их цыганами, даже если в их облике ничего похожего не было и близко. Однако не меньше чем с торговцами Зенбулатов ругался с Потоцким. Как всякий поляк пан Станислав считал себя лучшим знатоком лошадей на свете, и мнение его о себе было вполне оправдано. Вот только татарин Зенбулатов, который, можно сказать, родился в седле, ни в чём ему не уступал, и в статях, достоинствах и недостатках конских разбирался ничуть не хуже. Когда они объединялись, никакой барышник не мог противостоять их совместному натиску. Убойным аргументам Потоцкого, щедро приправленных латынью, и отборной ругани на русском и татарском, которой потчевал разбушевавшийся Зенбулатов, им попросту нечего было противопоставить, даже если кто-то из барышников и в самом деле оказывался цыганом, собаку съевшим на продаже коней со всеми их достоинствами и недостатками. Но когда мнения Потоцкого и Зенбулатова не совпадали – вот тут-то начиналась настоящая свалка. Они орали друг на друга, не слыша и не понимая половины слов, хватались за сабли и дважды до половины достали их ножен. Тут уже барышники сами не рады были, что связались с такими покупателями. Они сутулились, жались ближе ко мне, понимая, если эти двое бешенных покупателей начнут саблями махать, то вряд ли меня заденут, а значит рядом со мной будет безопасней всего. Наверное, несчастные продавцы и рады бы отдать своих рысаков за так, лишь бы мы поскорее убрались. Однако я не спешил, в полной мере наслаждаясь действом. Давно уже так не развлекался.

Вернулись мы с торга довольные, а Зенбулатов с Потоцким так и вовсе опустошённые, как будто мешки целый день таскали. Однако в результате этого похода мы стали обладателями двух троек отменных коней, которых оба они признали не более чем вполне сносными.

– Но выбор-то тут невелик, – развёл руками Потоцкий, – чего ещё ждать от этакого захолустья. Вот в Вильне бы мы выбрали куда лучших рысаков.

Он обернулся к Зенбулатову.

– Верно ведь, душа татарская?

Тот кивнул в ответ.

– Пойдём же, выпьем за это дело, – предложил Потоцкий, но тут понял, кто перед ним и разочарованно махнул рукой. – Да ты ж магометанин, поди, водки не пьёшь.

Зенбулатов снова кивнул, не став рассказывать, что он как раз крещённый, однако хмельного всё равно не пьёт.

Потоцкий же ушёл таскаться по местным кабакам, пить да трепаться со шляхтой. Понимал, что скоро привольной жизни его придёт конец, и он снова угодит под опеку дядьёв. Пан Станислав вообще по городу гулял свободно, я давно уже не отправлял с ним своих людей.

– Наши пути идут вместе до Вильны, – сказал он, – а там уж как Господь рассудит.

Потоцкий, как и остальные шляхтичи, был волен ехать куда пожелает, однако пока предпочитал оставаться со мной.

На другой день мы покинули Витебск и санным путём отправились по дороге на Вильно. Первую ночь провели в местечке Бешенковичи, где погостили у его хозяина пана Езецкого, который был рад любым гостям и то, что я русский князь, который и пары месяцев не прошло, как воевал с поляками и литовцами, его ничуть не смущало.

– Я под Смоленск не ходил, – заявил он первым делом, – в авантюре нашего короля Сигизмунда не участвовал. Мне ни земли ни холопов с московских земель не надо, своих хватает и слава Богу. – Он широко по православному обычаю перекрестился на икону. – Да и вообще считаю, нечего Литве с Москвой делить. Всё уж поделено при Сигизмунде Старом, нечего сызнова лезть.

Пить он был горазд, однако я меру соблюдал, в отличие от хозяина и Потоцкого. На пана Станислава, похоже, длительное воздержание от крепких напитков повлияло не лучшим образом, и он нарезался вместе с хозяином имения прямо как в первый день после пересечения литовской границы. Следующим утром его ещё мирно посапывающего пьяным сном погрузили в сани. А вот пан Езецский оказался куда крепче. Он уже был на ногах и провожал нас.

Всю дорогу сперва до Бешенковичей, а после до Лепеля я размышлял, стоит ли принимать предложение Сапеги или же прямым ходом двигать в Вильно, чтобы вести переговоры со всеми магнатами разом. Что-то подсказывало, что бросаться сразу в омут местной политики, в которой я мало смыслю да и память князя Скопина не особо поможет, не стоит. Вот только если магнаты узнают, что прежде всех я, даже под внешне благовидным предлогом, встретился с одним из них, как они отреагируют на это, я не мог себе представить. Но с другой стороны, откажи я Сапеге, даже предельно вежливо, могу сходу перевести его в лагерь своих противников или хотя бы недоброжелателей. Он, быть может, и не станет агитировать за войну до победного конца, однако и условия перемирия станет выдвигать такие, принять которые я попросту не смогу. Полномочий таких мне царь Василий в наказе не дал.

Да, я имел письменный наказ, переданный мне лично царём. Через дьяка отправлять не стал, понимая, что и моему терпению есть предел. Спускать кому бы то ни было подобного унижения я не стал бы. Конечно, бунт поднимать уже поздно, а вот уехать в Литву и не вернуться, подобно Курбскому, вполне можно. Наплевать на посольство, раз уж такое ко мне отношение. Встреча с царём прошла быстро, он даже князя Дмитрия на неё не позвал.

– Михаил, – сказал мне тогда царь Василий, – не мне нужен мир с Литвою, но всему государству. Роздыху надо, иначе рухнет держава Рюриковичей. Развалится на удельные княжества, а врагу нашему только того и надобно. Не опала, – тон его стал почти умоляющим, – вовсе не опала твоя служба новая. Но никто кроме тебя не может спасти Отечество. Некого мне в Литву слать, кроме тебя, Михаил.

– А как же князь Дмитрий или Иван-Пуговка? – спросил я.

– Не будь они моими братьями, – решительно заявил царь, – отправил бы. Да невместно им такую службу править. Они царёвы братья, нет в Литве ровни им теперь.

Наказ я прочёл, когда остался один, хотя «сердешный друг» Потоцкий, конечно же, не прочь был бы нос туда сунуть. Полномочия, что на бумаге, что на словах у меня были самые широкие, прямо как в Выборге, где я вёл переговоры с Делагарди, представлявшим шведского короля.

Царёв наказ ограничивался общими фразами и тем, что в моё время в политике именовали «красными линиями». Теми самыми, заходить за которые нельзя ни в коем случае, однако если с той стороны поступит крайне выгодное предложение, то, наверное, всё же можно. В общем, как я понимаю, законы в политике не писаны, а полномочия у меня самые широкие.

В Лепеле мы остановились на гостином дворе. Как объяснил мне Потоцкий, городом владел Лев Сапега, пару десятков лет назад выкупив его вместе с округой у церкви, и начав бурное строительство на другом берегу реки Улла.

– Недалеко отсюда, – напомнил мне пан Станислав, – Николай Радзивилл и Григорий Ходкевич разбили воеводу Петра Шуйского. Помнишь, я тебе рассказывал о его гибели.

Не то чтобы я нуждался в напоминаниях, и так хорошо помнил об этом. В семье Василия Шуйского, тогда ещё боярина, об этом говорили частенько, неизменно браня при этом коварную литву.

– Здесь решать надо, пан Михал, – заявил Потоцкий вечером, когда мы покончили с ужином и я хотел уже идти спать, чтобы завтра выехать пораньше, – куда теперь дальше ехать. По северной дороге на Докшицы, к Кишкам, а оттуда – в Вильно, или же южной – на Бегомль, к Кейзгалловичам, и дальше – к Гольшанам. Ежели выберешь Гольшаны, то сразу скажи, наши пути разойдутся, и мне надобно будет искать слуг, чтобы сопроводили меня до Вильно.

– Знаешь, как оно говорится, – уклончиво ответил я, – утро вечера мудренее. Ты, пан Станислав, сейчас же не отправишься слуг искать, а завтра я тебе ответ дам.

И я ушёл к себе, Потоцкий же остался за столом, но вскоре и под его шагами заскрипели ступеньки лестницы, ведущей на второй этаж, в комнату, что он занимал. Я знаю это потому что не спал, ещё долго после того, как Потоцкий ушёл к себе, провалялся я без сна в кровати, ворочаясь с боку на бок. Мысли о том, как быть и что делать дальше, не давали покоя, какой уж тот сон. Куда мне податься? На встречу с Сапегой, прежде остальных магнатов, или же ехать прямиком в Вильно. Да только ждут ли меня там литовские магнаты, письма к которым я везу? Вильно – не Москва, а здешние магнаты – не наши бояре, что со времён деда Грозного царя, тоже Ивана и тоже Грозного, кстати, живут в Москве, а не по своим вотчинам. Литовцы больше на своей земле обитают, в своих имениях или городских домах. Станут ли ради меня собираться в Вильно и чем этот сбор вообще может кончиться? Столько вопросов, а ответов у меня нет. Вот и ворочался с бок на боку почти до утра.

Встал с тяжёлой головой, будто пил до полуночи, причём не пиво и не мёд, а чёртову водку, которой здесь предпочитают наливаться не завзятые пропойцы в кабаках, как у нас, но вполне себе зажиточные шляхтичи, вроде Потоцкого. И всё же решение я принял. В основном, от противного. Других аргументов у меня не было. Не был мне другом пан Станислав, просто и врагом прямо сейчас он тоже не был, однако это вовсе не значит, что к его советам стоит прислушиваться. Скорее наоборот, поступать прямо противоположным образом, что я сейчас и решил сделать.

Мы встретились с Потоцким за завтраком. Нам подали только что пожаренную яичницу со шкварками прямо в сковороде и небольшой жбанчик подогретого пива. Не такая уж это и гадость, кстати, и зимой пьётся очень даже неплохо, только следить надо, потому что в голову ударить может.

– Я отправлюсь в гости к Сапеге, – не откладывая в долгий ящик, объявил я Потоцкому. – Послушаю, что хочет сообщить мне великий канцлер литовский. Он ведь и должен первым встречать иностранных гостей, не так ли, пан Станислав?

– Старый лис сжуёт вас вместе с костями, – мрачно заметил в ответ Потоцкий, – и заставит после танцевать под свою дуду. Попомните ещё мои слова, как приметесь плясать под его музыку.

– Для начала, пан Михал, скажу, что я несъедобен, – заявил я. – Быть может, я и молод и не столь искушён в интригах, как Сапега, однако не стоит считать меня наивным дурачком.

– Кто другой на вашем месте, пан Михал, – почти со злостью бросил Потоцкий, – скинул бы с трона своего дядюшку и сам на него сел.

– Чтобы вам работу облегчить, – в том же тоне ответил я. – Слуга покорный, как вы недавно мне сказали, узурпаторов на русском престоле хватило уже. Моей Родине покой нужен хоть какой-то, и я купил его ценой многих жизней не для того, чтобы стать подобием Клавдия Готского или вовсе Гордиана с Пупиеном.[1] Торить дорожку к московскому престолу для королевича Владислава я не стал бы никогда.

Потоцкий, видимо, был так удивлён моим знанием античной истории, что ему не нашлось что возразить. Конечно же, солдатских императоров Рима внезапно подкинула мне память князя Скопина, который в юности был книжным ребёнком, покуда не пришла пора в новики выходить. А в суздальском поместье князей Шуйских, где он воспитывался после смерти отца, оказалось весьма внушительное книжное собрание в том числе и по античной истории. Даже, что удивительно, переведённое на русский.

Удивлённый моей резкой отповедью, Потоцкий промолчал до самого конца завтрака. А после я распрощался с ним без злости. Он был славным спутником и поговорить с ним было интересно. Теперь же пришла пора использовать полученную от него информацию. Потоцкий остался на гостином дворе, я же велел готовить сани ещё прежде чем сесть за стол. Отправляться решил пораньше, чтобы проскочив Бегомль сразу добраться до Молодечно – города, принадлежащего князьям Збаражским. Оттуда до Гольшан уже не больше пяти часов – сущая ерунда по сравнению с тем отрезком пути, что мне уже пришлось проделать.