Текст книги ""Фантастика 2026-62". Компиляция. Книги 1-21 (СИ)"

Автор книги: А. Таннер

Глава семнадцатая

Смоленская битва

Казачья старшина сдала нам свой лагерь без боя. Драться и умирать за поляков сечевики не собирались, о чём и заявили нашему гонцу. Правда, пришлось переговорить с парой полковников, которых выдвинула та же самая старшина. Принимать гарантии от кого бы то ни было, кроме меня, казаки отказались.

Надо сказать, выглядели полковники, чьих имён я не запомнил, достаточно колоритно. Все в хороших кафтанах и крепких сапогах, с саблями и пистолетами, разоружить они себя не дали бы, да я и не давал такого приказа. Хотел показать казакам, что не боюсь встать с ними лицом к лицу.

– Не врёт молва, – первым проговорил сивоусый казак, скорее всего, старший среди них, – истинный ты исполин, ничего не сказать.

Я ничего не стал отвечать, ожидая что скажут дальше.

– Кулаки у тебя крепкие, княже, – высказался другой, не сильно моложе, но судя по более богатому кунтушу и расшитому золотом поясу, побогаче, а потому и повлиятельней сивоусого, – а слово как же?

– Не отстанет, – заверил их я.

Говорить старался поменьше, подражать спартанцам, о которых казаки любили всякие рассказы, но точно знали, что спартанцы говорили коротко и только по делу. Вот и старался соответствовать.

– Даёшь ли ты тогда нам слово, поклянёшься ли перед иконой Богоматери, – завёл третий, – что выпустишь нас из стана со всеми конями и добром.

– Слово даю и на иконе в том поклянусь, – ответил я. – Вы же уйдёте оружно, но с миром и никакого насилья народу православному в пределах Русского царства чинить не будете, но мирно уйдёте на Сечь.

– Поклянёмся в том пред образом Богородицы, – решительно заявил первый, подкрутив сивый ус. – И крест на том целовать станем.

– Стан весь тебе, княже, оставим, – добавил третий. – Нам телеги да колья без надобности. У нас всё на конях помещается, а кто безлошадный, тот на горбу потащит.

– Так зачем же сюда их тащили? – удивился я.

– Так то не наши, – рассмеялся казак. – Тут допрежь нас венгры стояли, то их возы. А чего они их тут побросали, того не ведаем.

На том и разошлись после взаимной присяги на иконе Богородицы, которую казаки притащили, как оказалось, с собой. Не прошло и получаса как троица сечевых полковников покинули наш стан, а их лагерь словно ожил. Конные и пешие казаки покидали его, растянувшись длинной вереницей по дороге на Ельню, чтобы убраться как можно дальше от польских станов прежде, чем об их уходе узнают в ставке Жигимонта. Ещё через час в опустевший лагерь вошли передовые сотни конницы, да и стрельцы за ними поспешили.

Теперь, как и у поляков, мой лагерь был разделён на две части, занимая обе берега Днепра. Главное я мог свободно сноситься с Шеиным, несмотря на конные разъезды, отрезавшие Смоленск от остальной России с юга. Никто бы не помешал мне завести хоть всё войско в город, вот только запираться там было попросту глупо. Наших припасов, что везём с собой надолго не хватит, а потому мы сами вскоре начнём голодать вместе с защитниками Смоленска. Надо бить ляхов в поле, как бы это ни было страшно даже после Клушина.

И всё же в Смоленск мы снарядили хороший обоз с хлебом, чтобы поддержать гарнизон и жителей. Сражаться, зная, что свои не просто рядом, но ещё и помогают, куда веселей. Правда, пришлось слать гонца в Москву, чтобы и нам снаряжали оттуда обоз. Иначе у нас самих скоро закончится провиант. В письме царю я сообщил, что кроме своего войска кормлю теперь и Смоленск, чтобы отсыпал побольше. Вот только найдётся ли достаточно в царёвых закромах, не знаю. Призрак голода всё время висел над страной, а уж о тяжких годах правления царя Бориса так и вовсе помнили многие.

* * *

Не заметить ухода запорожцев в ставке польского короля конечно же не могли. И когда его величеству доложили об уходе сечевиков он, естественно, впал в ярость и первым делом велел переловить их всех, а старшину притащить к нему аркане.

– Московитский князь верно поступил! – кричал король на шведском, позабыв о польском и тем более латыни. – Только так с этими хамами, свиными рылами и надо! На кол их! Всех на колы пересажаю!

Успокаивать короля в такой момент было бесполезно, все старались держаться от него подальше, пока приступ гнева не пройдёт. А не то запросто можно вместо казацкого полковника оказаться на колу.

– Жолкевского сюда! – выпалил король, однако гетман пришёл, когда Сигизмунд уже поуспокоился, и был способен мыслить рационально.

– Ваше величество, – приветствовал он короля низким поклоном. Спина не переломится, а пребывающий ещё в расстроенных чувствах Сигизмунд всегда был особенно внимателен к проявлению почтения к собственной особе.

– Хотел гусар, – бросил ему в ответ король, – бери. Догони и перебей эту казацкую сволочь! Старшин притащишь ко мне на аркане. Прав был московитский князь Скопин, хоть и выскочка он, на колах им самое место.

– Я возьму гусар, ваше величество, – кивнул гетман, – и размажу сечевиков, но это ослабит ваше войско здесь. Чем московиты не преминут воспользоваться. Ударят по станам, где стоит пехота, и тогда за исход боя никто не поручится. Без гусар выиграть его будет сложно, если victoria и вовсе будет наша.

Король и сам понимал, что в сражении пехоты с пехотой, не полагаясь на таранный удар гусарии, его войско может и уступить. Солдаты, даже стойкие немецкие наёмники старосты Пуцкого Яна Вейера, уже сильно устали от этой осады, которая тянется почти год. Они измотаны постоянными неудачными штурмами и безрезультатной минной войной. Враг же окрылён победами и если армия Сигизмунда лишится своего главного козыря – гусар, так и вовсе будет готов горы своротить, лишь бы снять осаду прежде чем вернутся те самые страшные гусары.

– Это будет повторением Грюнвальда,[1] – подлил масла в огонь Жолкевский, – но в большем масштабе.

Королю осталось только зубами скрипнуть. Однако до пререканий с не ставшим спорить с ним гетманом он не опустился.

– Ты прав, пан гетман, – наоборот, весьма ласково ответил Сигизмунд. – Что же, соберём военную раду и решим, как будем бить московитов. А после руки до предателей с Сечи дойдут.

На сей раз на воинскую раду собрали почти всех значимых людей в осадном лагере. Враг подступил предельно близко и с этим надо было что-то делать. Поэтому ближе к вечеру в домике короля стало тесно. Лучшие офицеры его армии стояли буквально плечом к плечу, и лишь вокруг монарха было хотя бы немного свободного места.

– Надо бить, – решительно заявил Жолкевский. – Собрать все силы в кулак и ударить. Московитский выскочка просчитался, заняв два лагеря сразу. Его войско не настолько больше нашего, чтобы он смог одолеть нас лишь частью. Мы легко справимся с той половиной, что осталась на восточном берегу Днепра, а после и со второй, что занимает бывший венгерский лагерь.

О сбежавших сечевиках при короле лучше было лишний раз не упоминать.

– Strategia без сомнения верная, – на первый взгляд согласился с ним Сапега, – однако что если враг наш решил, подобно зверю лапой пожертвовать, чтобы нам урон нанести?

– В каком смысле ваша аллегория, пан канцлер? – поинтересовался у него Жолкевский, снова намеренно обратившись к Сапеге сугубо цивильным его чином.

– В таком, – ничуть не смутился тот, – что пока мы станем всеми силами громить лагерь Хованского на восточном берегу, сам князь с большей частью своего войска пройдёт через Смоленск и ударит по нашим лагерям при поддержке артиллерии со стен города?

– Думаете, этот московитский выскочка способен на такое? – удивился великий маршалок литовский, Кшиштоф Дорогостайский.

Все за столом понимали, что подобный манёвр приведёт к полному поражению королевской армии. Московитскому князю не надо будет даже сражаться с ней в поле. Уничтожив обозы и отступив под защиту стен Смоленска, ему останется только дождаться, когда поляки сами уйдут. Без припасов из лагерей им нечего тут делать.

– Увы, но это так, – заверил маршалка Жолкевский. – Такой невыдающийся, но весьма эффективный манёвр вполне в духе этого выскочки. Он не умнее нас с вами, панове, но и глупее – это важно помнить.

– То, что он побил вас, пан гетман польный, под Клушином, – встрял давний недоброжелатель Жолкевского воевода брацлавский Ян Потоцкий, – не ставит его в один ряд с нами, польскими офицерами.

– Довольно, – тут же оборвал его король. – Мы уже однажды недооценили московитов, и за то расплатились под Клушиным. Теперь же надо исправлять прежние ошибки и новых не допускать.

– После предательства сечевиков, – вступил Ян Вейер, – у нас не осталось возможностей перекрыть московитам путь в Смоленск. Уже сегодня в город прошёл крупный обоз с продовольствием. Завтра московитский воевода сможет проводить туда и подкрепления. Войск у него для этого достаточно и сейчас он ограничен лишь проблемой пропитания, но и её может решить быстро. Плечо подвоза от Москвы невелико.

– Эти трудности все мы видим, – решительно заявил ему в ответ Жолкевский, – но как вы предлагаете справляться с ними, пан пуцкий староста?

– Сперва ударить по лагерю сечевиков, – ничуть не смутился тот. – Обойти Смоленск с юга, где вся местность контролируется нашими разъездами и ударить по ним в кратчайшие сроки. Одновременно я выведу из своего лагеря большую часть ландскнехтов и при поддержке панцирной кавалерии и малой часть гусарии братьев Потоцких ударим на лагерь Хованского, который стоит на нашем берегу Днепра.

– Разумно ли разделять нашу армию? – спросил у него Сапега.

– Части, на которые она будет разделена, – с обычной своей обстоятельностью ответил пренебрегающий латынью Вейер, – будут неравны. Основные силы сосредоточатся на юге, против главных сил московитов в бывшем венгерском лагере. Наша же атака на лагерь Хованского будет носить демонстрационный характер, чтобы враг заранее не знал откуда будет нанесён главный удар.

– Это разумный план, – поддержал его Ян Потоцкий. – Московитский воевода не успеет как следует укрепить свои позиции на западном берегу Днепра, а без острожков и засек московиты воюют против нас скверно.

Он хотел было для Жолкевского добавить что-нибудь про подходящий плетень, но не стал. Король уже высказал своё мнение по этому поводу, и лишний раз дразнить его величество, пребывающее не в лучшем расположении духа, не стоит.

– А если повезёт, – добавил его брат каштелян каменецкий Якуб, – то получится взять лагерь Хованского, если Fortuna будет на нашей стороне.

– Господь на стороне тех, кто прав, – возразил ему Жолкевский, – и тех, кто возьмёт с собой больше солдат.

– Мы возвращаем себе наши исконные земли, вероломно отнятые у Речи Посполитой московитами, – решительно заявил король, – а потому вопрос о правоте для нас не стоит. Что же до солдат, то важно не одно лишь количество, пан гетман польный, но и качество солдат, не так ли? А по качеству, думаю, вы со мной согласитесь, наша армия превосходит московитскую на две головы.

Пан гетман польный не был в этом так уж уверен, однако возражать королю не стал. Ему и самому нравился дерзкий план Вейера, который вполне мог сработать. Тем более что кроме него некому будет возглавить удар на главный лагерь Скопина на западном берегу. И вот тут он посчитается с московитским выскочкой за Клушин.

Дальше все обсуждали уже детали плана, правда, растянулось это на несколько удивительно утомительных часов. Но королю пришлось скучать всё это время, лишь изредка кивая, когда что-то требовало его одобрения. У офицеров хватило такта не впутывать монарха в разные мелочи, они вполне справились со всем сами, без его вмешательства.

Наконец, когда план был составлен, и каждый из собравшихся в королевском домике знал, что он будет делать в самом скором времени, Сигизмунд велел послать за вином и провозгласил тост:

– За нашу победу, – произнёс он, поднимая бокал с рейнским, – и на погибель московитам.

– На погибель! – хором ответили офицеры.

[1]В ходе Грюнвальсдкой битвы полки тяжёлой рыцарской конницы великого маршала Фридриха фон Валленрода пустились в погоню за разгромленным литовским войском, что предрешило во многом исход всего сражения

* * *

Гонец из Смоленска примчался в бывший стан сечевиков, как только на стенах города заговорили пушки. Били не только с дальней стороны от нас стороны, где располагались подведённые близко к укреплениям шанцы с польскими батареями, но с южной стены. Поляки пошли в обход города по длинной дуге, чтобы обрушиться на бывший запорожский стан. Укрепить его за одну ночь так, чтобы враг не сумел взять этот гуляй-город, не удалось бы. Тем более что гонец заявил, ляхи переправляются на левый берег, собирая едва ли не всю свою армию в одни кулак.

Удержать запорожский стан против атаки всего польского войска нечего было и думать. Вот только это не было моей целью с самого начала. Я рассчитывал на гонор панов и их желание как можно скорее вернуть себе захваченное, и не прогадал. Сейчас вся королевская рать шла прямиком в расставленную ловушку.

Но и на правом берегу враг не сидел без дела. Из станов Дорогостайского и братьев Потоцких выдвинулись колонных пехоты. Это были не только пешие казаки и венгры, но и немецкие наёмники Яна Вейера, переправившиеся как раз на левый берег Днепра. Они шли ровными рядами, подняв пики, а массы стрелковой пехоты – казаков и венгерских гайдуков прикрывали из с фланга. В тылу же пряталась самая страшная сила – сотня крылатый гусар, которыми, как сообщили из Смоленска, командовал сам Якуб Потоцкий. Именно их я опасался сильнее всего. С наёмниками, казаками и гайдуками справиться можно, но вот гусары. В чистом поле эта сотня запросто может решить исход сражения.

Но выбора не было, пришлось засунуть страх куда подальше, и отдавать приказ. Запели трубы и рожки, заговорили, вторя им барабаны. Наше войско покидало стан князя Хованского. Под гром орудий, посылавших кованные ядра в ряды наступающих ляхов, из стана выходили такими же стройными рядами, как и немцы с той стороны, наши наёмники и шведы Делагарди. А вот сведённые в роты солдаты нового строя выглядели куда хуже. Как ни матерились офицеры с унтерами, отдавая команды на немецком, разбавляя его отборной русской бранью для пущей понятности, однако наши пикинеры с первого взгляда сильно уступали что вражеским, что союзным. Коробки, несмотря на недели муштры, болтались, ряды с шеренгами так и норовили рассыпаться, и унтера носились вокруг сбитых в очень условные прямоугольники русских баталий словно овчарки вокруг отары. И всё же каким-то чудом им удавалось идти вперёд примерно в том же темпе, что и шведской и немецкой пехоте. Стрельцы, занявшие позиции на флангах, шли пободрее, но им не привыкать. Тут же посошные ратники тащили рогатки, чтобы стрельцам было где укрыться от врага. От гусар они конечно не спасут, однако хоть какую-то уверенность привыкшим воевать из-за укреплений стрельцам придадут.

Поместную конницу пока держали в стане, чтобы враг не знал её настоящей численности. Да и выводить их в поле пока некуда особо. Ещё непонятно, куда им бить. Использовать дворян я решил против гусар, чтобы как и в прошлый раз, ударить по ним с фланга. Только так у нас появлялся хоть какой-то шанс. С другого фланга атаку дворянской конницы поддержат наёмные рейтары. Они-то как раз вышли в поле и демонстративно пустили коней шагом, ожидая действия вражеской кавалерии.

– Пока всё идёт неплохо, – пошутил я, хотя вряд ли стоявший рядом князь Хованский понял шутку. Он лишь кивнул в ответ и продолжил вглядываться в поле боя.

Мы с ним оставались в стане, вместе с князем Елецким. Когда надо будет, я сам поведу в атаку поместную конницу, но сейчас мне остаётся лишь наблюдать за тем, как воюют другие.

Немецкая пехота Вейера шагала вперёд, несмотря на потери. Валуев с Паулиновым, отвечавшие в войске за артиллерию, пристрелялись по наступающим баталиям и теперь ядра ложились куда надо, пропахивая борозды в рядах вражеских наёмников. А вот ответить тем было попросту нечем. Вся польская артиллерия была сосредоточена против стен Смоленска и вывести её оттуда не получилось бы, потому что по нашему уговору воевода Шеин устроил ляхам такой обстрел, что их пушкари в шанцах головы поднять боялись, не то что пушки выкатывать, чтобы поддержать наступление своей пехоты.

Но вот расстояние между прямоугольниками баталий стало слишком мало, и наши пушки замолчали. Пришло время для перестрелки. Казаки и венгерские гайдуки опередили стрельцов, дав первый залп. Они-то не тащили с собой рогатки, поэтому были куда мобильней. Но вот и стрельцы расположились на позициях, обтыкавшись по фронту деревянными «ежами» и просто кольями, которые спешно вколачивали в землю посошные ратники, пока сами стрельцы строились и готовились к ответному залпу. Жахнули они, надо сказать, знатно. Длинные ряды их буквально затянуло пороховое облако, откуда доносились только обрывки команд сотенных голов и десятников. Стрельцы успели обменяться ещё парой залпов с казаками и венграми, прежде чем пикинеры не сошлись, как говорится, накоротке.

Вот тут и началась настоящая проверка моих солдат нового строя. Я не мог видеть того, что происходило в тесных рядах сошедшихся почти вплотную баталий. Однако отчего-то был уверен, там сейчас очень жарко. Вспоминая все уроки, полученные во время многочисленных тренировок, вчерашние посошные ратники, тыкали и тыкали пиками во врага. Немцы отвечали им скупыми движениями настоящих военных профессионалов, не одну собаку съевших на этом деле. Унтера с обеих сторон работают алебардами, перехватывая вражеские пики, давая возможность солдатам ударить открывшегося врага. Порой всего лишь мгновение, но этого бывает достаточно, чтобы острие пики вошло в горло, выше горжета, или просто ткнуло в лицо, заставляя отшатнуться из-за боли и хлынувшей крови. Этого достаточно, чтобы выбить из строя, ослабить вражескую позицию. Баталии кажется топчутся на месте, замерли, словно два борца, примерно равных по силам, упёршихся пятками в землю, не желающих уступить противнику ни пяди.

Стрельцы с нашей стороны и казаки с венграми с другой поддерживали баталии огнём, но без особых результатов. Поспешные залпы выбивали одного-двух человек, не больше, да и то не всякий раз. От пищалей и мушкетов особо толку нет, даже на такой вроде бы убойной дистанции.

– Должны, – шептал я, – должны они сорваться. Не удержатся же.

– А ежели ляшские немцы наших передавят? – спросил Хованский. – Они-то покрепче будут.

– Должны наши устоять, – заверил я скорее себя, чем его. – Должны, – повторил, но уверенности в собственных словах не чувствовал.

Словно в ответ на мои слова первые ряды солдат нового стоя начали рассыпаться под натиском врага. Не было у вчерашних посошных ратников, имеющих боевой опыт лишь в осаде Царёва Займища, достаточно стойкости, чтобы выдержать напор опытных наёмников, прошедших горнило ни одной военной кампании, закалённых и спаянных в единое целое дисциплиной и кровью. И что хуже всего, у наших солдат в первых рядах не было никакой защиты – только толстые тегиляи, да у одного-двух на шеренгу кольчуги, которые так и вовсе почти не спасали от удара пикой. Немцы же из первых рядов почти все могли похвастаться кирасами, отчего нашим солдатам приходилось совсем уж солоно. И уже никакие окрики и мат осипших офицеров не могли остановить рассыпающуюся баталию солдат нового строя.

Я не винил никого. Ни умиравших сейчас под немецкими пиками, ни тех, кто бросал оружие и пытался сбежать, ни пытающихся остановить их офицеров, которые делали просто невозможное. Но они не могли совершить чуда. Баталия разваливалась на глазах.

Признаться, я ждал этого куда раньше. Не рассчитывал на то, что солдаты нового строя в первом же полевом бою справятся с опытными немцами. Однако они простояли куда дольше чем я мог даже мечтать. И теперь осталось дождаться атаки гусар. А она должна быть. Обязательно! Не сможет удержаться Якуб Потоцкий, не пропустит такую шикарную возможность одним ударом рассеять весь фланг, открывая немцами дорогу практически в тыл баталиям Делагарди. И гусары не подвели!

Во вражеском стане запели рожки, и сотня крылатых гусар начали медленный разбег, чтобы зайти во фланг рассыпающейся баталии. Всё верно. Они легко сомнут и рассеют стрельцов, даже прикрытых рогатками. Те вовсе боя не примут, поспешат в лагерь, под более серьёзную защиту. Тогда гусарам никто не помешает обрушиться на фланг и без того рассыпающейся баталии солдат нового строя, смять, растоптать конями, нанизать на копья. Всё как они любят.

– Коня мне, – велел я и обернулся к Хованскому. – Ты, Бал, снова в стане остаёшься, проследи, чтобы Валуев с Паулиновым всё проделали как надо. Ну и ежели что, сам знаешь.

Я оставлял в лагере опытного военачальника Хованского, потому что только у него достанет авторитета и местнического ранга, чтобы принять командование в том случае, если со мной что-то случится в бою.

Мне подвели злющего гусарского аргамака, прежде принадлежавшего Зборовскому. Я с конём справился, хотя и не был уверен в своих силах до конца. Однако надо показывать себя, а потому придётся рисковать. Снова и снова. Время такое, за слабаком или просто осторожным человеком не пойдут. И перед глазами у меня пример моего царственного дядюшки, который, несмотря на весьма активные действия во время свержения первого самозванца, после начал юлить и пытаться угодить всем и сразу. А потому царём оказался слабым, и потерял доверие даже ближайших союзников, вроде обласканного рязанского воеводы Ляпунова. С ним остаются только братья, которые понимают, что сама жизнь их зависит от наличия на троне царя Василия и никого другого. Включая, собственно говоря, и меня.

– Дворянство! – выкрикнул я, доставая палаш – такой же трофей Клушинской битвы, как и аргамак, на котором я сидел. – Шагом, гусарам наперерез, пошли!

И две сотни детей боярских последовали за мной. Ещё сотня рейтар ударят с другого фланга. Надеюсь, трёхкратного преимущества над врагом на хватит. Очень надеюсь!

Первыми на гусар налетели рейтары, дав слитный залп из пистолетов почти в упор. Ляхи ощетинились копьями, пустили коней в галоп. Потоцкий как будто и не знал о таком же точно манёвре в Клушинской битве. Они купились на один и тот же трюк. Дважды. В такую удачу поверить было сложно, если бы я не видел этого своими глазами.

Гусары пустили коней в галоп, догоняя отчаянно удиравших, не принявших боя рейтар. И подставили нам фланг для атаки.

– Дворянство! – едва не срывая глотку, заорал я, вскинув палаш над головой. – Галопом! Вперёд!

Со мной были только прошедшие кошмар трёх конных атак под Клушином. Их едва набралась две сотни, слишком уж велики были потери в тот день. Среди них и Граня Бутурлин, скакавший со мной стремя в стремя. С другой стороны прикрывал верный Зенбулатов, смотревшийся рядом со мной комично. Сам невысокий и конёк его татарский тоже невысок, как будто карла для смеху на собаке рядом с богатырём скачет. Ну или Соловей-разбойник, ведь очень уж лихо Зенбулатов свистеть умеет, что и продемонстрировал только что, выдав трель на зависть Одихмантьеву сыну. А вот старший родич Грани Михаил с перешедшими ко мне от самозванца дворянами, нужен в другом месте.

И тут кто-то из моих людей, прошедших Клушино вспоминает боевой клич, который я невольно пустил по войску.

– Руби их в песи! – И ему тут же отвечают. – Вали в хуззары!

И с этим боевым кличем мы врезались во фланг гусарами.

Они не успели развернуться, от их копий не было никакого толку во враз образовавшейся тесноте. Гусары отшвыривали их, выхватывали сабли и концежи. Рейтары как можно скорее остановили коней и почти сразу присоединились к нам. Я услышал, как сквозь привычные русские крики и «Руби их в песи!» прорывается «Hakkaa päälle!». Шведы не оставили нас, да и французские с английскими наёмные кавалеристы – тоже.

В иных обстоятельствах сотня гусар могла бы сломить и трёхкратно превосходящего врага. Вот только они сами создали себе такие условия, где едва ли все их преимущества сошли на нет.

Мы рубились отчаянно, но недолго. Я даже как следует палашом поработать не успел. Обменялся с каким-то гусаром парой ударов, прежде чем его достал Зенбулатов. Низкорослая татарская лошадка его отличалась удивительным бесстрашием и никогда не отступала при виде здоровенных польских аргамаков. Ещё один гусар был без шлема, лишь в шапке, и это решило ему судьбу. Кажется, я его одного в тот день достать и сумел. Клинок палаша легко отбил в сторону гусарский концеж, а следом я обрушил на его голову могучий удар, разрубив её почти до челюсти. Гусар свалился с седла, а передо мной показалось новое перекошенное лицо, почти скрытое наносником шлема. И снова звенит сталь, снова мы обмениваемся ударами, но это достал как из-под земли выскочивший Делавиль. Французский рейтар ловко орудует тяжёлой шпагой, как кажется не лучшим оружием для конного боя. Но в умелых руках опытного бойца оно ничуть не хуже моего тяжёлого палаша или гусарского концежа.

У меня появилось время поглядеть по сторонам. Конная схватка почти окончена. Почти все гусары перебиты или отступают к своему лагерю. Сопротивляются лишь те, кому отступление не светит, приходится драться до последнего, не из-за знаменитого шляхетского гонора, а просто чтобы продать жизнь подороже. Этих добьют или полонят, о них можно не думать. Сейчас надо развивать атаку покуда ляхи не опомнились.

– Делавиль! – выкрикнул я, надеясь, что командир рейтар рядом. – Делавиль, ко мне!

Он появился почти сразу, как и во время схватки, как будто из-под земли вырос вместе с конём, доспехом и окровавленной шпагой.

– Собирай рейтар и размягчите немцев Вейера, – велел ему я. Он и сам знал, ждал только команды. – Хаккапелиты пускай тем же займутся. А как немцы посыпятся, лагеря Потоцких ваши.

Он кивнул в ответ и умчался собирать людей. Чем скорее он сумеет поддержать нашу наёмную пехоту против вражеской, тем скорее его люди вместе с финнами доберутся до богатых лагерей братьев Потоцких.

Ну а нам надо взять стан Дорогостайского. Тоже отличный приз.

– Дворянство! – вскинул я окровавленный палаш. – На стан Дорогостайского, рысью! Пошли!

И мы ринулись прямо на не особенно укреплённый почти пустой ляшский осадный стан.

Пока сражение шло по моему замыслу, и от этого становилось страшновато. Слишком уж легко нам всё сегодня удаётся.

* * *

Над бывшим лагерем предателей-запорожцев теперь реяло одно знамя вместо нескольких. Стяг московитского царя с широким малиновым кантом с золотыми квадратами по углам и многочисленными фигурами и Девой Марией с младенцем Иисусом на коленях. Никаких казачьих знамён над ним больше не было.

– Хвалибог, – обратился к командиру панцирных казаков гетман Жолкевский, – бери две сотни своих парней, и проверьте московитский лагерь.

Кидаться всей силой разом он не собирался – глупо это. Нового поражения ему король не простит. Если его снова побьют, то о булаве польного гетмана он может позабыть. А потому действовать пришлось осторожнее нежели он привык. Особенно при таком преимуществе в кавалерии.

Поэтому гусарские хоругви и большая часть панцирных казаков выстроились в виду лагеря московитов и стен Смоленска. Из города по ним постреливали, однако ни одно ядро не долетело и десяти футов до крайних всадников, даже пропрыгав ещё парочку, оно остановилось далеко от ближайших конских ног. За месяцы осады поляки давно знали предельную дальность стрельбы смоленских пушек.

Две сотни панцирников выдвинулось к московитскому лагерю бодрой рысью. На полпути их встретили выстрелами из пушек и пищалей. Палили густо, так что передний фас вражеского стана заволокло пороховым дымом. И оттуда продолжали лететь ядра и пули. Одновременно оживились канониры на стенах Смоленска, принялись палить куда чаще, нервируя людей и коней.

– Заперлись в стане, – доложил вернувшийся из разведки Хвалибог, – и выходить не собираются. Стан укреплён, но растащить возы можно, сцепить их не успели ещё. Плетни стоять непрочно, конь грудью повалит.

– Тогда, панове, – поднял булаву Жолкевский, – с богом!

И лучшая кавалерия в мире сорвалась в атаку. Сперва шагом, легко удерживая строй, после перейдя на размашистую рысь, которой ряды всадников проскочат самый опасный участок, где на них обрушатся московитские ядра и пули, и лишь перед носом у врага они пустят коней в галоп, чтобы смести ненадёжные укрепления московитов и устроить внутри настоящую резню. Гусары и панцирники жаждали отмщения за позор Клушина, за отступление после едва ли не победы. Но сегодня они расквитаются с московитами за всё. Сегодня копья и концежи с саблями напьются крови допьяна.

Кони и правда легко валили грудью плетни. Гусары и панцирные казаки ворвались в лагерь. Окрылённые тем как легко удалось проскочить через шквал из пуль с ядрами, что обрушили на них московиты, они были готовы насаживать на пики и рубить всякого, кто попадётся им на пути.

Вот только внутри их ждали не вставшие плечом к плечу московиты, но пустота… Совершенная пустота, как будто вражеский лагерь изнутри никто не защищал. Но это не так, ведь по ним только что палили из пушек и пищалей.

– Что за напасть? – удивился князь Януш Порыцкий. – Куда подевались эти московиты?

– Может их черти в ад утащили? – предположил один из его товарищей.

Другой же велел пахолику спешиться и проверить пушки. Парочка как раз стояла рядом с тем местом, где в лагерь прорвалась хоругвь Порыцкого.

– Ещё тёплые, – ответил тот, прикладывая ладонь к казённику ближайшей. – Да вот и пальник валяется от неё, фитиль ещё тлеет.

Он поднял с примятой травы брошенный московитскими пушкарями пальник с ещё и в самом деле тлеющим фитилём.

– Куда ж их черти взяли? – спросил Порыцкий.

– Бегут! – донеслось до него снаружи лагеря. – К лодкам бегут, собаки московские!

Две панцирных хоругви обошли лагерь с флангов – на всякий случай, вдруг московиты приготовили для них неприятный сюрприз. К примеру пару сотен детей боярских, которым внутри места нет, а вот снаружи они легко могут ударить в тыл втянувшимся уже в драку гусарам. И сюрприз был, но вовсе не такой, как мог подумать Жолкевский.

– Вели хотя бы одного офицера притащить ко мне, – велел он гонцам, которых отправлял к панцирникам.

Нужно было понять, зачем московиты принялись ломать эту комедию со вторым лагерем. Предчувствия у гетмана были самые неприятные, и они не просто подтвердились. Нет. Ни о чём таком, что задумали и воплотили московиты, он и не подумать не мог.

Первое же ядро снесло голову товарищу из хоругви Порыцкого, который предположил, что московитов черти в ад утащили. Второе переломало ноги коню самого ротмистра, и тот весьма неизящно повалился на землю. Опытный наездник Порыцкий даже в доспехе успел откатиться в сторону, не попав под собственного умирающего скакуна. Но это его не спасло. Третье ядро ударилось в землю всего в паре футов от него, отскочило и врезалось ему в грудь, мгновенно переломав едва ли не все кости. Обратно на траву он падал уже мёртвым.