Текст книги ""Фантастика 2026-62". Компиляция. Книги 1-21 (СИ)"

Автор книги: А. Таннер

* * *

Слава Паулинов проверил наводку и сам поднёс пальник к отверстию. Жахнуло знатно. Пороха не жалели. Ядро ушло куда-то в бывший стан запорожцев, легко перелетев невысокие возы и плетни. Результата он видеть не мог, но главное, что ушло чисто, ничего лишнего не задев.

– А стрельцам да товарищам нашим как бы помочь, – прохрипел один из пушкарей у соседнего орудия. – Ведь рубят же их.

Покинувшие запорожский стан перед самой атакой пушкари и стрельцы бежали к загодя подготовленным лодкам. Но не успевали. Ляшские панцирники догоняли их и рубили с седла, почти безнаказанно. Стрельцы даже бердышей с собой не брали на тот берег – смысла нет. Отстреляются из стана – и дай Бог ноги. Тут лишний вес только мешать будет, пищаль бы не потерять. У пушкарей же и вовсе никакого оружия не было. Вот и бежали они, да только от конных не уйдёшь. И рубили их панцирники без пощады. Лишь кое-кого из десятников да сотенного голову утащить попытались. Но голова не дался. Выхватил пистолет, застрелил одного панцирника, схватился с другим на саблях. К нему подлетели сзади, попытались схватить. Он снова не дался, отбился, к самому берегу скатился, прыгнул к лодке, но пальнувший с седла казак попал-таки в него. Сотенный голова повалился ничком в воду и течение понесло его мёртвого или умирающего вниз.

– Там все охотники,[1] – ответил Паулинов, которого лично князь Скопин не пустил на тот берег, хотя он и вызывался сразу же, – знали, на что шли.

Почти на верную смерть, но говорить этого вслух Паулинов не стал.

Пушки расставили сразу как запорожцы покинули свой стан. На виду у уходящих сечевиков делать это не рискнули, те могли неправильно понять, а нарываться на драку с казаками князь-воевода не хотел. Под прикрытием огня со стен Смоленска орудия удалось пристрелять по стану, и теперь ляхи внутри оказались в настоящем огневом мешке. Идею подсказал сам князь Скопин, который, как оказалось, хоть немного, а понимал даже в пушкарском ремесле. Валуев с Паулиновым её подхватили и развили – всё же в этом деле они разбирались куда лучше нахватавшегося где-то по вершкам воеводы.

Ляхи рванули из стана назад и направо – в сторону батарей, стоявших на левом фланге позиций русского войска. Ими командовал Валуев, вынужденный ждать пока враги покинут стан, чтобы обрушить на них всю мощь своих пушек. Вырвавшимся ляхам пришлось туго. Они сбивались в тесные группы, по которым лупили пушки с другого берега Днепра. Ядра срывали всадников с сёдел, ломали ноги коням, порой убивали разом и всадника и скакуна. К самому берегу подбежали затинщики со своими длинными пищалями. Днепр защищал их лучше любого укрепления. Они принялись палить густо, почти не целясь, лишь бы внести ещё больше смуты в и без того расстроенные ряды врага.

В другую сторону ляхи из запорожского стана выйти не могли. Со стен Смоленска открыли настолько ураганный огонь, что даже сама мысль рвануть туда никому не приходила в голову. Лишь несколько самых отчаянных да панцирники, обходившие стан с того края, которым деваться было просто некуда, рискнули проскочить там. Повезло немногим.

[1] Т. е. пошедшие своей охотой, добровольцы

* * *

Жолкевский был в ярости. Ему учинили ещё худший разгром, чем под Клушином. Проклятье! Этот выскочка попросту перехитрил его. Московиты потеряли едва с десяток стрельцов с обслугой пушек – весьма низкая цена за цвет польского рыцарства, гибнущий прямо сейчас под ядрами, летящими с другого берега Днепра. И с этим ничего не поделать. Проклятье! Тысяча чертей! Он мог лишь приказать трубить отход, чтобы спасти хоть кого-то. И трубы запели печальный сигнал, отзывая гусар. Тех, кто сумел спастись.

Они уходили от запорожского стана ни с чем. Даже знамя кто-то из московитов успел сорвать, обмотать вокруг себя и удрать с ним на тот берег. И такого символического трофея Жолкевскому заполучить не удалось.

Теперь нужно привести в порядок отступившую армию и увести её обратно в лагерь, снова по широкой дуге обходя Смоленск. Проклятый, упорно сопротивляющийся город, который стоил королю всего московского похода.

Жолкевский сумел сделать почти невозможное. При помощи товарищей из собственной хоругви он навёл порядок среди рассыпающейся армии. Вернул в строй почти всех, кто мог ещё сражаться. И повёл разбитую армию обратно в лагерь, выслушивая по дороге доклады всё тех же товарищей о потерях среди гусар и панцирников. Доклады эти вводили его во всё более мрачное расположение духа. Менее чем за час сегодня он потерял больше гусар, чем при Клушино. Теперь точно можно попрощаться с булавой польного гетмана – никто, и особенно король, не оценит его заслуг при организации отступления. Хорошо ещё, что план атаки предложил не он, а Вейер, и стало быть вины на пуцком старосте больше, нежели на гетмане. Да только не станет король разбираться – он начнёт карать.

С такими тяжкими мыслями вёл гетман Жолкевский разбитые хоругви обратно в лагерь. Он не знал, что вскоре ему предстоит ещё одно испытание, потому за отступающими поляками из недальнего леса следили несколько сотен глаз.

– Крепко им досталось, – опуская руку, из-под которой разглядывал отступающих ляхов, проговорил Михаил Бутурлин. – Самое время по ним вдарить.

– Крепко-то крепко, – с сомнением произнёс Захарий Лапунов, – да только в полном порядке отходят. Вдарить можно, – он почесал бороду, – да как бы самим не досталось на орехи. Нас не боле чем ляхов будет.

– Князь приказ дал, – настаивал Бутурлин. – Мы для того на этом берегу остались, чтобы как побитое ляшское воинство мимо нас пройдёт, вдарить по нему.

– Скопина здесь нет, – рыкнул на него Ляпунов. – Тебе надо, ты и вдаряй по ляхам, а мы тут постоим. Мне князь Скопин не указ, меня брат поставил старшим над рязанскими людьми и наказ дал без толку людей не класть.

Бутурлину оставалось только зубами скрипеть от злости. Замысел воеводы шёл прахом из-за своеволия рязанского воеводы. Брат Прокопия Ляпунова не желал воевать по чьей-то указке и лезть на рожон. Оно и понятно. Даже потрёпанная из пушек ляшская кавалерия, а особенно гусария всё равно страшна. Но драться с ними надо, не бегать же от них, словно зайцам. И всё же Ляпунов рисковать не спешил, и это ставило крест на всём плане сражения. Если всадники Жолкевского уйдут в свой стан, снять осаду со Смоленска в ближайшие дни не получится. Придётся выдумывать что-то новое, а это время, которого вечно не хватает.

– Князь Скопин тебе может и не указ, – подъехал к ним поближе Иван Шуйский, – а брат мой?

Он глянул прямо в глаза Ляпунову, и тот опустил взгляд.

– Я тут за царя, – продолжил князь Пуговка, – и от имени его велю тебе и рязанским людям бить ляха вместе с калужским дворянством ляхов. Прямо сейчас.

– Эк ты завернул, Иван Иваныч, – усмехнулся в усы Ляпунов, – калужское дворянство…

Отряд Михаила Бутурлина, состоявший в основном из перемётчиков от калужского царька, стоял отдельно от рязанских дворян Ляпунова. Вроде и вместе, но друг с другом не общаются, да и взгляды кидают не самые тёплые. Правда, и те и другие не особо любили детей боярских, что были при князе Скопине. Очень уж те заносились, а ведь всего лишь отбиться сумели от ляхов, невелика победа. Вот только для дружбы между вчерашними дворянами на службе у самозванца и рязанцами, которые были вроде как сами по себе, несмотря на всю ласку царёву в отношении их воеводы Прокопия Ляпунова, этого оказалось маловато.

– Дворянство! – выкрикнул Захарий Ляпунов. – Сабли вон! За мной! Руби ляхов!

Михаил Бутурлин со своими людьми не отстал от него.

Два отряда детей боярских обрушились на середину отступающих длинной колонной ляшских всадников. Рассылать разъезды Жолкевский не стал, считая, что королевская армия давно и прочно контролирует округу, а конницы у князя Скопина не достанет для того, чтобы перебить конные заставы или хотя бы пробить брешь в блокаде Смоленска с юга. Если о тех, кого привёл под Дорогобуж Бутурлин, гетману было известно, то рязанское дворянство прибыло едва ли не накануне атаки, и насчёт него он оказался в полном неведении. Отчасти на этом строился замысел князя Скопина.

Дворянская конница врезалась прямо в середину длинной колонны отступающих ляхов. Лихим наскоком смяла не ожидавших ничего подобного гусар. Началась жестокая конная рукопашная. Кони гарцевали и кусались. Всадники отчаянно рубили друг друга, лишь бы скорее нанести удар, выбить из седла, и тут же сцепиться с новым врагом. Концежи и сабли звенели, со все стороны летели искры. Панцирников смяли и рассеяли очень быстро. Их хоругви понесли наибольший урон от пушек – они ведь находились ближе всего к берегу Днепра. С гусарами, конечно, так не вышло. Отлично обученные всадники стремительно сплотились вокруг знамён. Запела медь сигнальных труб. И разъярённые недавним поражением, когда они даже сабли в дело не пустили, гусары обрушили весь свой гнев на поместную конницу.

– Уходим! – тут же скомандовал Ляпунов, и снова Бутурлин не отстал от него.

Принимать бой с гусарией дураков нет. Князь Скопин на чудо не рассчитывал, и велел сразу же как враг придёт в себя после внезапной атаки, тут же уходить обратно в лес. Туда гусары не сунутся, а с панцирными казаками поместная конница сумеет справиться.

И дети боярские, не принимая боя, рванули к спасительному лесу. Однако никто и не думал преследовать их. Кое-кто из гусар выпалил в спину из пистолета, кто-то даже попал. Но стреляли, чтобы злобу за дерзкое нападение сорвать.

– Собраться к знамёнам! – командовал охрипший Жолкевский. – Стройся по походному ордеру! Хвалибога ко мне!

– Убит пан ротмистр, – доложил гетману подъехавший товарищ панцирной хоругви. – Его из пушки ядром на берегу ещё убило.

– Кто командует панцирниками? – спросил у него гетман.

– Да почитай никто, – пожал плечами тот. – Пан ротмистр Сподзяковский отъехал с боя, сильно ранило его там же из гаковницы. Теперь панцирниками никто и не командует.

– Тогда ты за хорунжего будешь, – не спросив имени, велел Жолкевский. – Набери тех, у кого кони посвежей и отправь в разъезды. Проспали московитов один раз, второго не будет.

– Слушаюсь, пан гетман, – внезапно произведённый в хорунжие панцирник поспешил выполнить приказ.

Правда сам Жолкевский не был уверен, что московиты решатся снова ударить. Слишком уж нагло с их стороны. Да и без неожиданности они сами потеряют больше, чем нанесут его армии. А их теперь будут ждать едва ли не с нетерпением. Сабли с концежами крови не напились. Однако разъезды пустить надо, да и двигаться стоит побыстрее – кони выдержат, им сегодня в бой не ходить. Да и о том, что делают на его фланге московиты гетману знать очень хотелось.

В то время, когда Жолкевский приводил в порядок армию после дерзкого нападения поместной конницы, командиры её снова спорили, выполнять им приказ князя или нет.

– Надо сделать это, – настаивал Бутурлин. – Ежели получится взять его, так и войне конец. Да и выкуп получим царский.

– Выкуп вон кто получит, – указал на молчавшего до поры князя Ивана более осторожный Ляпунов. – Нам ни полушки не перепадёт, как обычно. Местом не вышли. А кровь-то лить нам!

– Но трофеи-то наши будут, – напомнил Бутурлин.

– Это если ноги унесём, – отрезал Ляпунов. – Ляхи и так на нас злы, а уж коли дерзнём на короля из руку поднять, нам и вовсе голов не сносить. Дурная затея это, вот что я вам скажу.

Князь не приказывал им идти к осадному стану польского короля и попытаться взять его. Просто предложил подумать об этом. В глубоком тылу Жигимонт чувствует себя в безопасности, но с ним вряд ли осталось так уж много солдат. Лишь драбанты. Армия либо с Жолкевским, либо на другом берегу дерётся. Это была бы дерзость необыкновенная, куда сильнее нежели атака на отступающих. А если удастся захватить в плен самого Жигимонта, так войну можно считать выигранной.

– Надо рискнуть, – всё же вмешался князь Иван Шуйский. – Пройдём дорогой на Красный, а оттуда лесом до самого жигимонтова стана.

– Это ты как царёв брат нам говоришь? – тут же прищурился, глядя ему в глаза, Ляпунов.

– Как князь Иван-Пуговка, – усмехнулся тот в ответ. – Очень уж хочется Жигимонта в полон взять. Скопин вон скольких под Клушином полонил, а мы его переплюнем, коли самого короля захватим.

Взять в этом верх над воеводой Ляпунову отчаянно хотелось. Благодаря этому, даже не получив и полушки из выкупа за польского короля, он выйдет из тени старшего брата. Тогда уж он будет на Захария тень отбрасывать.

– А и пошли! – махнул он рукой. – Дворянство, рысью!

И дети боярские из Рязани, а за ними и калужские дворяне, прежде служившие самозванцу, пустили коней убористой рысью. Иначе по лесу не пройти, кони ноги переломают. Двинулись к реке Чуриловке, чтобы за ней выйти перекрестку дорог, ведущих на Красный и Мстиславль, а после, обходя стан Сапеги, к находящемуся в глубоком тылу королевскому.

– Ушли? – переспросил Жолкевский товарища панцирной хоругви, который теперь стал командиром всех панцирных казаков. – Вот просто взяли и ушли?

– Скорой рысью, – добавил тот, – насколько это по лесу возможно. Дорожки там кое-какие есть, так что пройдут.

– И двинулись на запад, – Жолкевский говорил как будто сам с собой, однако панцирный товарищ нашёл нужным ответить.

– На запад, – сказал он, – скорее всего к развилке дорог, что ведут на Мстиславль и Красный.

– На запад, – повторил Жолкевский, и тут же вырвался из задумчивости. – Балабана ко мне!

Пахолик тут же рванул в сторону хоругви гетманова племянника и вскоре они вернулись вдвоём с Александром Балабаном, старостой теребовльским.

– Бери своих людей какие посвежей и гусар Млынского, тоже самых свежих, – велел племяннику Жолкевский, – и скорым маршем отправляйся к королевскому стану.

– Думаете, московиты дерзнут поднять руку на короля? – удивился тот.

– Это дикари, Александр, – ответил Жолкевский. – Для них нет ничего святого в августейшей особе, ты же знаешь. Им плевать на цивилизованные методы ведения войны.

Александр Балабан поспешил собрать людей, передав оставшихся Млынскому, и вскоре отряд из почти сотни гусар двух отборных хоругвей гетманского полка поспешили к королевскому лагерю. Жолкевский решил, даже если он ошибается, то ничего дурного не будет в том, чтобы отправить гусар к королю. Ну а коли окажется прав, это хоть как-то поправит его почти безнадёжное положение.

Балабан отчаянно гнал коней, и всё равно отряд детей боярских примчался к королевскому лагерю намного раньше.

– Крепко же они короля своего стерегут, – заметил Ляпунов, снова начавший сомневаться в их затее.

На воротах осадного стана стояла пара крепких драбантов с алебардами в руках. Эти не казались совсем уж парадными солдатиками, и явно могли постоять за себя. Сам стан был обнесён высоким тыном, за которым ничего не видно.

– Надо на прорыв идти, – предложил Бутурлин. – Ворвёмся, порубим там всех, кого сможем, короля в полон – и ходу! За Днепром не достанут, там князь уже добивает ляхов.

Дымы над осадными станами с того берега Днепра были хорошо видны даже отсюда. Сражение там явно закончилось, и теперь дело дошло до любимой части всякого солдата. Грабежа обозов.

– Дворянство! – взмахнул саблей Ляпунов. – Вперёд!

И дети боярские обоих отрядов бросились в атаку. Драбантов просто смели, изрубив прежде чем они успели своими алебардами взмахнуть. Как бы ты ни был хорош, а против стольких врагов шансов у тебя нет. Ворота вышибли, засов с той стороны положить не успели, и дети боярские ворвались прямиком в королевский осадный стан.

– Бей! Круши! – выкрикнул Ляпунов. – Руби их, православные!

Однако сам он вместе с отборным отрядом детей боярских поспешил прямиком к королевскому домику. Настоящая добыча ждала его там. И конечно же Бутурлин со своими присными, да и князь Иван Шуйский от него не сильно отстали. В королевском стане, само собой, есть чем поживиться, но пока большая часть ворвавшихся дворян создают суету, нужно успеть прихватить самое ценное. Жигимонта Польского.

Но на пути их встали королевские драбанты. Лучшие воины Речи Посполитой (правда, почти все они были шведами, потому что соотечественникам Сигизмунд Ваза доверял больше чем собственным подданным) встали стеной перед королевским домиком. Сперва на налетевших детей боярских обрушился слитный залп десятка мушкетов и пары офицерских пистолетов. Пули выбивали всадников из сёдел, на таком убойном расстоянии от них спасал и самый крепкий юшман. Кираса ещё могла бы, да только не было их у всадников поместной конницы. И всё же залп не остановил их, и дети боярские во главе с Ляпуновым, Бутурлиным и Иваном Шуйским налетели на строй. В дело пошли алебарды. Пара офицеров предпочли отступить – их шпагам сейчас нет работы. А вот когда большинство московитов спешатся, сами или же будут спешены солдатами, тогда можно вмешаться.

Драбантов рубили в седла, однако те ловко орудовали алебардами, сумели стащить на землю Захария Ляпунова. Подскочивший Михаил Бутурлин закрыл того своим конём, принялся с удвоенной силой и яростью рубить драбантов, однако и сам вскоре оказался спешен. Его зацепили крючья сразу двух алебард и стащили с седла. Князь Иван предусмотрительно держался подальше от свейских ляхов, предпочитая командовать из второго-третьего ряда. Вперёд сам лезть он не любил.

Когда на земле оказались воеводы закипел уже настоящий съёмный бой. Многие из детей боярских сами спешивались, чтобы с саблей в руке помочь командирам. Против сплочённого строя опытных солдат с алебардами их лихого наскока оказалось мало, вот только дворян было куда больше и они брали не уменьем так числом. Навалились как говорится всем миром, да и саблями дети боярские владели отлично, по крайней мере те, кого воеводы взяли с собой на штурм королевского домика. В съёмном бою, накоротке, если не забоишься жуткого топора с пиковиной, сидящего на длинном ратовище, можно прорваться вперёд, туда, где не достанут, и самому рубануть саблей. По пальцам или по ногам или ткнуть в живот под нижний край кирасы. Можно и по лицу угостить, накоротке шлем без личины или хотя бы наносника не спасёт. Главное, не бояться, рваться вперёд. Перехватить ратовище левой рукой и рубить саблей пока враг замешкался хотя бы и на миг. Для этого надо быть бесстрашным лихим рубакой, а таких не столь уж много на Господнем свете. Но именно таких взяли с собой Бутурлин с Ляпуновым, да и сами они лихостью своим людям не уступали.

Сигизмунд же смотрел на разворачивающееся у самых дверей его домика сражение со всё возрастающим страхом, который постепенно переходил в отчаяние. Пару раз эти варвары пытались лезть в узкие окошки домика, перебили в них все стёкла. Однако кавалер Новодворский, даром что уже немолод, а всё же сумел оборонить своего короля. Он застрелил первого лезущего в окно московита из пистолета, разнеся ему голову. Тот так и остался висеть в полувыбитом проёме, перегородив его своим трупом. Ещё паре он тяжёлой шпагой отрубил пальцы, а одному даже руку по локоть отсёк мастерским ударом. Это навсегда отбило у московитов охоту лезть в окна. Одного Новодворского для этого оказалось достаточно.

Вот только его не хватит, когда они перебьют драбантов и высадят дверь. А в том, что это случится скоро, король не сомневался.

Судьбу схватки в королевском лагере решили в итоге не лихие рубаки, но князь Иван Пуговка. Державшийся в задних рядах он первым заметил мчавшихся на выручку Сигизмунду гусар Балабана. И тут же поднял тревогу.

– Враг в тылу! – закричал он. – Сигнальте! Враг в тылу!

Рожки сигнальщиков запели, но было поздно. Подготовиться к атаке с тыла дети боярские не успели.

Гусары Балабана, несмотря на то, что помчались на выручку королевскому лагерю позже, нежели туда отравились московитские дворяне, наверстали упущенное пройдя почти по прямой. Им не было нужды огибать лагерь Сапеги, наоборот, Балабан послал туда пахолика, сообщив о возможной угрозе самому королю. Великий канцлер литовский отправил на помощь Балабану всех оставшихся в его лагере гусар общим числом в полсотни.

И вот теперь сто пятьдесят крылатых гусар обрушили свой гнев на московитов, разорявших королевский осадный стан. Пик не брали, ударили сразу в сабли и концежи, но и этого вполне хватило московитским дворянам. Рассеявшиеся по лагерю в поисках лёгкой добычи, добивающие королевских драбантов они слишком поздно заметили врага. И теперь платили за это по самой высокой цене. Жестокая конная рубка завертелась в осадном стане. Некуда было бежать московитским дворянам от ярости гусарии, и они валились наземь, залитые кровью. Их кольчуги плохо спасали от сабель и особенно концежей.

Но русских не стоит списывать со счетов пока не перебил всех. Дети боярские сумели сплотиться и дали отпор гусарами. Дворян было всё же куда больше, и как бы ни были хороши поляки, но и русские им не во всём уступали. Особенно, когда численное преимущество было не на стороне ляхов. Да и столь любимый гусарами таранный удар они не могли провести, места нет. Приходилось рубиться практически не месте, крутясь в седле, а это куда лучше выходило у поместных всадников, не обременённых в отличие от гусар тяжёлой бронёй. Ну а в искусстве конного фехтования русские дворяне ляхам ничуть не уступали, а когда и посильнее были.

– Из стана! – надрывал глотку Иван Шуйский. – Из стана все! На прорыв!

И он сам первым пошёл прорываться прочь. Воеводой он был не самым опытным, но понял, что захватить короля не выйдет. Надо спасать поместную конницу, пока к ляхам не подошло подкрепление. Сейчас против обоих отрядов – калужского и рязанского – всего полторы сотни гусар, а когда их станет больше, русских просто перебьют.

Иван отчаянно рубился с гусарами, раздавая удары направо и налево. Ему в полон попадать никак нельзя. Ляпунов с Бутурлиным хоть и воеводы, да не настолько ценны как младший брат царя. Поэтому князь Иван дрался с мужеством обречённого, заранее решив если совсем туго станет просто убить себя. Хоть и грех это, да только лучше так, чем к ляхам в полон. Наверное, именно это обречённое мужество Ивана Шуйского-Пуговки и позволило собравшимся вместе и последовавшим за ним поместным всадникам обоих отрядов прорваться через гусарский заслон.

Дети боярские ринулись прочь из лагеря на запад вниз по течению Днепра. Многие после не вернутся в войско князя Скопина, предпочтя вольницу службе, однако князю Ивану удастся привести с собой большую часть обоих отрядов поместной конницы. Да и дезертиры после станут возвращаться, ссылаясь на то, что заплутали да уходили от ляшских разъездов. Их лжи не поверят, однако закроют на неё глаза. Слабости всякий поддаться может, а вот силу в себе найти и вернуться в строй – уже нет. Да и мало было в русском войске конницы, чтобы казнить таких вот опомнившихся.

А вот воеводам Ляпунову и Бутурлину пришлось туго. Спешенные они со своими людьми только что дрались с последними драбантами на самом пороге королевского домика, и вот уже они окружены конными гусарами, на них нацелены пистолеты и концежи. Сражаться смысла нет, и оба воеводы бросили сабли, как и их люди.

Вот тут-то король вышел из домика в сопровождении кавалера Новодворского. Московитов к тому времени уже разоружили и поставили перед его величеством на колени, заставив пригнуть головы к самой земле.

– Так вам, татарским детям, удобнее, – усмехнулся король. – Этих, – махнул он рукой в сторону простых дворян, – повесить так чтобы видно было со стен города. Они не заслужили смерти от меча или пули, верёвка вот лучшее, что они заслужили. – Он помолчал, давая своим подданным оценить слова, и продолжил: – А воевод… – снова замолчал в притворной задумчивости. – У нас ведь остались колы, подготовленные для запорожцев? Они лучше всего подойдут им.

Понимавшие всё, что говорил Сигизмунд, воеводы только зубами скрипели с досады. Лучше уж смерть в бою, чем позорная – на колу.

– Вешайте нынче же, – распорядился король, – а колы готовьте на завтра. С самого утра начнём supplicium ultimum.[1]

Оставшись доволен собой Сигизмунд вернулся в свой домик, немедленно приказав слугам привести его в порядок и убрать труп из окна.

[1] Смертную казнь (лат.)