Текст книги ""Фантастика 2026-62". Компиляция. Книги 1-21 (СИ)"

Автор книги: А. Таннер

– Время тянет, гад, – вполне резонно заметил Хованский.

– Михаил, твои готовы к драке? – спросил я у Бутурлина.

– Готовы, воевода, – заверил меня Бутурлин. – По первому приказу хоть за мной, хоть за Граней пойдут.

– Вот и отлично, – кивнул я. – Сейчас Паулинов палить примется и начнём помолясь.

Как и обещал Бутурлину я шагал впереди сильного отряда детей боярских вместе с Зенбулатовым и моими завоеводчиками. Оба Бутурлина шля тут же, и Зенбулатов подозрительно косился старшего, ещё недавно бывшего воеводой у самозванца. Дворяне из тех, кто прошёл со мной мясорубку под Клушиным и вчерашние сторонники калужского вора шагали двумя отдельными отрядами, пока ещё их ряды не смешались и держались они обособлено. Они и в стане старались не встречаться, называли друг друга не иначе как воровскими людьми и детьми боярского царя, однако до стычек не доходило – ума всем хватало, чтобы за сабли не хвататься лишний раз.

Стрельцы шли второй линией. Им если всё удачно пройдёт и вовсе не придётся за бердыши браться. Подумав, я решил принять совет князя Хованского, чем меньше по нам станут со стен палить тем лучше. А уж в пехоте огненного боя у меня тотальное превосходство, и им надо пользоваться.

Я долго думал, стоит ли брать на штурм наёмником и солдат нового строя, и решил шведов оставить в таборе, а вот солдат, наоборот, вывести в поле всех. Им нужен боевой опыт, а на дополнительное жалование их иноземным офицерам мне казны хватит. Вооружённые пиками солдаты шли колоннами к пробитым в стенах брешам. Если дворянское ополчение во главе со мной будет штурмовать стены, у нас длинные лестницы для этого припасены, их сейчас послужильцы тащат, то солдаты ударят по проломам, где от их длинных пик будет больше всего толку. Стрельцы, конечно, прикроют всех огнём из пищалей, а если придётся, то поддержат атаку с бердышами, однако я надеялся, что до этого не дойдёт. Не слишком хороши стрельцы в съёмном бою.

План штурма был продуман и вроде бы не содержал изъянов, так что ничего не могло пойти не так. Однако пару сюрпризов мне тот день всё же преподнёс.

Первым стало появление Делагарди и нескольких сотен шведов. Они вышли из стана вместе с солдатами, встав с ними с один строй. Команды офицеры отдавали на немецком, так что их понимали все. Сам же генерал, облачившийся ради такого дела в кирасу и шлем, поспешил ко мне.

– Рад видеть тебя, Якоб, – сказал я с теплотой, которой и сам удивился. Делагарди стал мне ближе многих родственников, особенно из царёвой своры. – Но ты знаешь, у меня денег на двойную порцию для тех, кто пойдёт на штурм, нет. Только офицерам, что русских солдат ведут.

– Здесь идут все, как у вас говорят, охотники, – ответил он, правда, неверно использовав слово, что с ним случалось не так часто в последнее время. – Им не нужно дополнительной платы за этот штурм.

– Не охотники, а добровольцы, – поправил его я. – По-русски эти два слова звучат одинаково, но это не значит, что они значат одно и то же.

– Ну да, – кивнул Делагарди, – не охотники, а волонтёры. Все мы тут волонтёры.

– И за это спасибо тебе.

Он только весело улыбнулся в ответ.

Так и шагало на штурм наше войско, готовясь лезть на стены, брать проломы в них, скорее всего, с немалыми потерями. И тут нас ожидал новый сюрприз.

Первым неладное почувствовал Делагарди, точнее сумел высказать, что тревожило меня последние сто, если не больше шагов.

– Почему они молчат? – спросил у меня Делагарди. – Пушки ваши канониры ещё могли подавить, но сейчас уже должны заговорить мушкеты, а они молчат.

Мы шли, сопровождаемые залпами пушек. Паулинов рассчитал всё и бил по стенам, прикрывая нас от возможного вражеского огня. Вот только его не было.

За полста шагов до стен стрельцы остановились, принялись распаливать фитили на пищалях, вот только в этом никакой нужды не было. Никто со стен и не думал стрелять по атакующим.

За два десятка шагов дети боярские вслед за мной бросились бежать. Лестницы подхватили на плечи, чтобы сразу забросить на стены. Солдаты нового строя и шведские волонтёры скорым маршем шли к проломам в стенах. Все ожидали засады, выстрелов из пищалей и пушек в упор, залпов картечью. Но город встречал нас воистину мёртвой тишиной.

Мы ворвались в город. Забросили на стены лестницы, первые, самые отчаянные из детей боярских, бросились по ним. Я не торопился, пропуская их вперёд, но скоро настанет и моя очередь. Солдаты нового строя вместе со шведами вошли в проломы. И всё это в удручающей тишине. Пушки в осадном стане замолчали – теперь уже были слишком большие шансы попасть по своим.

Мне даже на стену карабкаться не пришлось. Ворота открыли через четверть часа после того, как первые лестницы приставили к ним. Город был пуст. Казаки прихватили с собой всё, до чего сумели дотянуться и что уместилось в перемётные сумы, и удрали. Нам же достался пустой, почти вымерший после их владычества город. И последствия этого владычества оказались по-настоящему страшны.

Если Вязьма оставляла удручающее впечатление, то после польского владычества Дорогобуж заставил многих, даже закалённых в боях ветеранов, содрогнуться от ужаса. Особенно впечатлило всех кладбище. Оно было едва ли не больше самого города и кресты на нём в основном были вырезаны из свежей древесины, вряд их поставили тут больше года назад. Посеревшие от времени совсем терялись на фоне новых.

– Это ж как казаки тут порезвились-то, – осматривая вместе со мной кладбище, проговорил князь Хованский.

На что уж он был суров нравом и толстокож, но вид кладбища с его свежими крестами пронял даже его. А кого бы не пронял?

– Сколько в городе народу осталось? – задумчиво произнёс Елецкий, тоже сопровождавший меня.

Делагарди молчал, видимо, как и я, слов не находил для такого зрелища.

Город был не просто разорён, а попросту уничтожен. Десятки домов стояли не первый месяц без пригляда, нигде не было слышно собачьего лая, не бегали вдоль заборов деловитые куры, которых даже в Москве полно. Тишина давила на уши, как будто не среди города, пускай и небольшого, находишься, а в чистом поле.

Мы заняли воеводскую избу, где прежде располагались, скорее всего, офицеры гарнизона. Здесь же мы нашли и первых выживших в Дорогобуже. Всё это были женщины, которых казачья старшина держала при себе, чтобы готовили, убирались, обстирывали их, и постели грели. Были те женщины такие замордованные, что отличить жену или дочь дворянина от вчерашней холопки не получилось бы. Одеты все были в какие-то несусветные лохмотья, и нам пришлось первым делом отдать свои рубахи, чтоб было хоть чем срам прикрыть.

– Граня, – вызвал я к себе Бутурлина, – бери верных людей из калужских… Как думаешь, сколько в Дорогобуже было казаков?

– Если верить перемётчикам, – сообщил вместо него Хованский, который как раз ведал такими делами, – то около пяти десятков. Но в самом городе больше двух редко бывало, остальных ротмистр Нелюбович по округе рассылал.

Конечно, если окрестных крестьян не кошмарить и не собирать с них дань, гарнизону будет просто нечего есть.

– Четыре десятка бери, – решил я. – Выйдешь в поиск. Найди мне этого Нелюбина и притащи сюда на аркане. Он будет на колу перед воротами сидеть, а офицеров, каких переловим, повесим на тех воротах. Пускай ляхи знают, что им будет, ежели они народ православных мордовать станут.

– Разумно ли, князь? – спросил у меня Хованский. – Распылять силы сейчас не стоило бы.

– Дорогобуж опорой станет для нас на пути к Смоленску, – ответил я. – Сюда припасы будут слать и подкрепления идти, коли Рязань откликнется. Да и царю писать буду, чтобы ещё слал припас съестной да побольше. Ляхи округу, считай, выжгли да вытоптали похуже татар, здесь у крестьян взять нечего. Так что обозы сюда от царя сюда идти будут, ежели он их пришлёт, конечно, а уж отсюда в стан наш у Смоленска. И не нужно мне, чтобы по тылу шлялся отряд этого Нелюбовича. Пять десятков сабель в нужном месте могут принести нам не просто проблемы. Они нам победы могут стоить, Иван Андреич, и ты сам это не хуже моего знаешь.

Хованский явно был со мной не согласен, однако спорить не стал. То ли знал, что бесполезно, то ли решил отложить разговор и продолжить его, когда окажемся один на один. Не так глуп он был, что споры разводить перед младшими воеводами и простыми дворянами, вроде тех же Бутурлиных.

– Они только этим утром утекли, – заверил меня Граня, – далеко не уйдут от нас. Куда рванули, тоже понятно – через мост, на тот берег Днепра и дальше на север. Там, говорят, Жигимонт земли то ли своим шляхтичам то ли перемётчикам из смоленских дворян раздал, чтобы они на той земле сидели, да слали ему в стан съестной припас. Очень они там себя уверенно чувствовать будут.

Да уж, дядюшка мой вряд ли мог считать себя царём. Ведь даже в трёх сотнях вёрст от Москвы польский король земли раздаёт кому угодно по своей воле.

– Вот и отыщи мне сукина сына, – повторил я приказ, – да притащи сюда аркане, пускай народ посмотрит какова наша расправа с его мучителями.

Граня едва не бегом покинул воеводскую избу. Ну а мне пока дела не нашлось. Пришлось без толку сидеть в доме, да глядеть как войско занимает пустой город. Пускай хоть пару дней поживут в тепле и относительном уюте, хотя мне лично в Дорогобуже с его опустевшими улицами и тишиной, было совсем неуютно. И всё равно лучше дать войску передышку после марша и какой-никакой, а осады. Ведь скоро нам выступать к Смоленску, и вот там-то будет настоящий бой. И этого боя, не боюсь признаться самому себе, я боялся.

Одно дело победить при Клушине. Хотя и там была не победа, если уж честно говорить, нам удалось отбить все атаки врага и избежать поражения, не более того. Однако теперь уже мне придётся атаковать ляхов, засевших под Смоленском, и как это сделать так, чтобы в первые же часы нас не смела атака крылаты гусар я представлял себе смутно. И всё равно драться придётся, потому что выбора нет. Вот пускай люди и отдохнут перед последним переходом к Смоленску. После него останется только драться.

Поняв, что в городе свои, православные, народ потянулся обратно из тех несусветных укрытий, где они прятались от казаков. Даже какой-никакой, а поп сыскался, правда, на месте церкви было выгоревшее пятно, однако он с моего благословения водрузил вырезанный посошными ратниками деревянный крест над богатой усадьбой купца, который со всей семьёй сбежал из Дорогобужа прежде чем к нему подступили казаки Нелюбовича. Теперь народ нёс туда какие ни есть иконы, а один из выживших горожан даже взялся расписывать стены, правда, получалось у него так себе. И всё же отец Иона благословил художника, потому что энтузиазма тому было не занимать.

– Не имею я права службу править, – признался мне он. – Я же пономарём был, на службах только помогал отцу Феофилакту, да в колокол звонил. А теперь вот оно как обернулось. Грех это великий, без священства таинства творить.

– Буду жив, – пообещал ему я, – сам к патриарху пойду за тебя просить.

– Да что ты, надёжа-князь, – замахал руками молодой поп, ну или пономарь. – Да разве ж я достоин внимания твоего, а тем более патриаршего.

– Ты, отец Иона, – кажется, я первым назвал его так, и после он уже не отнекивался, – грех тяжкий на душу за-ради народа православного принял. А это подвиг, пожалуй, побольше чем саблей махать.

– Да что ты, – снова замахал руками Иона, но спорить дальше не стал.

Главное теперь не забыть про него, если и правда будет за нами победа под Смоленском. Наказание за отправление службы без сана в церкви весьма строгое, могут и навечно в монастырь законопатить куда Макар телят не гонял, а ведь он только другим помочь хотел. Вот только мотивы отца Ионы никого волновать не будут, если за него и правда сам патриарх не вступится.

Мы продолжали сидеть в Дорогобуже. По улицам его ходили едва ли не только стрельцы с детьми боярскими. Солдат нового строя муштровали офицеры, они уходили за стены рано утром и возвращались, едва ноги волоча, ближе к темноте. Зато кормили их лучше всех – об этом я позаботился. Сам пару раз оказался у котлов, где варили для них вечернюю кашу и велел налить мне первую миску. Надо было видеть, как тряслись руки у поварёнка с черпаком. Однако он как-то справился и даже не пролил ни капли мне на штаны и сапоги.

– И где тут шкварки? – поинтересовался я, помешав в миске ложкой разваренную полбу. – Где шкварки свиные, я тебя спрашиваю?

Голоса, конечно, не повышал, однако поварёнка и так едва удар не хватил.

– Передай кухарям, – велел я ему, отдавая миску ближайшему из солдат, – что если завтра не будет шкварок, как велено, я из них самих жир повытоплю и шкварок нажарю.

Высказавшись, я ушёл от котлов, оставив солдат с их разваренной полбой и надеждой на лучший ужин завтра.

Похоже, кухари приняли мои слова всерьёз, и когда я снова попросил каши из общего котла, в ней уже видны были тёмные куски обжаренного сала. Оставшись доволен увиденным, я снова отдал миску и ушёл. Нечего делать князю среди солдат. Не то чтобы чести урон, но они себя вольно чувствовать в моём присутствии не смогут, и у всех на уме будет только одно – хоть бы он поскорее убрался к своим воеводам, да не мешал честным солдатам есть. Помог с кухарями управиться, и слава Богу, а торчать среди солдат нечего.

Это только в лубочных историях про генералиссимуса Суворова его солдаты любят, а он с ними из одного котла кашу хлебает да шутки шутит. По крайней мере такой образ создавали у нас в голове разные книги и фильмы про него. Но что-то сильно сомневаюсь, что простым солдатам, которые видели его обычно издалека, было так уже по душе генеральское общество. Он ведь завтра махнёт шпагой – и все они пойдут в огонь, на стены Измаила или ещё куда, а вернётся оттуда едва половина. Не за что солдату генерала любить, вот что я думаю.

Я ещё пару раз наведывался к котлам, чтобы кухари не расслаблялись. Однако всякий раз среди разваренных зёрен полбы чернели обжаренные шкварки.

Главной отговоркой моей, когда спрашивали о выступлении армии было, что я жду возвращения Бутурлина с добычей или без неё. Однако когда ожидание совсем уж неприлично затянулись, и на носу был август, когда погода начнёт портиться, на очередном военном совете князь Хованский резко заявил мне прямо в лицо:

– Не вернётся Граня, – высказался он. – Либо утёк с отрядом бывших воровских людей, либо нарвался на ляхов да посекли их всех.

– Всех бы не посекли, – возразил я. – Кто-то бы да смог вырваться.

– А с чего бы ему сюда возвращаться, – резонно заменил Хованский, – утёк бы куда подальше, где не найдут. Хотя бы и в Калугу, к вору, или на Москву. Мало ли кто кому служил из безвестных дворян.

Я понимал, что и дальше тянуть время нельзя. Войско отдохнуло, и пора выступать, иначе меня могут в нерешительности, а то и прямо в трусости обвинить.

– Если до Ильина дня[1] не вернутся, – объявил я, – то мы выступим на Смоленск без него.

До этого дня оставалось не так много времени и войско начало готовиться, но не спешно, чтобы всё успеть. Хотя все отлично понимали – всего вовремя не переделаешь, и придётся потом как-то справляться на ходу. Но это нормально, к этому все привыкли.

Но не прошло и трёх дней с того памятного военного совета, как у городских ворот показался отряд Бутурлина.

Об этом мне доложили сразу же – я сам так велел. Я бросил все дела, вскочил в седло и помчался к Днепровским воротам, в которые должен был въехать отряд.

Надо сказать, выглядел Бутурлин сотоварищи впечатляюще. Сразу видно, тяжко им пришлось. Одежда износилась после ночёвок на кошме, у всех опашни да рубахи со штанами были рваные да залатанные кое-как, у многих сапоги каши просят. Однако на лицах у всех торжество – справились, выполнили приказ. За отрядом шла пара вьючных лошадей с добычей, однако куда важнее были пять человек, которых вели на арканах, как я и велел. И первым шагал ротмистр Нелюбович, правда от того лихого казака, что вышел на переговоры из Дорогобужа не осталось ничего. Одежда – живописные лохмотья, едва прикрывающие тело. Сам крепко бит, и кажется не раз, наверное, и зубов почти всех не хватает. Ноги разбиты в кровь и замотаны какими-то тряпками. Конечно, кто же даст ему обувь, когда у самих сапоги каши просят через одного.

– Как велел ты, князь-воевода, – поклонившись мне прямо в седле, доложил Бутурлин, – привёл я на аркане подлеца Нелюбовича и четверых людей его. Остальных порубили мы, уж не взыщи.

– Тяжко было? – спросил я у Грани.

– Лютая сеча была, княже, – понизив голос, чтобы слышал только я, ответил он. – Знали казаки, что смерть их ждёт лютая, и никто сабель не бросил. Дважды отбивались они от нас, а только на третий раз не сумели. Прижали мы их крепко да и порубали всех, кого смогли.

– Но Нелюбовича ты взял живым, – заметил я.

– Так его первого в третьей сходке на аркан Байтеряков взял, – с гордостью указал на невысокого татарина Бутурлин. – Ловок он, морда татарская, с арканом управляться. А как взял, так и вытащил из боя. А там уж мы в балочке сошлись с казаками теми на саблях, да и порубали, как сказал уже, всех. Ну те четверо бежать снова наладились, так и поймали. Много слишком добра взяли, коней приморили пока от нас удирали.

– Тащи их в свободный дом, – велел я, а после обратился к Хованскому. Князь, конечно, тоже приехал к воротам поглядеть на возвращение отряда Бутурлина. – Дом тот крепко стереги. Побольше людей поставь в стражу, и лучше всего стрельцов. Они караульное дело хорошо знают.

– Думаешь сбечь могут? – удивился князь.

– Думаю, в дом тот и красного петуха подпустить народ может, – ответил я. – Ты глянь, уже собираются.

Местные, и правда, подтягивались к Днепровским воротам, и лица у всех были совсем недружелюбные. Останься в городе побольше населения, казаков могли бы попытаться отбить, чтобы тут же, на месте, свершить правосудие так, как понимает его толпа. Но казачье владычество пережило слишком мало – вообще в городе и пяти десятков жителей теперь не набралось бы, и потому им оставалось только мрачно глядеть исподлобья.

– Завтра, народ православный! – выкрикнул я, обращаясь к ним. – После первого колокола идите сюда, к воротам. Этого вора, – махнул я плетью в сторону Нелюбовича, – на кол посадят, а остальных на воротах повесим. Пускай на солнце посушатся, всем ворам в назидание.

Никогда прежде не доводилось присутствовать при казни, и не скажу, что и в тот раз я испытал какие-либо чувства кроме гадливости что ли. Мне были откровенно противны казаки, захваченные отрядом Бутурлина и хотелось как можно скорее разделаться с ними, вот только потом не останется отговорок, придётся выступать на Смоленск.

Ранним утром там уже собралось, наверное, всё уцелевшее население Дорогобужа. Весть о скорой казни разнеслась по округе, потому что поглядеть пришло куда больше полусотни выживших в городе после польской власти. Да и вид у многих пришедших был откровенно крестьянский – лапти, рубахи, залатанные штаны и непременные онучи. К ним прилагались длинные волосы, таких даже стриженные под горшок слобожане не носят и нечёсаные бороды. Конечно, их никто не гнал, всем же хочется поглядеть на то как будут мучителей округи казнить.

Для начала всё подготовили к тому, чтобы посадить на кол Нелюбовича. Я думал, что кол поставят вертикально, рядом лестницу, а потом ротмистра буквально насадят на него, смазав прежде кол бараньим жиром. Где-то читал про это, но где именно, уже не вспомню. На самом деле всё происходило совсем не так. Это была целая церемония, и не скажу что наблюдать за ней было особенно приятно.

Описывать в подробностях не стану, скажу лишь, что Нелюбовича уложили на землю, а после четвёркой коней буквально натянули известным местом на остро заточенный кол, который лежал рядом. Казацкий ротмистр сперва крепился, даже шутил что это казнь родовая, казацкая, однако когда дошло до дела, сорвался на крик и попытался освободиться. Конечно же, у него ничего не вышло, и экзекуция прошла под его истошные вопли. Хотя тут бы кто угодно орал от боли, покуда голос не сорвёт. Когда по мнению приводивших в исполнение приговор стрельцов Нелюбович уже достаточно крепко был насажен на кол, лошадей распрягли и кол поставили вертикально в специально вырытую неглубокую яму, забросав со всех сторон землёй, чтобы стоял покрепче. К тому времени казацкий ротмистр давно уже сорвал голос и лишь стонал и хрипел от боли, даже не дёргался особо.

– Крепкий малый этот казак, – выдал сидевший в седле рядом со мной Хованский. – Бьюсь об заклад, что он продержится до тех пор, когда у него конец кола из груди выйдет.

Мне не хотелось принимать такой заклад. Наверное, не стал я ещё человеком семнадцатого века, чтобы вот так шутить, глядя как человек, каким бы он ни был, умирает страшной, мучительной смертью, да ещё и по моему приговору.

С повешеньем справились быстрее. Верёвки и петли для оставшихся казаков были готовы. Их поставили на длинную лавку и по взмаху руки Хованского, на правах временного дорогобужского воеводы командовавшего казнью, выбили её у них из-под ног.

– Веселого трепака сплясали казачки, – снова рассмеялся Хованский, но глянув на меня решил не продолжать шуток. Видимо, весь мрачный вид мой к этому не располагал.

Как только управились с вешаньем, я развернул коня и направил его к воеводской усадьбе.

Мрачные мысли преследовали меня не только из-за казни. Пора было отдавать приказ о выступлении на Смоленск. Но мне было страшно, чудовищно страшно, до дрожи в коленках. До Клушина я не понимал, что такое война этого столетия, не верилось что меня могут убить или ранить. Но побывав в этом аду, я отчаянно не хотел возвращаться обратно. В эту проклятую круговерть стали и крови. Я потому на штурм стен Дорогобужа решил отправиться, чтобы хоть как-то унять собственный страх. Не вышло, потому что не было штурма. Однако вот также запросто сбить осаждавшую Смоленск армию Сигизмунда не получится и сражение то будет куда круче Клушина. А вот удастся ли победить, не знаю. Это князь Скопин-Шуйский, как подсказывала его собственная память, не проиграл ни одного сражения. Но я-то не он, откуда взяться полководческим талантам у обывателя да ещё и жившего через пять с лишним сотен лет… От всего этого голова кругом шла, хотелось сказаться больным и убраться в Москву, а ещё лучше в своё поместье. Но этого мне не простят – ни воеводы, ни солдаты, ни народ, но самое главное я сам себе этого не прощу.

С такими вот мыслями начал я военный совет. Не самые лучшие, но какие уж есть… Других в голове не водилось, что самое неприятное.

– Ильин день послезавтра, – высказался я, – но ждать его не будет. Иван Андреич, войско готово к выходу?

– Только коней запрячь, – ответил тот, пребывавший после казни в приподнятом настроении. Даже как-то неприятно было смотреть на него.

– Тогда вели трубить сбор, – как в омут с головой бросился я, – до полудня первые отряды должны покинуть город.

К вечеру уйдут последние, и в Дорогобуже останется только сотня стрельцов под началом воеводы Адаурова. Отбиться от летучих отрядов, вроде казаков посаженного на кол Нелюбовича, они вполне смогут, тем более что я оставил в городе все пушки, что тут находились да и пороха взял не так и много. А серьёзную осаду им вряд ли кто-то устроит, теперь Дорогобуж находился в глубоком тылу.

До Смоленска и следовательно до скорого сражения оставалось немногим больше одного дневного перехода.

[1] 22 июля по юлианскому календарю XVII века