Текст книги ""Фантастика 2026-62". Компиляция. Книги 1-21 (СИ)"

Автор книги: А. Таннер

Спасли его правда не воды реки, а татары. Собравшись по приказу Кантемира они обстреляли из луков оторвавшихся от главных сил гусар. Те не стали кидаться в атаку, понимая, что от случайной стрелы можно и самому раны получить и коня повредить. А получится ли захватить знатных пленников, ещё неизвестно. Рисковать зазря Балабан не хотел и велел гусарам возвращаться, добивать тех татар, что ещё не успели к реке уйти.

Пахолики подобрали Сапегу, который лежал у них на руках ни жив ни мёртв и поспешили отвезти его в лагерь – к лучшим врачам.

Князь Иван-Пуговка вместе с мурзой Кан-Темиром убрались за реку Нару и поспешили вместе с остатками кошуна к Серпухову. Со скорбной вестью о поражении.

Утром, когда они сменили коней на свежих, Кантемир-мурза остановил князя Ивана, прежде чем тот забрался в седло. Иван поразился тому, что отряд татар, сбежавших из-под жигимонтова стана на Наре, быстро прирастал новыми людьми. А те вели с собой заводных коней, кто по одному, кто по два, а кто поболе. Брали их у убитых товарищей и врагов, иные же сумели-таки из ляшского табуна свести конька-другого. Тех выдавали отсутствие сёдел и упряжи.

– Не езди со мной к Джанибеку-Гераю, Иван-бей, – сказал Кан-Темир князю Ивану. – Он возьмёт тебя в полон и угонит в Крым. Там ты будешь жить аманатом,[1] покуда держится власть твоего старшего брата. Но как станешь не нужен…

Он замолчал. Некоторые вещи нет необходимости проговаривать вслух. Их понимали и без слов.

– Благодарю тебя, Кантемир-мурза, – ответил ему князь Иван. – Я и мои люди возьмём по паре коней и я поеду к брату на Москву. Донесу весть о поражении.

– Джанибек-Герай не станет больше служить ему, – добавил Кан-Темир, поморщившийся от того, что Иван назвал его на урусский манер, но ничего ему не сказал по этому поводу. – Он уведёт свою орду обратно в Крым. По пути возьмёт всё, что сможет. Думаю, сейчас он пишет твоему брату, что уходит.

Причин Кан-Темир объяснять не стал, но князь Иван не сомневался в его словах. Бой сделал их его не родичами, то уж точно заставил обоих уважать друг друга. А уж то, что князь Иван сумел выбить из седла того безумного гусара, что рвался следом за ними и вёл своих людей, поставило его на одну ступень с самыми могучими багатурами, о которых до сих пор поют песни в жаркой Крымской степи.

– Жаль, он не отправился с нами, – посетовал напоследок князь Иван, глядя как выборные дворяне его споро седлают свежих коней. Кан-Темир отдал Ивану и его людям лучших скакунов из захваченных в ляшском табуне. Самых свежих и сильных. – Тогда мы взяли бы Жигимонта.

– С целым туменом, – кивнул Кан-Темир, – эта жалкая горстка гусар не справилась бы. Но Аллаху угодно было рассудить иначе. И пускай Он больше не пересечёт наши дороги, – пожелал на прощание Кан-Темир.

Он уважал урусского бея и не хотел скрестить с ним сабли. Ведь в следующий раз, когда их дороги пересекутся по воле всемогущего Аллаха, они скорее всего будут врагами.

– Дай Бог, – кивнул в ответ князь Иван, – чтобы так оно и было.

На этом их дороги разошлись. Кан-Темир с увеличивающимся день ото дня войском возвращался к Серпухову, где уже готовил свою рать к возвращению к Крым Джанибек-Герай. Князь Иван Шуйский, прозванный Пуговка, повернул к Москве, чтобы донести до царя скорбную весть о поражении и скором уходе татар.

– Почему ты отпустил его? – спросил у Кан-Темира Джанибек-Герай. – Нам бы пригодится такой аманат.

Они сидели в его юрте, а вокруг люди убирали стан. Без спешки, но и не мешкая.

– Мы дрались плечом к плечу, – ответил Кан-Темир, – были как братья в бою. А когда уходили, Иван-бей может быть мне жизнь спас.

Он рассказал о бешенном гусаре, которого урусский князь выбил из седла выстрелом из пистолета.

– Вот потому ты, Кан-Темир, всего лишь мурза, – улыбнулся ему Джанибек-Герай. – Не быть тебе ханом, пока не поймёшь, братья лишь те, кто с тобой одной веры, кто делил хлеб и воду, соль и кровь. А урусы или ляхи или ещё кто – лишь пыль, к ним не стоит относиться, как братьям никогда. Они могут быть полезны, но как только избывают свою пользу, то лучше избавиться от них.

Кан-Темир лишь сделал глоток кумыса и ничего не ответил калге, хотя и мог бы. Да только ссориться с Джанибек-Гераем посреди его стана было бы верхом глупости, а уж дураком Кан-Темир не был.

– Завтра мы уйдём отсюда и двинемся в Крым, – добавил Джанибек-Герай, – пойдём быстро, не станем обременять себя ясырями и добром. Нам скоро лить кровь в Крыму, вырывая власть у жалкого выродка, недостойного носить имя Пророка.[2] Надо торопиться и нельзя обременять войско большим обозом и караваном ясырей. Возьмём своё в другой раз, мы ведь ещё вернёмся в эти земли.

Он как будто уговаривал самого себя, и потому Кан-Темир предпочитал помалкивать. Незачем вмешиваться в разговор всесильного калги, и возможно будущего хана с самим собой. Когда в нём будет нужда Джанибек-Герай сам обратится к своему мурзе.

Примерно тогда же князь Иван давал отчёт царю и брату Дмитрию в закрытых палатах, где совещались обыкновенно лишь они втроём.

– И потому, государь, – закончил он свой невесёлый рассказ, – нет у нас более войска, кроме Мишиного. Ему теперь Жигимонта останавливать. Устали, дескать, татары стоять и вернулись в Крым свой.

– Вот как ты царёву волю соблюл, братец, – тут же напустился на него Дмитрий. – Ушли татары в Крым, несмотря на все поминки наши щедрые.

– Вот так и соблюл, – кивнул князь Иван. – Уж получше тебя.

– Это с чего бы? – даже удивился Дмитрий, который считал себя правой рукой царя и самым полезным из его сановников.

– Да с того, – не выдержал Иван, – что я не обозе сидел под Смоленском, а с шаткими воеводами на Жолкевского, а после на самого Жигимонта ходил. На Жигимонта так дважды, второй раз с Кантемир-мурзой. Татарам плевать на все поминки, они не станут воевать за того, кого не уважают. Быть может, Михаил и смог бы с Джанибеком сладить, коли пришёл с нашими ратями, и тогда на Наре всё иначе обернуться могло. А он торчит под Можайском до сих пор смотра дожидается.

– Всё-то тебе Михаил да Михаил, – всплеснул руками Дмитрий, – нешто других воевод на Руси не осталось, один только наш Миша.

– Воеводы-то есть, – признал Иван, – да лучше него, видать, нету.

– Горе, – снова картинно всплеснул руками Дмитрий, – горе Руси святой, – он широко перекрестился, – раз остался у ней один защитник, Михайло Скопин.

– А может не горе? – спросил не у него, а глядя прямо в глаза царю и брату, князь Иван. – Может вовсе не горе это, государь?

Дмитрий снова попытался влезть, однако царь остановил его одним жестом. Всё же с каждым днём на московском престоле Василий всё больше становился царём, настоящим, пускай и не природным. Да только последний природный был Фёдор Иоаннович, богомольный государь, за которого правил Годунов. Вот уже и брата, ближайшего советника своего, к которому всегда прислушивался, осаживает единым жестом, ни слова не говоря.

– Смотру быть, – произнёс царь, – езжай к Михаилу, пускай готовит войска к новогодию[3]. Сразу после него и быть большому царёву смотру.

– А к вечерней службе Михаила пригласишь? – тут же задал вопрос Иван, развивая успех. – И на крестный ход?

Родственников на такие важные праздники, как новогодие было принято звать. Если не позовёшь, то сразу видно как ты к такому родственничку относишься.

– Возвращайся с ним к вечерней службе, – кивнул царь. – Вместе все отстоим службу и на крестный ход в первый день нового года выйдем. Надо народу показать, что Шуйские едины.

Он глянул на князя Дмитрия, ясно давая понять, что возражений не примет. Да тот и не пытался больше, понимая, что в этот раз уступил меньшому брату. Однако впредь он Пуговку недооценивать не станет, раз уж тот посмел голос против него поднять да ещё и за Михайлу Скопина стоит теперь. Отныне брат родной ему враг такой же как воевода Скопин и с ним поступать надобно, как с врагом.

С такими мыслями покинул Дмитрий особые палаты. Князь Иван же поспешил в Можайск с добрыми вестями для князя Скопина.

[1] Заложник

[2]Скорее всего, Джанибек-Герай говорит о своём сопернике за ханский престол Мехмет-Герае, который сбежал в Буджак и после смерти Селямет-Герая пытался захватить власть в Крыму, но вернувшийся из России Джанибек-Герая опередил его, не дав занять престол

[3] 1 сентября

Глава двадцать первая

Новый год

К тому, что в конце лета наступит новый год, я оказался как-то не готов. Когда в Можайск вернулся князь Иван и пригласил меня на службу и следовавший за ней крестный ход, которыми отмечалось начало года, я едва не спросил у него, не рано ли, до января-месяца ещё далеко. И всё же из школьного курса истории и одной песенки, которую слышал как-то, где вспоминали Петра Первого, который перенёс новый год на зиму, я помнил, что прежде он отмечался не первого января. Как оказалось первого сентября. Прямо как учебный год. Об этом я успел прочно забыть что со школы, что здесь.

– Государь велит тебе прибыть к нему в канун празднования новолетия, – прямо с порога заявил князь Иван, – дабы ты сопроводил его на всех торжествах.

– И на пиру? – машинально спросил я, чтобы потянуться время и не задать глупый вопрос насчёт зимы. Однако князь Иван понял его по-своему, и было с чего.

– И на пиру тоже, – кивнул он. – Но ежели сомневаешься в чём-то можешь после крестного хода вернуться в Можайск. Готовить войско к смотру.

– Неужто сам царь приедет? – удивился я, решив поскорее сменить скользкую тему. Вопрос про пир прозвучал едва ли не провокационно.

– Он обещал дать войску большой смотр, – кивнул князь Иван. – Вот только закончится тот может как походом, так и роспуском. Но сразу скажу, не распустит государь войско.

О поражении союзников-татар на реке Наре и их уходе в Крым я уже знал. Князь Иван по дороге в Москву, отправил ко мне в можайский лагерь одного из сопровождавших его выборных дворян с этой новостью. Теперь между объединённой армией Жигимонта и сторонников внезапно убитого калужского вора, вроде Заруцкого и Трубецким, стояло только моё войско. И стояло оно вовсе не там, где надо. А потому мне жизненно необходимо уговорить царя Василия дать мне возможность расположиться в Коломенском. Там мы дадим что называется последний и решительный бой ляхам и калужским ворам. Вот только как это сделать, у меня пока не было никаких идей.

Царь не доверяет мне. Я не настолько повязан с ним, чтобы после возможного его свержения расстаться с головой или оказаться насильно пострижен в монахи. Как бы я ни уверял его в своей верности, он не станет доверять мне полностью. Такова натура старого интригана. Сам готовый предать кого угодно ради собственных целей, не раз бывавший в опале и даже под смертным приговором дядюшка во всех видел подобных себе, меря остальных собственной меркой. И выходило, что окружают его исключительно потенциальные предатели, которые только и делают, что сговариваются между собой и с его врагами. А ведь если я хоть что-то помню из истории, то примерно так оно и было. Интриги при московском дворе плелись такие, что куда там старому деду в кепке с его игрой, реальную историю и настоящих людей никакому писателю не переплюнуть. То и дело я вспоминал словечко семибоярщина, вроде как сдавшая Москву полякам, вот только кто входил в неё, я не знал и память князя Скопина мне тут помочь никак не могла. Предателем и правда мог оказаться кто угодно.

Быть может, он не распустит войско. С уходом татар, которые и до того были не особенно надёжными союзниками, у царя Василия просто не осталось войска кроме моего. Вот только из-за этого он станет доверять мне ещё меньше. Почти уверен, убийство князя Скопина произошло если не с молчаливого согласия, то уж точно с ведома царя. Как бы ни ненавидел и ни боялся меня князь Дмитрий, а сам он такую подлость учинить не мог, нужно было заручиться хоть какой-то поддержкой от царственного брата. Поставить же войско в Коломенском, почти под самыми стенами Москвы царь мог посчитать слишком опасным для себя. Я ведь могу и войти в город, чтобы занять его. Оставшихся за стенами московских стрельцов да выборных дворян самого царя да брата его достанет лишь на оборону Кремля. И то ненадолго.

Я отчётливо понимал, что могу сам сесть на московский престол. Сил достанет. Вот только хочу ли? Нет, не хочу. Не хотел этого князь Скопин, не желаю и я. Мне бы с ролью воеводы разобраться, а уж страной править я попросту не готов. Я тут такого направлю, потомки за сто лет не расхлебают, наверное. Нет, даже думать об этом было неприятно и не хотелось совершенно.

А значит надо уговорить царя, и лучшей возможности чем новогодние праздники у меня не будет. Осталось только придумать как именно убедить его в моей верности, и вот тут-то не было совершенно никаких идей. И потому я для начала решил навестить маму с женой, тем более что новость, принесённая несколько недель назад Делагарди никак не укладывалась у меня в голове.

Я хотел своими глазами всё увидеть, услышать об этом от самой Александры, до этого как-то не мог поверить до конца. Не получалось просто, хоть ты тресни. В прежней жизни у меня не было ни жены ни детей, по крайней мере, я о детях ничего не знал, и потому мысль о том, что стану отцом, не желала укладываться голове. Наверное, до конца я в это поверю лишь взяв малыша или малышку на руки. Никак не раньше.

И всё равно я отчаянно хотел приехать в Москву, увидеть Александру и услышать от неё то, что говорил уже Делагарди. Генерал выдавал это за свои предположения, однако по тону я слышал, он уверен в своих словах, ничуть в них не сомневается. Но это ещё ничего не значит, даже в моё время мужчины в таких делах частенько понимали очень мало, а уж в семнадцатом веке так и подавно. Поэтому мне нужно подтверждение от самой Александры, ни от кого другого.

Меня отчаянно тяготило ожидание, ведь князь Иван чётко передал мне повеление царя. Я могу приехать в Москву не раньше кануна новогодия, и будет у меня времени с семьёй провести лишь несколько часов. Но и это роскошь, какую я не мог себе позволить в последнее время, благодаря постоянному наушничанью князя Дмитрия и его интригам. Чтобы хоть как-то унять это тяжкое чувство, я пропадал на плацу днями и ночами, глядя на то как шведские и немецкие офицеры вместе с воспитанными ими унтерами натаскивают всё больше пикинеров в мои пока ещё такие невеликие числом роты солдат нового строя. Именно они должны стать нашим козырем в последнем сражении с Жигимонтом и его воровскими союзниками, и от их тренировки и стойкости во многом будет зависеть исход этого сражения. И потому их гоняли с утра до позднего вечера, без пощады, доводя выполнение команд до автоматизма, чтобы в бою не думали о том с какой ноги пойти и как двигаться. С каждым днём у них получилось всё лучше, и вот уже в потешных баталиях с немецкими наёмниками, которые тоже были порой не прочь размяться, мои солдаты перестали проигрывать всех схватки. По крайней мере три из пяти-семи оставались за ними, что уже не так плохо.

О том же говорил мне и Таубе, уже вполне освоившийся в роли командира наёмников после гибели фон Тунбурга.

– Ваши солдаты всем хороши, – говорил он, наблюдая за очередной потешной баталией, где ровный квадрат его пикинеров никак не мог продавить моих солдат, – кроме одного. Необстрелянных слишком много. Выучить пикинера не штука, вот только после первого же сражения их окажется куда меньше.

И тут я с ним вынужден был согласиться, хотя и не стал говорить этого вслух.

Когда же август подошёл к концу, мы с князем Иваном отправились в Москву. Формально я не нарушал царёва приказа прибыть в канун праздника, вот только служба начнётся на закате и продлится до полуночи, а в столицу мы въехали сразу же как стрельцы отворили ворота и принялись растаскивать брёвна, которыми перегораживали на ночь улицы. С князем расстались почти сразу. Он отправился в Кремль, к братьям, докладывать о настроениях в Можайском стане и подготовке войска к смотру. Я же, само собой, прямиком на собственный двор, чтобы повидать мать с жену.

Времени было немного и я старался подгонять коня, несмотря на то, что местами стрельцы ещё не убрали проклятущие брёвна, а кое-где на улицах уже было довольно много народу. Дворяне, возглавляемые Зенбулатовым, поспешали за мной, так и ехала наша кавалькада через утреннюю Москву.

У ворот я спешился и буквально ворвался на свой двор, швырнув поводья Зенбулатову. Не до того мне сейчас было, чтобы о коне думать. Обиходят, никуда не денутся. Татарин, пускай и крещённый, а коня без опеки не оставит, кровь не даст. Ну а сам протопал через двор и просторные сени, прямиком к жене в горницу. И тут меня и остановили.

Я мог бы тогда смести с дороги кого угодно – сотню польских крылатых гусар, тысячу упорных немецких пехотинцев, татарскую орду с турецкими янычарами в придачу, но на пути у меня встала мама. И я остановился.

– Нельзя тебе к Александре, – заявила она, прежде чем поцеловать. – Неможется ей.

Князь Скопин был полным профаном в этой области, как, наверное, большая часть мужчин того века, включая многих врачей. Тогда всё, что касалось женщин и их здоровья, по крайней мере, на Руси, не выходило за пределы женских покоев и горниц. А вот я кое-что понимал, всё-таки в своём времени жил и доступ к информации имел. Зачем читал о таком – не спрашивайте, просто из досужего интереса, да ещё у меня в юности друзья-врачи были. А когда вам лет по девятнадцать-двадцать некоторые темы весьма забавно обсуждать с сугубо мужской компании да ещё и под пиво.

– С дитём неладно? – спросил я, стараясь не выдать даже тех малых знаний, которыми обладал. Мало ли что мать подумает.

– Ладно, – ответил она, – да только сильно неможется. Встанет, как тебя увидит, да только нельзя ей. Опасно это и для неё сейчас и для дитя, что под сердцем носит. Пускай полежит пока, а как лучше ей станет, сама к тебе спустится. Ты же покуда поешь с дороги. В стане-то да и на войне, разве еда. Отвык, поди, от нормальной-то.

Тут мама как всегда была права. Нормально я не питался уже несколько месяцев, собственно, с тех пор, как покинул дом, отправившись в Можайский лагерь. И теперь накинулся на принесённые прямо в мои покои блюда с прямо-таки волчьим аппетитов, хотя вроде и не особо голоден был.

Давно не доводилось мне едать так, чтобы можно было на лавку откинуться да пояс распустить. Так и сидел я, приходя в себя. Александра всё не шла, и я отправил человека за цирюльником. Надо привести себя в порядок, и для супруги, и для будущего визита к царю.

Тот первым делом уничтожил всю растительность у меня на лице, гладко выбрил его, а после по моему приказу остриг волосы как можно короче, как я привык. Голова и лицо с непривычки мёрзли на улице, когда я вышел прогуляться на двор. Но в походе нормального цирюльника не отыскать было, брил и стриг меня Зенбулатов, который несмотря на всю свою ловкость в обращении с остро заточенной сталью, скорее горло мог перехватить так, чтобы человек этого и не заметил, а вот с бритьём справлялся куда хуже. Потому и ходил я или с длинной щетиной, почти бородой, или же изрезанный весь, словно с ежом целовался. Так что теперь было приятно ощущать гладкую кожу на лице и коротко остриженные волосы.

Зенбулатов с дворянами, сопровождавшими меня, сидел на дворе. Тут же собирались и почти все дворовые люди, свободные или попросту отлынивающие от дел. Татарин прихлёбывал из большой кружки и рассказывал всякое о войне. Сбивался с пятого на десятое, с Клушина перескакивал к Дорогобужу, а оттуда под Смоленск и обратно к Клушину. Но дворовые и те несколько дворян, что я оставил в своей столичной усадьбе, слушали его как заворожённые. Я не стал смущать их своим присутствием и ушёл скучать к себе.

Вот только скучать мне не пришлось. В покоях меня уже дожидались Александра с мамой моей. Я едва не упал перед супругой на колени, едва не принялся целовать ей руки. Слова нам были просто не нужны. Несмотря на широкий сарафан, скрывающий фигуру, я всё понял с первого взгляда. Правду сказал мне Делагарди, хотя что там, мама не далее чем пару часов назад подтвердила его слова. Но всё равно, окончательно я поверил лишь когда увидел своими глазами.

Подавив желание броситься к Александре, обнять, прижать к себе, подошёл осторожно и поцеловал в щёку столь целомудренно, будто мы впервые наедине оказались. Жена моя на миг согнулась, прижав руки к животу, и я тут же схватил её за плечи.

– Нет-нет, Скопушка, – успокоила она меня, – непоседлив сынок наш, толкается.

Она уже выпрямилась, и наши лица оказались неприлично близко. Я отступил на полшага, задав вопрос, который меня тогда интересовал больше всего:

– А почему малыш? – спросил я. – Почему не малышка?

– Да разве девочки такие бывают, – улыбнулась Александра. – Они в животе у матери трепака не пляшут.

Мы улыбнулись друг другу, и я понял, что теперь-то знаю, что такое настоящее счастье. Выглядит оно именно так, и никак иначе.

– Александра, идём уже, – с показной сварливостью произнесла мама. – Пора в горницу. Там оно спокойнее, и лучше будет и тебе и дитю.

– Мама, ты Александру заперла, наверное, как татя в тюрьму, – решился-таки возразить я. – Давай мы с ней хоть по гульбищу прогуляемся, а после я сам её в горницу отведу.

– А ну как дурно ей снова станет, – теперь уже сварливость в голосе матери была не показной и далеко не ласковой.

– На руках отнесу, – заверил её я, – силы хватит.

Спорить и дальше мама не стала. Понимала, не переупрямит меня, а терять лицо перед невесткой не хотела. Как бы ни были хороши между ними отношения, старшей женщиной в семье была именно мама и бессмысленный спор с сыном наносил слишком серьёзный урон её достоинству.

– Уйду в Покровскую обитель, – пробурчала она себе под нос, оставляя нас одних, – и сами справляйтесь, коли самые умные. Выросли, ишь.

Но в голосе её теперь снова сварливость стала показной, из-под неё ясно проглядывали ласка и уважение. И за это я матери тоже был безмерно благодарен.

– Надолго ли ты домой? – с надеждой спросила у меня Александра, когда мы вышли на широкое гульбище, опоясывающее главный терем моей усадьбы.

– Ежели Господь и царь дозволят, так завтра же, в первый день нового года в Можайск вернусь, – честно ответил я. – Не хочу оставлять тебя, Александра, да только не могу. Жигимонт с калужскими ворами сговорился и на Москву идёт в силах тяжких. Некому его кроме меня останавливать.

– Широки твои плечи, Скопушка, – с печальной лаской произнесла Александра, – крепки руки, да только всю Русь на них не вынесешь. Этак и надорваться можно.

Много я мог бы сказать Александре. Что время такое, что Русь врагами окружена со всех сторон, а стою я за царя, который на десять вёрст от Москвы ничего не контролирует. Что союзники у нас не особенно верные, и хотя друг мне Якоб Делагарди, а завтра, быть может, врагом станет. Что иные свои похуже самого злого ворога будут. Да только зачем ей говорить такое. И так беременность тяжело у неё идёт, может только хуже сделаться от таких-то слов.

– Не один я несу ту службу, – вместо этого ответил я, – тяжела она, да груз промеж собой делим. И у всех нас плечи широкие да руки крепкие. А стою я не только за царя и Отечество, но и за то, чтобы сынок наш, что под сердцем ты носишь, а он тебя пинает, не правил бы службу с малолетства, как я. За-ради него и тебя, Александра, сердце моё, взваливаю я на себя этот груз, и как о тебе, а теперь и о сынишке подумаю, так он малость легче становится.

Вот за такими разговорами прошло какое-то время, а после проводил я Александру в её горницу, поцеловал на прощание. Да и отправился готовиться, опоздать в Кремль к началу новогодней службы было просто непростительным промахом.

Для такого дела я принарядился, подобрав подходящее платье, из тех, что пылились в сундуках. Редко мне доводилось бывать на пирах да прочих праздниках, всё больше в станах полевых. Но платья и для такого случая у меня, конечно же, были. Я добавил к нему палаш, царёв подарок, в украшенных ляпис-лазурью, бирюзой и гранатами ножнах. На войну я его не брал, оставил в московском имении, быть может, и хорошее оружие подарил мне царственный дядюшка, да только мало ли что с ним в походе случиться может. Терять же такие подарки себе дороже выходит.

В Кремль отправился, конечно же, верхом на трофейном аргамаке. Взял с собой только Зенбулатова – для представительности, негоже князю одному ездить. По уму нужна хорошая свита, дворян из десяти, минимум, как подсказывала память князя Скопина, да только царь и перепугаться может, если в столь «силах тяжких» приеду, да и нет у меня десяти дворян, которых я мог бы нарядить как следует и посадить на достойных коней. А малая свита лишь принизит моё достоинство.

Новогодняя служба, конечно же, проходила в Успенском соборе. Он был похож на тот, что я видел в Кремле в своё время, однако чем-то отличался, вот только понять уже сложно чем именно. Включалась и память князя Скопина, который видел его только таким, да и задумываться особо желания не было. Зенбулатов, хотя и крещёный, однако в собор его не пустили и он отправился в церковь попроще, к остальных дворянам с послужильцами, каких взяли с собой приглашённые к царю.

Внутри же собор выглядел просто великолепно. Вся эта роспись, пускай и плохо видная из-за освещения, которому далеко по яркости до электрического, иконы, пышное убранство. В общем всё прямо как в фильмах показывают, даже мрачность из-за сотен лампад почти такая же. Я пришёл вовремя, встал рядом с царём и князем Иваном, князь Дмитрий показательно стоял у другого царёва плеча, как будто бы отдельно от нас.

Ровно с последним лучом света заходящего солнца патриарх Гермоген, которого я хорошо помнил по первым часам в этом времени и теле, а после по царскому визиту, начал громко читать канон. В слова я не вслушивался, думая, как мне поговорить с царём. Служба длинная, стоять придётся бог весть сколько. Даже не знаю как скоро полночь наступит. Время подумать есть.

Так я и пропустил бы всю службу, лишь машинально повторяя за патриархом и остальными слова в нужных местах да крестясь, когда положено, если б не заметил, как князь Дмитрий во время чтения очередного длинного канона принялся что-то шептать прямо в ухо царю. Дождавшись, когда он закончит, я аккуратно подошёл к царственному дядюшке поближе, чуть потеснив князя Ивана, но тот легко уступил мне место, как будто заранее знал, что я так поступлю.

И вот когда патриарх Гермоген завёл новый длинный канон, я опередил князя Дмитрия и сам заговорил прямо в ухо царю Василию.

– Государь, – я старался произносить слова как можно быстрее, обращаться к памяти князя Скопина некогда, так что когда патриарх закончит чтение не знаю, а продолжить говорить, когда он замолчит будет непростительно. Это я и без чужой памяти понимаю, – на тебя одного уповаю. Лишь ты защита для Отчизны. Дай мне стать мечом в руке твоей. Дай быть щитом. – Я сыпал словами, почти не думая о том, что именно говорю. Только бы успеть, не дать и дальше князю Дмитрию лить царю в уши яд. – После смотра дозволь войску встать в твоём селе Коломенском. Я укреплю его и дам там Жигимонту такой бой, что он за счастье почтёт, ежели ноги унесёт оттуда.

– Ты обещал мне победу под Смоленском, – почти не разжимая губ, ответил царственный дядюшка, – а Жигимонт лишь силы пополнил да идёт с ними от Калуги. Ты уходил с войском под Смоленск, а теперь хочешь у самых стен московских ляха встретить.

– Негде больше, – честно ответил я. – Хитёр Жигимонт, не сумел силой взять, на хитрость пошёл. И обманом да кривдой всюду верх берёт. Да только в бою они ему не помогут.

– Довольно, – бросил в ответ царь, – во время службы говорить грех, а о мирском – вдвойне грех.

Я отступил, но цели своей хотя бы отчасти, а добился. Когда к царю снова сунулся князь Дмитрий, тот осадил его весьма жёстко, заставив убраться на своё место. Да и патриарх завёл канон немного громче, что явно стоило старику больших усилий. Теперь уж точно не поболтаешь.

Но вот миновала полночь и служба закончилась. Служки подхватили патриарха под руку и увели, старик едва держался на ногах, хотя до этого его горделивой осанке позавидовал бы и сам государь.

Ну а все миряне покинули Успенский храм, отправившись вслед за царём на пир, который продлился до утра и завершится грандиозным крестным ходом. Вот так в это время было заведено праздновать новый год.

Все наверное знают выражение вьетнамские флешбеки, конечно, из тех, чьи детство или юность пришлись на времена видеосалонов и видеокассет с крутым Рембо. Так вот именно их я испытал, сев за царский стол во время пира. Ни сражения, не лобовая атака крылатых гусар не заставляли у меня внутри всё сжиматься в ледяной комок настолько сильно, как вид пиршественного зала. И тут же здравицы в честь царя смешались с такими же, поднимаемыми на пиру по случаю крестин сына князя Воротынского. И лица почти те же, а если кого там не было, так память врала, говоря, что были. Первое время я едва усидеть мог, так хотелось сорваться и выскочить из зала – и плевать, что будет после. Пускай хоть юродивым объявляют. Но как-то сумел удержать себя в руках. Даже вставал вовремя и какие-то здравицы сам провозглашал.

Однако стоило встретиться взглядом с сидевшей отдельно, за женским столом, княгиней Екатериной, как мне снова сделалось дурно. На кубок с вином уставился, будто на змею. Зря, ой зря полез я в Москву. Здесь мне от врага мечом не оборониться. А иначе-то воевать князь Скопин не умел, тут мне уже приходится самому выкручиваться.

Когда пир был в самом разгаре царь обратился ко мне. До этого сидевший по правую руку от него князь Дмитрий несколько раз пытался сунуться к нему, но царственный брат его одёргивал коротким жестом, мол, не время сейчас. Сейчас же решил сперва со мной поговорить. Хорошо ли это, не знаю ещё.

– Ты, Миша, ляха от Смоленска под самые стены московские привёл, – произнёс с упрёком царь Василий. – Обещал мне победу, а что вышло? Вроде и ляха бьёшь, да он только крепнет от этого.

– Жигимонт опасней и хитрей змеи, – ответил я, стараясь подбирать каждое слово. – Его над побить в третий раз – этого ему уже не простят свои же паны. Гонора у них больно много, чтобы служить битому королю.

– И как ты мыслишь побить его? – спросил царь.

– Укрепить Коломенское, – завёл прежнюю шарманку я, понимая, что уже всё говорил, но повторить придётся, – и встану там. Жигимонту Коломенского не миновать, ежели он на Москву нацелился.

– У самых стен, – тоже повторился царь Василий.