Текст книги ""Фантастика 2026-62". Компиляция. Книги 1-21 (СИ)"

Автор книги: А. Таннер

– Негде более, – покачал головой я. – Но там уж побью его так, что только перья орлиные со все стороны полетят.

– А с чего взял что побьёшь? – глянул мне прямо в глаза царь Василий. – Под Клушиным едва удержался. Под Смоленском не сумел – ушёл оттуда Жигимонт. А тут значит побьёшь.

– Он всем рискует в этом походе, – убеждённо заговорил я. – Все и всё, что у него есть, взял. Побьём его, и не посмеет король польский более к нам лезть. Да и сынка своего в русские цари прочить.

Вот тут я бил точно по самому больному месту царственного дядюшки. Он точно в курсе того, что бояре за его спиной договариваются с Сигизмундом, желая свергнуть Василия и посадить на его место королевича Владислава. Однако ничего с этим царь поделать не мог. Сил не было для того, чтобы раздавить эту оппозицию, приходилось мириться с ней и делать вид, что ничего просто нет. А безнаказанность лишь подзадоривала бояр, ведь слабого правителя куда проще скинуть нежели сильного.

– А ты сам-то верен государю, – встрял по своему обыкновению князь Дмитрий, который, конечно же, слышал весь наш разговор и ждал лишь возможности, которая появилась, когда царь Василий замолчал, услышав мои слова, – князь Хованский уже перекапывает округу Коломенского, ставит там засеки да крепостцы. А Валуев туда же государев, – он выделил это слово тоном, – наряд потащил вместо Москвы, как должен был. По чьему приказу всё?

– Войску велено было в Можайске оставаться, – я знал, что отвечать на это обвинение, – а вот про наряд ничего не говорено. Ну а окрестности Москвы укреплять против Жигимонта надо, вот князь Хованский этим и занимается.

– А ежели ты пушки против стен московских развернёшь? – прищурился князь Дмитрий.

– Больших у меня нет, – пожал плечами я, – которыми можно было бы стены повредить. Да и ежели соглядатаи твои видят всё, Дмитрий Иваныч, так должны донести тебе, как ставят наряд в Коломенском. Против стен московских его теперь тяжело повернуть будет. С той стороны стан не укреплён вовсе.

Это была очевидная уязвимость, однако я сознательно пошёл на неё, чтобы показать царю, что против него воевать не собираюсь.

– А ежели Жигимонт в Тушино пойдёт? – спросил у меня царь.

– Это ему всю Москву обойти придётся, – покачал головой я. – А стан в Коломенском у него в тылу останется. Тогда я на него ударю прежде чем он успеет подойти к прежнему воровскому табору. Войско растянуто будет, а с одного краю у него стены московские с пушками да стрельцами. Не глуп Жигимонт, да и воеводы у него что надо, пойдёт он с войском на Коломенское, как прежде Ивашка Болотников да первый самозванец.

– А понимаешь ли ты, Миша, – кажется впервые за всё время что знаю его я (именно я, на не князь Скопин) глянул мне прямо в глаза царь Василий, – что ежели побьёт тебя Жигимонт, то всем нам не жить более. Ни мне, ни Ивану с Димитрием, ни тебе. Победят ляхи – всем нам конец.

– Понимаю, государь, – ответил я, не отводя взгляда. – Потому и биться буду вдвое против того, как под Клушином да под Смоленском. Ежели победит Жигимонт, так только через мой труп.

Кажется мои слова убедили царя. Он не стал слушать ехидные речи князя Дмитрия. Не осаживал его, не отмахивался, просто игнорировал брата, как будто того рядом и не было вовсе. И тот довольно быстро понял царёво настроение да и отстал от него, понимая, что ещё немного и может запросто в опалу угодить.

Ну а как закончился пир, я вздохнул с облегчением. Пережил его, да и вроде как с победой вышел. Теперь бы не переменил царь решения, с него станется. Я в войско вернусь, а князь Дмитрий в Кремле останется. Но сейчас думать об этом не хотелось. Ведь после пира пришлось шагать крестным ходом по всей Москве следом за царём да ещё и едва ли не плечом к плечу с князем Дмитрием. Тот кидал на меня ненавидящие взгляды, когда думал будто я не замечаю, однако я игнорировал его прямо как царственный дядюшка, делая вид, что князя Дмитрия просто не существует.

Когда же крестный ход завершился у ворот Кремля, я поспешил вернуться в усадьбу. И как бы ни хотелось мне завалиться спать, пришлось сразу же ехать в Можайск. Царёв смотр, которого я добился с помощью князя Ивана и Делагарди, никто не отменял, да и войско надо готовить к выступлению на Коломенское. Высплюсь когда-нибудь потом, если это потом вообще будет.

* * *

Большой царёв смотр выглядел совершенно не так, как я его себе представлял. Я думал это будет что-то вроде парада на Красной площади на Девятое мая, когда полк за полком пройдут мимо сидящего верхом царя и его ближних, а я буду представлять ему полки, воевод, а иногда и отличившихся сотенных голов или офицеров-иноземцев. Отнюдь нет.

Для начала в можайский стан приехали окладчики, вопреки традиции, как подсказала мне память князя Скопина, не выборные, а назначенные и скорее всего не без подсказки со стороны князя Дмитрия. Очень уж строго они придирались ко всему, лишь бы занизить выплату за поход дворянам и детям боярским. С ними постоянно шли споры насчёт количества и, главное, качества земли, которой владели мои дворяне, ведь эти факторы как правило были решающими при назначении оклада. Я показательно не вмешивался, хотя это и роняло меня в глазах собственных дворян и детей боярских, но иначе нельзя. И без того князь Дмитрий что ни день царю в уши шепчет о том, что я из войска свою личную армию готовлю, чтобы свергнуть дядюшку и самому московский престол занять.

Именно окладчикам дворяне и дети боярские из моего войска предъявляли броню, оружие и коней. А те прикидывали степень их готовности к войне и исходя из этого определяли размер вознаграждения, положенного из казны. Хотя далеко не только боеготовность решала в этом вопросе всё, факторов была такая уйма, что они у меня голове не помещались, несмотря на память князя Скопина. Он-то в этой системе жил почитай с самого рождения, для меня же отличий выборного дворянина от городового не было вообще, как плавал я и статусах городов, у которых были свои ранги, влиявшие на размер выплат. Однако сами дворяне и дети боярские (кстати, кем числился тот или иной всадник поместной конницы, тоже влияло на размер выплаты) варились в этом котле всю жизнь и уверенно спорили с окладчиками. Когда же дело решалось не в их пользу, что происходило далеко не всегда, несмотря на моё показное невмешательство, несли мне челобитную, как правило коллективную, которую я тут же подписывал и передавал через дьяков разрядного приказа прямиком царю. Надеюсь, когда накопится представительное число, дядюшка вынужден будет обратить на них внимание. Но это, наверное, уже после сражения с армией Жигимонта.

Когда же окладчики закончили свою работу, дьяки разрядного приказа переписали всё, скрупулёзно занеся в записи и все несогласия, высказанные дворянами и детьми боярскими в связи с работой окладчиков, вот тогда-то и началось нечто похожее на парад. Хотя бы немного.

Стрельцы выстроились по приказам. Поместные всадники замерли верхом длинными шеренгами. Наёмники стояли ровными квадратами пехоты, а их собственная конница заняла фланг. Отдельно встали солдаты нового строя, выглядевшие не лучшим образом в своих длиннополых кафтанах, свободных штанах и лаптях с онучами, даже пики не хуже чем у немецких наёмников не сильно исправляли общую картину. Однако я знал, что стоять они будут крепко, а что видном неказисты, так дайте только срок и из них сделают настоящих солдат. В конце концов, не форма делает солдата солдатом.

В последний раз оглядев всех, я отправился навстречу царю, который ехал из Москвы с громадной свитой. Были там и князья Иван с Дмитрием. Были едва не все бояре, многие из них надели брони и повесили на пояса сабли, будто собирались после смотра сразу же ехать с моим войском в Коломенское. С царём ехало прилично выборных дворян, охранявших его и свиту. Отряд достаточно сильный, что любой враг, окажись он так близко к Москве, не решился бы напасть на него. И не скажу, что царь перестраховывался, слишком уж хорошо помнил я нападение лисовчиков на наш обоз с казной.

Я встретил царский поезд на выезде из Можайска. Со мной ехали Делагарди, князь Елецкий и Михаил Бутурлин с Захарием Ляпуновым. Последним двум не по рангу было, вообще-то, встречать царя, но всё же воеводы, других у меня сейчас нет. Слишком уж многие полегли или отправились раны лечить после Клушина.

– Челом бью, государь, – приветствовал я ехавшего в открытом возке царя, – и прошу пожаловать. Войско готово к смотру.

– Садись со мной, – велел царь, – покажешь своё войско.

Пришлось перебраться в царёв возок, который основательно просел, когда я залезал в него. Всё же слишком уж я здоров для человека своего времени. Царь Василий, обладавший куда менее внушительным телосложением, наверное, даже пожалел, что пригласил меня к себе. Он просто терялся теперь на моём фоне.

Возок въехал в стан и возничий пустил коней медленным шагом, чтобы государь мог разглядеть моё войско во всех подробностях. Конечно же, первыми ему на глаза попались солдаты нового строя, и он обратил на них внимание.

– Оборванцы какие-то, – заметил ехавший верхом рядом с царёвым возком князь Дмитрий. – В лаптях воевать собрались что твоя посоха.

Несмотря на то, что первый ряд я выставил солдат в захваченных в осадных станах кирасах и шлемах немецких наёмников, выглядела эта часть войска не лучшим образом. Это я понимал не хуже других. Вот только на поле боя её князь Дмитрий не видел.

– Может и неказисты, – признал я, обращаясь к царю, – но дрались хорошо и стояли против немца крепко. А воевать и в лаптях можно.

Возок покатился мимо шведов и наёмников. На них царь смотрел почти с ненавистью, понимая, что денег платить им нет, а значит очень скоро они могут просто уйти и двинуть куда угодно, а по дороге вести себя так, словно идут по вражеской земле, предавая всё огню и мечу. Это вполне нормально для наёмников, которым не выплатили обещанного жалования, тут мне всё было ясно и без памяти князя Скопина.

Князь Дмитрий и тут, наверное, хотел ввернуть шпильку, но я опередил его.

– Служить они тебе, государь, будут верно, но недолго, – честно сказал я. – Потому надо или распускать их или в дело вести. Пока у наёмников есть надежда на добычу, они будут драться.

Царь пока молчал, и молчание его мне совершенно не нравилось. Ещё вчера на новогоднем пиру мне казалось, что дело в шляпе, и сегодня надо будет только закрепить успех. Но не тут то было. Царственный дядюшка мой снова начал сомневаться, что, видимо, было свойственно его натуре. Да и без князя Дмитрия тут явно не обошлось. Надо было подать знак на пиру Екатерине Григорьевне, жене его, чтобы должок свой передо мной вспомнила. Слишком уж сильно гадит князь Дмитрий, быть может, зажился он на этом свете.

Ледяные, стальные мысли эти как будто не мне принадлежали, а князю Скопину, тому, что осталось от него. Вот только не могу сказать, что не был с ним согласен. Князь Дмитрий Шуйский из собственных шкурных интересов, тянул старшего брата, а с ним и всё государство на дно. Он был врагом, теперь уже без сомнений, а с врагами разговор в семнадцатом веке короткий. Если саблей не дотянуться, то и другие средства хороши, был бы к ним доступ. Вот только вряд ли выйдет в ближайшее время навестить куму, а надо бы, ох надо. Ну да что уж теперь…

Когда ехали вдоль рядов конных дворянских сотен, даже князю Дмитрию нечего было сказать. Вперёд, конечно же, выставили лучших – в трофейных гусарских бронях, кое у кого чиненных после Клушина, но в Можайске, да до того в Смоленске, их подлатали как следует. Все верхом на кровных жеребцах, тоже трофейных. У многих и сёдла с уздечками да прочим конским прибором были гусарские.

– Ну чисто ляхи, – всё же нашёл что сказать князь Дмитрий, но прозвучало как-то жалко.

Наверное, он и сам понял, и не стал развивать мысль, предпочтя замолчать. Я тоже промолчал, чтобы не портить эффекта от оплошности царёва брата.

Стрельцы тоже радовали стройными рядами, начищенным оружием и сверкающими ремнями да сапогами. Конечно же, впереди снова стояли лучшие, тех, у кого с прибором было не всё порядке, убрали подальше с царёвых глаз. Благо построение было достаточно глубоким и вполне позволяло это сделать.

– Ну что скажешь, государь? – спросил я у царя, когда возок проехал последние ряды стрельцов. – Видел ты моё войско, что ему прикажешь?

– Войско твоё Жигимонта остановит, – высказался царь, жестом остановив князя Дмитрия, который уже хотел сунуться вперёд него, – да только скажи мне как на духу, что после будешь с ним делать?

– Ежели победа наша будет, – осторожно ответил я, – пойду воевать, куда прикажешь. Ежели нет, так на новогоднем пиру ты мне сам, государь, сказал, что не жить нам тогда. Голова моя под Коломенским останется, коли поражение потерпим и Жигимонта не остановим.

– Ну а коли после победы со свеем, другом твоим, воевать придётся? – прищурился царь.

– Буду, – решительно заявил я. – Пускай и друг мне Якоб Понтуссович, а коли его король вероломство учинит, то скрестим с ним сабли, куда же деваться. У него свой король и своя Отчизна, у меня – свой царь, ты, государь, и Отчизна, которая мне превыше жизни, своя.

Ни меня ни царя Василия ничуть не смущало, что Делагарди ехал недалеко от возка и вполне мог слышать наш разговор, хотя говорили мы не особо громко, но и не шептали друг другу на ухо.

– Не подводил ты меня прежде, Михаил, – произнёс царь, – надеюсь, и нынче не поведёшь. Бери войско и занимай Коломенское. Останови там Жигимонта, да так побей его, чтобы путь забыл в землю русскую, а не как под Смоленском вышло.

– Оправдаю надежду твою, государь, – заявил я, – и на том крест целую тебе.

Я вынул из-под одежды нательный крестик и приложился к нему губами, подтверждая клятву. Не знаю уж, принято так было делать в семнадцатом веке или нет, но жест этот произвёл на царя впечатление. Да и на князя Дмитрия тоже.

– А чтобы тебе воевало спокойней, – добавил царственный дядюшка, – даю тебе всех рязанских людей, какие на Москве остались с воеводой их Прокопием Ляпуновым. Они нынче же к твоему войску присоединятся.

– Благодарю, государь, – машинально ответил я, уже думая, что это значит и чем может мне грозить.

Пока выходило, что вроде как и ничем, просто обезопасил себя царь Василий, убрав из Москвы потенциального смутьяна со всеми его людьми. Вот только слишком уж памятна была та клятая грамота, что прислал мне Прокопий. Ведь даже если он и отказался от своих планов подтолкнуть меня к перевороту, это ещё не значит, что об этом не станет нашёптывать царю князь Дмитрий. Ведь обязательно станет.

Надо, надо было переговорить с женой его, да теперь уже слишком поздно. Надо думать, как ляхов бить, а после видно будет.

Глава двадцать вторая

Коломенское стояние

Сигизмунд, милостью Господа, король Польский, Великий князь Литовский et cetera, et cetera, глядел на укреплённый московский стан, в который превратили село Коломенское и понимал – не успел. Хитрец Скопин-Шуйский воспользовался заминкой, которую подарили ему проклятые татары, ставшие ненадолго верными союзниками московитов, и успел-таки закрепиться. Теперь выбивать его из Коломенского будет очень непросто.

– Жалкие трусы, – выдал король, опуская подзорную трубу, – они бояться выйти с нами в поле, на честный бой. Сперва напускают татарской орду, а теперь сидят, запершись в лагере, и нос боятся оттуда высунуть.

– Пока им этого и не требуется, – пожал плечами стоявший рядом с королём Жолкевский. – Армия подошла ещё не вся, однако они вряд ли решатся атаковать после Клушина. Гусары уже здесь и я лично загоню московитов обратно в лагерь.

– А гусар погонишь на пушки? – не слишком-то вежливо поинтересовался у него Ян Потоцкий. – Как при Клушине?

Сюда с королём из-под Смоленска прибыло слишком много важных панов. Прежде они сидели по своим осадных лагерям и не мешали польному гетману командовать, но теперь же, после его поражения под Клушином и неудачи уже под самим Смоленском, каждый из них так и норовил его укусить или дать как ему казалось верный совет королю.

– У нас теперь и свои пушки есть, – осадил его Жолкевский, – так что сидеть в лагере не станет даже этот известный трус Скопин. Если он запрётся, мы просто методично расстреляем его малые крепости, а после и сам лагерь из своих пушек. Прямой артиллерийской дуэли московиты не выдержат.

– Под Царёвым Займищем они сумели вас удивить, – стоял на своём Потоцкий.

Он едва не потерял младшего брата в сражении под стенами Смоленска, и теперь вымещал свой страх и гетмане, которого винил в поражении и отступлении. Король поддерживал его, и потому Жолкевский предпочитал лишний раз не связываться со старшим Потоцким.

– Теперь у нас больше пушек и более серьёзного калибра, – ответил польный гетман, – так что, уверен, преимущество в артиллерии на нашей стороне.

– Какой же план битвы вы предлагаете, пан гетман польный? – поинтересовался у него король, прерывая дискуссию. Совершенно сейчас неуместную, как сам он считал.

– Собрать всё войско в единый кулак и начать обстреливать малые крепости московитов из пушек, – тут же выдал давно заготовленный ответ Жолкевский. – Это вынудит их выйти в поле и принять бой, которого они не любят.

– Московиты перерыли округу, словно взбесившиеся кроты, – напомнил ему Дорогостайский, на правах великого маршалка литовского да к тому не менее прославленного рыцаря и воеводы, нежели сам Жолкевский. – Гусарам и иной кавалерии негде развернуться для удара. К тому же они могли нарыть волчьих ям, чтобы остановить нас.

– Потому вперёд и стоит послать московитскую поместную конницу из калужских, – заметил Жолкевский, – вместе с конными казаками, чтобы они прощупали местность, определили нет ли волчьих ям и иных каких ловушек. Но это уже детали сражения, которые стоит обсуждать на воинской раде, а не сейчас.

– Московиты могут лишь для вида посидеть здесь, – предположил Лев Сапега, – и уйти под защиту стен Москвы. Взять её без серьёзной артиллерии будет невозможно.

– Это станет концом их жалкого царя, – отмёл предположение канцлера король. – Вы же опытный политик, пан Лев, и должны понимать, если войско Скопина уйдёт в Москву, её ворота откроют для нас на следующий день. Третьей осады московитская столица не выдержит.

Тут Сапега вынужден был признать правоту короля. Трон под московитским царём слишком шаток. Если армия не сумеет одержать победу под самыми стенами столицы и отступит за них, не важно по приказу царя или без него, бояре взбунтуются и свергнут правителя. И это было бы наилучшее развитие событий, однако, увы, рассчитывать на него вряд ли стоит. Слишком упрям и варварски предан царю этот юнец, выскочка князь Скопин. Он не уйдёт без боя.

Не в первый раз великий канцлер литовский пожалел, что младший кузен его до сих пор не оправился от тяжёлой раны, полученной во время татарского набега на реке Наре. Доктора, чьи услуги Лев Сапеге оплачивал более чем щедро, в один голос уверяли его, что жизни Яна Петра ничего не угрожает, однако и с кровати он поднимется не скоро. Пуля московитского всадника серьёзно повредила рёбра, так что даже дышать Яну Петру было ещё больно, а о том чтобы вставать нечего и думать. Пару раз более разумный старший кузен заводил разговор о возвращении в Польшу, однако горячий Ян Пётр всякий раз отказывался, говоря, что и после худших ранений садился в седло через неделю.

Размышления его прервал пахолик, примчавшийся к королю из общего лагеря, который ставили сейчас обозные слуги всем миром. Именно от этой суеты и уехал Сигизмунд, якобы осматривать вражеские позиции с собственной передовой. И офицеры, конечно же, последовали за ним. Пахолик доложил королю, что в лагерь явился некий знатный московит и просит аудиенции у его величества. Пока же его приютил князь Трубецкой в той части, что отведена, собственно, московитам и казакам Заруцкого.

Конечно же, королевский лагерь был разделён на две неравных части. Большую занимали войска Речи Посполитой и их наёмники, в меньшей же помещались стрельцы Трубецкого с казаками Заруцкого и небольшой частью дворян и детей боярских, что предпочли присоединиться к королевской армии, а не отправились на службу к Скопину или просто не сбежали после смерти царька. Разделение это сохранялось и в походе, потому что шляхтичи не ставили ни в грош московитских дворян, а тем более казаков со стрелецкими головами, так и норовили позадирать их, наслушавшись историй о том, что творилось в Калуге. Поэтому две части армии постоянно приходилось разделять, отправляя московитских дворян в дозоры, а стрельцов ведя как можно дальше от гусарских и панцирных хоругвей. Панцирников, правда, после Смоленска и Нарской битвы осталось очень мало, всего на пару полноценных хоругвей наберётся, да и те собраны, что называется, с бору по сосенке.

– Идемте, панове, – повернул коня в сторону лагеря король, – посмотрим на этого знатного московита, который решил перебежать к нам.

Никто среди его офицеров не особо верил, что московит и в самом деле знатный, несмотря на все уверения короля в том, что с ним сносятся здешние бояре, которые предлагают шапку Мономаха молодому Владиславу. И тем сильнее было их удивление, когда в просторный королевский шатёр, где собирались едва ли не все значимые воеводы его армии, вошли вместе князь Трубецкой и младший брат царя князь Дмитрий Шуйский.

Тот первым делом вежливо поклонился королю и замер, дожидаясь приветствия.

– Весьма неожиданно, – наконец, произнёс Сигизмунд, не ожидавший, что младший брат московского царя сам явится к нему. – С чем же ты пожаловал ко мне?

Король намерено не называл ни имени ни титула гостя, как будто не знал их. Для начала он хотел понять, с чем именно прибыл в его лагерь царёв брат, а уж после решать, как станет относиться к нему.

– Я, государь польский и литовский, приехал к тебе челом бить от московского боярства, – выдал Шуйский, – коему нет уже сил жить под братом моим. Война разоряет русские земли и нет ей конца. Потому боярство московское готово челом бить тебе, государь польский и литовский, дабы на трон московский воссел сын твой королевич Владислав.

– То дело мне угодное, – кивнул король, – однако на пути к Москве стоит войско родича твоего, неугомонного Скопина-Шуйского. Мне не миновать его, если я собираюсь вступить в Москву.

План обхода укреплённого Коломенского не раз обсуждался на военных радах, что собирал король, однако ни одного хорошего не получилось выработать. Даже если Сигизмундовой армии отроют ворота, он не успеет закрепиться в Москве прежде чем туда, через другие ворота войдёт Скопин, и тогда бой разгорится на улицах столицы. Чего королю совсем не хотелось. Зачем жечь столицу страны, которой собираешься править.

– С ним тебе придётся воевать, – честно заявил Дмитрий Шуйский. – Он из Коломенского не уйдёт, а царь в безумии своём не желает распускать его войско. Ведь после ухода татар из-под Серпухова, ему не на что более опереться, кроме Мишиного войска.

– Выходит, нам нет никакого толку от тебя и челобитья неких московских бояр, – отмахнулся король. – Тем более что я не признаю царём твоего брата, но иду восстанавливать на вашем престоле истинного правителя. Сына царевича Дмитрия, что дважды чудом избежал гибели, однако рок всё же настиг его, к моему глубочайшему сожалению. Кланяйтесь не мне, но Иоанну Димитриевичу, внуку тирана, но сыну польской шляхтянки, что стала вашей царицей.

– Ежели ты сына своего более не прочишь нам в цари, – кивнул князь Дмитрий, – так поклонимся и Иоанну Дмитриевичу, коли покажешь его нам, государь польский да литовский.

Требование, конечно, наглое, однако уместное. Конечно, Сигизмунд мог попросту выгнать наглеца, решившего чего-то требовать от короля, однако он понимал, что без лояльности местной так называемой аристократии, которая недалеко ушла от монгольских мурз, он не сумеет контролировать эти земли. Так что пришлось отвечать, подавив первый порыв обругать дерзкого московита и прогнать его прочь из своего шатра.

– Как только ваша царица благополучно разрешится от бремени, – осторожно подбирая слова, ответил король, – мы предъявим её сына вам, чтобы вы могли принести ему присягу, как истинному правителю государства.

Дмитрий Шуйский ничего не ответил Сигизмунду. Тот, наверное, и сам знает, что пока Земский собор не признает царя, будь он хоть чьим сыном или внуком, настоящим царём для земли русской он не станет. Из-за спешно собранного из абы кого собора и была шаткой власть старшего брата князя Дмитрия, что понимал и сам он и царь Василий.

На этом аудиенция была закончена и московитский князь покинул шатёр. Ну а король тут же объявил воинскую раду. Пора решать как разбить князя Скопина-Шуйского. Теперь всем в королевской армии стало ясно, как только тот потерпит поражение власть царя Василия падёт, раз уж его младший брат сам приехал к королю на поклон от московского боярства.

* * *

Утро началось с орудийной пальбы. Артиллерию с собой Сигизмунд притащил из-под Смоленска и тут же принялся обстреливать из пушек возведённые Хованским малые крепостцы и засеки. Князь по моему приказу основательно перерыл местность, понатыкав всюду малых крепостей с засеками, которые сейчас азартно расстреливали вражеские пушкари. Вот только в большей части этих укреплений людей не было вовсе, в других же только наблюдатели из дворян и детей боярских, которые после первых же залпов поспешили заскочить в седло и вернуться в большой стан – настоящий гуляй-город, возведённый на околице Коломенского всё тем же князем Хованским.

– Жигимонт пока делает ровно то, что нам нужно, – заявил я на первом военном совете, собранном после подхода всех сил вражеской армии и начала обстрела наших передовых крепостиц. – Как только он разнесёт все малые крепости и засеки и начнёт стрелять по гуляй-городу, мы выйдем в поле.

– Разумно ли это? – в очередной раз усомнился Хованский. – Тяжко бить ляха в поле, даже с опорой на гуляй-город.

– Били уже, – осадил его я. – И надо успех развивать. Бояться врага – это уже проиграть. А мы пока ляха боимся, – в этом я мог честно признаться самому себе.

Предстоящее сражение пугало меня едва ли не сильнее смоленского. Тогда я ещё смог обвести врагов вокруг пальца, они купились практически на все мои трюки, какие я сумел выдумать. Вот только теперь, наученные горьким опытом поражений, враги будут осторожней и больше не станут полагаться на всесокрушающий таранный удар гусарии. Или по крайней мере нанесут его только тогда, когда мне нечего ему будет противопоставить.

– У нас будет опора кроме гуляй-города, – напомнил князь Елецкий. – Вряд ли Жигимонт разнесёт все крепостцы, а уж засеки посоха быстро поставит заново.

– Посоху уже распускать пора, – напомнил Хованский. – Урожай на носу, руки на полях нужны, иначе на тот год годуновский голод нам вспомнится.

Посошную рать, собранную из крестьян, и правда давно уже распускать по домам. Война не их дело, им надо сеять да хлеб собирать, я и так оторвал их от работы на всю весну и лето. Однако в пору сбора урожая каждая пара рук на счету, иначе хлеб может погибнуть на пашне. Прямо как в стихотворении Некрасова «Несжатая полоса», хотя там и про позднюю осень. Сентябрь ещё можно потерпеть, но после уже нужно отпускать хлеборобов, чтобы и правда не оказаться перед угрозой голода.

– Разобьём Жигимонта и посоха не нужна будет, – ответил я. – Да и дворян с детьми боярскими по поместьям отпущу, у кого они остались. Но не прежде чем ляха с земли русской прогоним.

– А ну как он засядет тут, как под Смоленском, – заявил Хованский. – Тогда как быть?

– Надолго Жигимонтова войска не хватит, – покачал головой я. – У него самого времени не слишком много в запасе. И так, верно, должен всем, кому только можно, войну-то на свой кошт ведёт. Потому не может он долго сидеть здесь, ударит всей силой, как только мы в поле выйдем.

– А ну как не ударит? – настаивал Хованский.

– Тогда мы на него ударим, – решительно ответил я. – А конница в обороне не слишком хороша.

– У него там стрельцы Трубецкого, – напомнил на сей раз князь Елецкий, – да немецкая пехота, которую отпустили у Смоленска, да казаки Заруцкого. Есть кем оборониться.

– Думаешь, он им так уж доверяет? – спросил я. – Поло́жится на них в обороне своего стана?

Вот тут князь мне не ответил, понимал, что вчерашним людям калужского вора веры нет и быть не может. Тем более в таком деле как оборона.

– Он их скорее на нас двинет в первых рядах, – предположил я. – Подопрёт теми же наёмниками для верности и отправит против нас на убой. Их-то не жаль.

– А пойдут они? – задумчиво поинтересовался Валуев. – Ведь на пушки идти это мужество нужно, а когда незнамо за что воюешь, откуда ему взяться.

– Так когда в спину немец пикой да алебардой толкает, куда побежишь, – усмехнулся Хованский.

– Кого бы ни послали, нам их побить надо, – отмахнулся я. – Да и не они главная сила ляхов.

Кто именно говорить нужды не было – и так все знали.

– А кто будет с гусары драться в поле? – задал вопрос обычно молчавший Делагарди.

Он уже довольно хорошо говорил по-русски, однако в последнее время предпочитал отмалчиваться. Как и я, наёмным генерал понимал, очень скоро он станет врагом для всех нас, и потому задал сейчас насущный вопрос. И если я собираюсь подставить под удар гусарии его людей, Делагарди может запросто отказаться выводить солдат из гуляй-города. Только из уважения ко мне, он задаёт этот вопрос, чтобы всё стало ясно сейчас, хотя мог бы просто не выполнить приказ во время сражения. Так было бы лучше для него и его короля, но нам сулило почти верный разгром.

– Твои немцы вместе со стрельцами и солдатами нового строя, – ответил я, глядя прямо в глаза своему другу. – Больше некому останавливать гусар. Как и уговорились, часть стрельцов вместе с малым нарядом запрутся в оставшихся крепостцах да на засеках засядут, в поле же тебе с солдатами нового строя воевать. Даже своих пищальников по возможности в укрепления сажай, там они целее будут.

– Пикинер на войне погибает первым, – кивнул Делагарди, – такова его тяжкая доля. А конница?

– Я ей сам командовать стану, – сказал я. – Когда надо будет, тогда и ударим, это уж как бой пойдёт.

Делагарди снова кивнул, но ничего говорить не стал. Из-за этого в моём шатре повисла гнетущая тишина и военный совет закончился сам собой. Я отпустил воевод, и сам вышел наружу, поглядеть, как работает ляшская артиллерия.

Из Можайска войско выступило на следующий день после смотра. Всё к этому было готово, лишь сотенные головы ворчали, что в поход идём, а денег даже не обещают. Делагарди тоже намекал на выплату, однако от него и выборных от наёмников удалось отделаться обещанием большей доли в богатой добыче, что возьмём после поражения ляхов. В мою счастливую звезду верили, чем я беззастенчиво пользоваться. Ничего другого-то не оставалось. Денег от царя не перепало ни копейки.