Текст книги ""Фантастика 2026-62". Компиляция. Книги 1-21 (СИ)"

Автор книги: А. Таннер

– Отчего ты так уверен, что царь не то что выслушает, а вообще примет меня? – спросил он, наконец. – Без тебя меня бы к нему ни за что не допустили.

– Намекни, что дело у тебя касается самых высших интересов, – предложил я. – Ты ведь мне такие намёки регулярно делаешь, но не я твоему королю земли обещал. Вот и попробуешь переговорить с царём Василием.

– Тогда точно не примет, – рассмеялся Делагарди. – Тянуть время, когда дело доходит до исполнения обязательств, это все сильные мира сего любят. Твой царь не исключение, как и мой король.

– Но нам нужно, чтобы царь приехал в Можайск, к войску, – проговорил я. – Как это сделать? Князь Дмитрий уже залил в уши царю своего яду столько, что в голове у того уже места ни для чего не осталось. Нас не пускают в Москву, мне велено при войске остаться. На Ивана Пуговку надежды нет. Это здесь он свой, а как в Москве всё оберётся не знаю. Потому и нужен ты мне в Москве, Якоб.

– Да что я там сделать могу, Михаэль? – всплеснул руками Делагарди. – Я там чужак в стране чужой, вот кто. Веры не той, языка толком не знаю, знакомств кроме тебя, считай, что и нет. Отправит меня твой царь в войско да и всё.

Он помолчал и добавил уже тише.

– Я вообще здесь остаюсь только из уважения к тебе, Михаэль, – заявил он. – Мой король шлёт всё более настойчивые письма, где требует покинуть твоё войско и заняться теми землями, которые были обещаны Швеции. Я тяну время, не отвечаю, на последнее пришлось отписку, как вы говорите, писать, и в самом скором времени я получу уже не требование, а прямой приказ. И тогда уже ничего поделать не смогу.

Говорить, что тогда мы станем врагами, он не стал. Это мы оба понимали без лишних слов.

– Тогда тем более езжай в Москву, – заявил я. – Если уважаешь меня, попытайся донести это до царя. Не получится, ты ведь ничего не потеряешь, Якоб.

– Гладко ты стелешь, Михаэль, как у вас говорят, – усмехнулся, подкрутив рыжий ус, Делагарди.

И я понял, что он согласен, хотя и не слишком доволен тем, что поддался-таки на мои уговоры.

* * *

Александр Юзеф Лисовский был человек крайне жестокий, но превыше этого греха, который он холил и лелеял в своей душе, был иной – честолюбие. Конечно же, когда к нему обратился великий канцлер литовский с предложением прикончить не кого-нибудь, а фальшивого царя, сидевшего в Калуге, он с радостью принял это предложение. Тем более что оно было подкреплено увесистым кошелём, полным золотых дукатов, который достался лично пану Александру. Делиться этими деньгами с кем бы то ни было он не собирался.

– Дичь, достойная моих охотничков, – согласился Лисовский, принимая кошель. – И как он должен умереть?

– Явно, – ответил Сапега, – на людях, так чтобы не осталось сомнений в том, что царёк мёртв. Новые самозванцы, конечно, появятся, но у этого шансов остаться не должно.

– Тогда нужен верный человек среди его окружения, чтобы сообщил нам о подходящем времени и месте, – заявил Лисовский. – Без этого ничего не выйдет.

– О, пан Александр, – рассмеялся Сапега, – у вас будет самый близкий к царьку человек, которые знает о его привычках буквально всё.

– Если вы про своего кузена, пан Лев, – покачал головой Лисовский, который неплохо знал о том, что творится в Калуге. Осведомлённость на войне залог порой даже не победы, а простого выживания, – то его давно уже отодвинули от царька, хотя он и числится ещё гетманом его войска. Теперь там всем заправляют казаки Заруцкого.

– О нет, – Сапега пребывал в приподнятом настроении, – я не про моего родича. Конечно, встречать вас в окрестностях Калуги будет он, но я говорю о другой персоне. Куда более близкой к царьку.

– Может я и Лисовский, – в тон ему ответил пан Александр, – да только истинный лис из нас двоих всё же вы.[1]

И вот теперь пан Александр ждал младшего кузена этого Лиса Сапеги, хотя Ян Пётр носил тот же герб, но уж его-то лисом назвать не получалось. Он был настоящий вояка, как и сам Лисовский, пускай и не чуждый хитростям, однако до старшего кузена ему было далеко. Это и сам Ян Пётр отлично понимал, всегда прислушиваясь к советам Льва.

С самим Яном Петром Лисовский встретился несколько дней спустя. Причём встретились они прямо в самой Калуге, не особенно и скрываясь. Лисовского здесь в лицо никто не знал, несмотря на мрачную славу ротмистра и его лисовчиков, и он легко въехал в город, миновав зазевавшихся и с утра уже полупьяных городовых стрельцов. Казаки на явно небогатого ляха, а может и такого же казака как они сами, кто ж разберёт, внимания не обратили. И когда Лисовский въехал на богатое подворье, занимаемое Сапегой и его людьми, это ни у кого не вызвало подозрений. Мало ли кто туда ездит и зачем. В ляшские дела никто особо носа не совал – запросто можно и без него остаться, ежели особенно любопытен.

– Приветствую, пан Александр, – первым раскланялся с гостем Сапега.

– И вам здравствовать, пан Ян Пётр, – раскланялся в ответ Лисовский.

Он знал, что Сапега предпочитает, чтобы его звали полным именем, и не допустил оплошности. Они с молодым Сапегой не были врагами, несмотря на то, что при рокоше Зебжидовского находились по разные стороны, и Яна Петра совершенно не смущал тот факт, что после разгрома конфедерации под Гузовом Лисовский был объявлен вне закона. Именно репутация шляхтича, далёкого от рыцарских идеалов и привлекла в нём Сапегу старшего. Ведь кто другой вполне мог попросту отказаться от такого подлого дела как цареубийство, даже при условии, что царь не совсем настоящий. И всё же пан Александр предпочитал вести себя предельно вежливо с Сапегой молодым. Как бы то ни было, а Лисовский здесь один, и Сапеге даже не нужно самому за саблю браться, достаточно только сообщить тому же Заруцкому, кто гостит на подворье, чтобы через час тут было не протолкнуться от казаков. Много крови попил Александр Лисовский со своими лихими лисовчиками народу русскому и смерть его лёгкой бы точно не была.

– Я не хочу особенно задерживаться в Калуге, – после приветствия высказался Лисовский.

– Не придётся, – кивнул Сапега. – Наш царёк очень охоч до зайцев. Любит их пострелять, и не терпит обычно до начала нормального времени. У него уже свербит. Так что скоро выедет в лес, пострелять русаков, – он усмехнулся и Лисовский поддержал его шуточку, – а ведь в лесу ещё и ежи[2] водятся с острыми иголками.

– Осталось делом за малым, – заявил Лисовский, – узнать точно, когда и куда именно отправится царёк стрелять зайцев. А ещё хорошо бы знать, сколько при нём людей будет, и кто они.

– Кто они я знаю точно, – сразу ответил Сапега. – Сопровождают царька пара бояр, кому он хочет этим своё расположение показать, обычно по совету Маришки-царицы. А охраняют его служилые татары из Касимова, над ними главным Пётр Урусов, лихой рубака, так что с ним стоит быть осторожней. Да и остальные дерутся не хуже наших панцирных казаков, правда, вооружены полегче.

– И скольких он берёт с собой татар? – уточнил Лисовский.

– С десяток, не больше, – пояснил Сапега, – и Урусов, конечно, главным. Сам-то царёк в душе тот ещё заяц, он бы и сотню таскал с собой. Да только если больше с собой людей брать, то всех русаков распугаешь, и доброй охоты не выйдет.

Десяток татар – это ерунда, плёвое дело. Как бы ни отзывался о них Ян Пётр, да только лисовчикам те татары и в подмётки не годятся. Конечно пан Александр трезво оценивал боевые качества своих людей, и знал, что против московской поместной конницы, если из богатого города, они скорее всего не выстоят, а вот с татарами справятся всегда. Те хороши в наскоке, но если атакуют их редко выдерживают удар, предпочитая убраться. Правда, после могут сами атаковать, причём оттуда, откуда не ждёшь, но не в этот раз. Если лисовчики убьют царька, татарам незачем будет нападать, разве что из мести, да и то вряд ли. Царёк не их веры, чтобы за него мстить.

Тем же вечером Лисовский покинул Калугу, присоединившись к своем отряду, который расположился в городке под названием Воротынск. Его уже успели основательно разорить, и теперь лисовчики шастали по округе в поисках поживы. Собрать их будет не так-то просто, однако обещание золота делает чудеса, да и люди преданы своему командиру и вернутся по первому кличу. Лисовчики знали, что риск с командиром есть, но он частенько бывает оправдан. Как в этот раз, например.

[1] Лисовский намекает на герб Сапеги, который так и назывался «Лис»

[2] Сапега намекает на родовой герб Лисовского «Ёж»

* * *

Дожидаться очередного вызова к царьку пришлось недолго. Тот вообще любил гонять к себе Сапегу по поводу и без, показывая собственную власть над гетманом. Бывало Ян Пётр его просто игнорировал, присылая письмо с сообщение, мол, занят в войске, не могу, однако на сей раз он такого вызова ждал. Царёк снова брызгал слюной и требовал кар для людей Сапеги, который пустили кровь казакам на торгу.

– Смертоубийства не было, – отмахнулся воровской гетман, – так что не о чем и говорить.

На этом он посчитал аудиенцию законченной и вышел из царёвых палат. Сапега дни считал до того, когда Лисовский со своими отборными негодяями сделают своё дело и прикончат, наконец, этого жалкого царька. Служить ему и дальше сил никаких не было, настолько тот мелок и жалок.

А вот в покоях царицы его ждал сюрприз, и не сказать, чтобы такой уж приятный. Конечно, застань там Заруцкого царёк крику было бы, однако и Сапега не ожидал встретиться с казачьим атаманом и воровским боярином во время визита вежливости к Марине.

– О, не беспокойтесь, пан Ян Пётр, – тут же принялась заверять его царица, – Ян – мой сердечный друг и всецело на моей стороне. Ведь так, Ян?

Заруцкий только кивнул да ус свой длинный подкрутил. Ничего говорить пока не спешил.

– Я хотел бы поинтересоваться у его величества, – когда они были не одни (слуги не в счёт) Сапега всегда бывал предельно вежлив с Мариной, словно та и в самом деле была царицей, называл её на европейский манер, Марине это всегда нравилось, – не собираетесь ли вы сопровождать супруга во время первой охоты на зайцев?

Прямо спросить, когда царёк собирается выезжать на эту охоту при Заруцком он не мог, пришлось исхитриться и говорить намёками.

– Это будет не самое приятное времяпрепровождение для женщины в моём положении, – сложила руки на животе Марина. – Тем более что он собирается поехать на охоту на следующий день после сретения иконы Владимирской Божьей Матери,[1] а я не хочу прогневать покровительницу всех матерей. Пускай едет один.

Не так-то много времени осталось, прикинул Сапега, придётся отправить гонца к Лисовскому сегодня же, иначе тот может и не успеть.

[1] 26 августа – сретение (встреча) иконы в Москве и избавление от Тамерлана в 1395 году

* * *

Москва Делагарди категорически не нравилась. Слишком суетная и громкая. Да к тому же кругом церкви да храмы с их золотыми маковками и пышным убранством, которые претили лютеранину Делагарди. Отец его крещён католиком и даже едва не стал монахом, наверное, это навсегда отвратило его от католичества и на службе шведскому королю он перекрестился в лютеранской церкви. Правда, чужаку в Швеции серьёзной карьеры было не сделать, не сменив веру. Потому из детей своих Понтус Де Ла Гарди вместе с супругой воспитывали лютеранами, правда без фанатизма, присущего многим родителям знакомцев семьи. В Москве, само собой, не было ни единой кирхи, вроде бы при первом самозванце хотели соорудить, да недолго тот на троне просидел, и лютеранский проповедник поспешил покинуть ставшую сразу же очень неуютной столицу холодной и враждебной к нему России.

Вера, рассуждал про себя Делагарди, определяет само бытие не только отдельных людей, но и целых народов. Русские были парадоксально суетливы и при этом неторопливы, а всё дело в их вере с долгими песнопениями, гимнами и проповедями, которые читают чинные попы в рясах с золотым окладом. Нужно иметь массу терпения, чтобы выстоять воскресную службу, не говоря уж о праздничных. Но после этого остаётся очень мало времени на мирские дела и приходится постоянно торопиться. Лютеране же в отличие от православных куда меньше проводят в церкви и на решение повседневных проблем у них намного больше времени, потому и вечной суеты, дополненной удивительно неторопливостью, свойственной русским, в той же Швеции нет. Ну или меньше, по крайней мере, честно признавал Делагарди.

К царю наёмного генерала, конечно же, не допустили. Он даже в Кремль не попал, хотя и стремился. Стрельцы просто сомкнули перед ним и сопровождавшими его офицерами массивные лезвия бердышей. Ругаться было попросту бессмысленно, на всё у стрельцов был один ответ «Не велено». И как с этим спорить? Сам человек военный, Делагарди отлично понимал, что такое приказ.

Задерживаться в Москве он не собирался. Лишь после неудачного визита в Кремль заехал на двор князя Скопина, чтобы рассказать его матери с супругой, что Михаэль жив и здоров, даже не ранен, и передать весточку от него. Однако на дворе Делагарди ждал сюрприз, а если быть точным, то сразу два. Хотя второй скорее для Михаэля, однако и наёмный генерал не удержался от улыбки, увидев, как Александра, супруга Скопина, так и норовит прикрыть живот сразу обеими руками. А когда думает, что никто не видит, ещё и крестит его, чтобы отогнать зло от ребёнка, что носит под сердцем. Конечно, свободное русское платье скрывало беременность, однако и Делагарди не был полным профаном по женской части и видел несколько больше, чем другие мужчины.

А вот первый сюрприз был именно для Делагарди, потому что уж кого не ожидал он застать в гостях у семьи Скопина, так это царёва брата князя Ивана-Пуговку. Тот вышел встретить генерала вместе с матерью и женой Михаэля и даже обнял Делагарди, как и положено боевому товарищу. Вместе они не дрались, однако Делагарди отлично помнил, что благодаря рассудительности князя удалось спасти большую часть поместной конницы из рязанских и калужских дворян и детей боярских от яростной контратаки гусар во время попытки пленения польского короля. Быть может, кто другой и посчитал бы князя Ивана трусом, да только он им не был точно, а вовремя покинуть поле боя – это такой же талант, как и вовремя нанести удар. Отступать тоже приходится, хотя это не нравится большинству полководцев.

По русскому обычаю Делагарди усадили за стол на почётное место рядом с князем Иваном. Женщины сидели отдельно, а Александра и вовсе вскоре ушла, оставив их на попечении матери князя Елены.

– Ты мои слова воеводе передай, Якоб, – негромко произнёс князь Иван, отрываясь от еды и запивая её пивом. Крепкого на столе не было, только пиво да квас, – я в Кремле каждый день с братом вижусь, и скажу так, плохи наши дела. Братец Дмитрий царю в уши натурально яд льёт, а тот уже верит. Всё, что не скажешь, на свой лад выворачивает. Что Жигимонта не добил под Смоленском да перемирие с ним заключил, в его устах прямо-таки предательство. Людей нового строя называет войском Михаила, с которым тот на Москву пойдёт, потому как они одному ему преданы. Христиана Сомме, который из Царёва Займища на Родину поехал, едва не посланником от Михаила к твоему королю выводит. Попытку захватить Жигимонта вывернул так, что Михаил с ляшских королём сговориться хотел. Чего только не городит братец Дмитрий, а царь верит ему.

– Но почему? – удивился Делагарди, которому при всём его спокойном нраве, было сложно выдерживать тихий тон разговора, настолько его переполняли эмоции. – Почему верит?

Говорить правильно в таком состоянии духа было сложно, потому Якоб Понтуссон старался произносить только отдельные слова, так было проще.

– Трон под братом Василием шатается, – заявил князь Иван. – Победы есть, а врагов меньше не становится. Жигимонт на Калугу идёт, и что у него там с воровским царьком за дела – бог весть. Царь не доверяет Михаилу, что бы я ему ни говорил, он верит Дмитрию, потому что тот всегда рядом. Царь уже с Крым-Гиреями сговориться готов, чтобы ударили на калужского вора, лишь бы не трогать войско князя Михаила. Оставит его якобы в резерве, а после вовсе распустит по домам, лишь бы лишить Михаила преданных воевод и войска.

– Но это, – опешил Делагарди, – это же смерть…

– Да как сказать, – пожал плечами князь Иван, – у нас не зря говорят, с кем хан, тот и пан. Крымцы могут побить калужских казаков.

– Но с гусары не справятся никогда, – решительно заявил Делагарди. – Гусары слишком великий сила для них.

– Что есть, то есть, – согласился князь Иван, – да только царь хочет побыстрее разбить калужских воров, пока те не спелись с Жигимонтом.

– Но как такое возможно? – не понял Делагарди. – В Калуге сидит bedragare,[1] который не будет служить польский король.

– Так не вечно ж ему быть, – пожал плечами князь Иван. – Гришка-вор, что первым на престол самозван влез, недолго просидел на нём, аккурат до своей свадьбы. Второй тоже может вот так сгинуть, когда войско жигимонтово к Калуге подступит. А царица при воре всё та же ляшка, она-то своему королю в ноги и кинется, мол, защити, государь, честную вдовицу. Вот и пойдёт Жигимонт на Москву по её приглашению. Политика. Да здесь, Якоб, неладно всё. Брата Василия боярским царём кличут, а бояре-то за спиной сговариваются с Жигимонтом, чтобы пригласить на престол сына его Владислава-королевича. Тоже повод вести на Москву войско, коли оттуда приглашают.

– Михаэль был прав, – скорее самому себе произнёс Делагарди. – Нужно сделать так, чтобы царь приехал в Можайск. Быть может, при личной встрече Михаэль сумеет переубедить его.

– Вот только царь Василий и из Кремля-то редко выбирается, – вздохнул князь Иван, – не говоря уж о том, чтобы Москву покидать.

– Parad, – вдруг произнёс Делагарди, – нужен parad. У вас же есть такая традиция, так?

– Парад? – теперь пришла очередь князя Ивана не понимать собеседника.

– Ну, – прищёлкнул пальцами Делагарди, – когда царь приезжает и осматривает войска. На пригодность. Мне Михаэль говорил. Раньше каждый год они были.

– Смотр, – понял, наконец, что имеет в виду свей, князь Иван, – царёв смотр войску. А ведь дельная мысль, Якоб Понтуссович, – развеселился он, – осталось только самого царя убедить, что он должен его в Можайске устроить. Ну да это моя забота теперь, Якоб Понтуссович, а ты езжай к Михаилу и расскажи ему обо всём. Я же здесь сделаю всё, что смогу.

Делагарди и в самом деле не задержался ни на дворе у князя Скопина, выйдя из-за стола, как только просидел приличное время, ни в Москве. Вечером того же дня вместе с офицерами, которые тоже отобедали в гостях у родительницы князя, только не за большим столом, он покинул столицу и поспешил к Можайску, где уже собиралось войско.

[1] Самозванец (шведск.)

* * *

Калужский царёк любил одну лишь охоту на зайцев. Поднимать не то что медведя, а даже благородного оленя или могучего сохатого он не хотел – попросту боялся, ведь в такой охоте и убить могут. Зверь-то опасный. Хуже только кабаны – с этими он никогда не имел дела и начинать не спешил, хотя многие из его бояр частенько ездили охотиться на этих могучих и, главное, непредсказуемых зверей. А вот зайцы – другое дело. Можно и удаль показать, меткость опять же, умение в седле держаться, и опасности нет никакой. Разве что с седла свалишься да шею свернёшь. Но оно ведь и со своего крыльца так упасть можно. Как ни боязлив был царёк, а в седле держался не хуже казаков и поляков, да и из лука стрелять был горазд прямо как татарин или природный русский дворянин.

Сидеть в палатах сил у него не было, и наследующий день после сретения иконы Владимирской Божьей матери, отстояв долгую праздничную службу, он с самого утра умчался охотиться. Сперва просто нёсся берегом Оки в окружении своих татар, вернейших телохранителей, не думая ни о чём. Просто наслаждался простором вне тесных стен Калуги и царёвых палат, откуда его не особо часто выпускали. Но после решил-таки пострелять беляков, и свернул к Калужскому бору. Древнему и жутковато мрачному лесному массиву, начинавшемуся едва ли не сразу за городскими стенами. Но как бы ни мрачен был тот бор, а зайца-беляка там можно было встретить и в конце августа. Тем более что бил его царёк не ради шкурки и мяса, но лишь для забавы.

Теперь пошли тише, чтобы не пугать зайцев, у всех луки наготове и стрелы на тетиве, однако ни один из татар не стал бы стрелять в беляка прежде, чем царёк прикончит хоть одного зверька. Лют был нравом царёк, когда силу свою чуял, а никто среди татар не смел бы на него руку поднять – слишком справно платит царёк. Вот и приходилось терпеть, куда денешься. Служба-то непыльная и считай без риска, чего бы и не потерпеть крики да пару зуботычин. От своего мурзы-то порой и посильнее прилетало.

Вот только первую стрелу пустил вовсе не царёк, и не один из татар, в азарте охоты позабывший о её первом правиле. И угодила та стрела не в землю, не в дерево и даже не в зайца, не было рядом беляков вовсе. Угодила она прямо в грудь царьку. Тот как ехал, да так и встал, выронил лук, схватился правой рукой за древко. Стрела была добрая и пустили её считай в упор, так что вошла глубоко, и теперь второй самозванец пальцами прошёлся по оперению. Тут вторая стрела вонзилась ему в горло, он кашлянул кровью и повалился грудью на шею коню, ломая древки обеих стрел.

– Бей! – буквально взорвался бор диким криком.

И пускай кричали по-польски, но татары, охранявшие умирающего царя, отлично всё поняли. Они дружно выпустили стрелы, не целясь, тут же побросали луки и взялись за сабли. Это их не спасло. Лисовчиков, что с криком вылетели из леса, было намного больше. Пускай их командир, сам пан Александр, и знал, сколько будет татар с царьком, он взял с собой едва ли не всех, кого смог быстро собрать. Татар порубили в капусту быстрее, чем сердце ударит хотя бы пять раз. Ни один из лисовчиков даже ранен не был.

Сам пан Александр выехал, когда дело уже было сделано. Он не был трусом, и стрелы, которые сразили царька, пускал именно он. Вот только марать саблю о каких-то татар не хотел, и потому в эту драку ввязываться не торопился. Вместо этого он подъехал к упавшему с коня царьку, чтобы глянуть на него. Тщеславие было грехом, которому Лисовский предавался прямо-таки с наслаждением. Пока его люди грабили и раздевали татар, пока приглядывались к их коням, пан Александр спешился, носком сапога перевернул тело самозванца.

Тот как оказалось был ещё жив. Он даже что-то хрипел пробитым стрелой горлом. Поддавшись порыву, Лисовский спешился и присел над умирающим самозванцем.

– По… рабу… Матвею… службу… – сипел тот.

Всех слов не разобрать было, но даже выпускник виленской иезуитской коллегии и католик, насколько он вообще был верующим, Лисовский понял, что умирающий самозванец просит его заказать службу по рабу божьему Матвею.

– Все вы московиты рабы, – ответил ему Лисовский, поднимаясь.

Он был недоволен. Выходит, это и в самом деле не то что не царевич Дмитрий, чудом спасшийся от смерти, но даже не первый самозванец. Просто какой-то московский хлоп Матвейка, выдававший себя за царевича, да и вряд ли по своей воле. Не бывать Александру Юзефу Лисовскому цареубийцей, придётся удовлетвориться лишь золотом, полученным от Сапеги, да долей в добыче, взятой с фальшивого царька. Вроде и неплохо выходит, да не ради этого он ввязывался в эту авантюру. Да что теперь жалеть, снявши голову по волосам не плачут.

* * *

Идея с большим царёвым смотром войску князя Скопина не пришлась по душе самому царю. Не любил он покидать Кремля, а уж из столицы так и вовсе не выезжал без особой нужды. И сейчас он этой нужды совершенно не видел.

– Войско Мишино пора по домам распускать, – поддерживал его брат Дмитрий. – Мы для чего столько серебра да дорогих поминок[1] в Крым заслали? Джанибек-Гирей уже под Серпуховом стоит и еще поминок требует. Куда нам два таких войска держать. В казне и без того дыра после того, как Миша всю пушную казну считай за бесценок английским немцам сдал.

То, что той казной платили наёмникам, князь тактично умолчал, но брат его, Иван-Пуговка, решил о том не напоминать пока. Сложно сейчас будет вбить клин между старшими братьями, а сделать это надо. Побывав на войне, Иван понял, только князь Скопин, родич их, может спасти Отечество, никто другой. И потому родной брат стал для Ивана-Пуговки хуже врага, хуже самого Жигимонта Польского, и бороться с ним надо как с врагом.

– С кем хан, тот и пан, – продолжал Дмитрий, – так даже ляхи с литовскими людьми говорят. А хан-то с нами.

– И долго он с нами будет? – спросил у него Иван, но обращался он, конечно, к царю. – Татары только поминки требовать горазды, а воевать не спешат. Торчат под Серпуховом, да втихую мужиков с бабами ловят, чтобы после в Кафе продать.

Это тоже не добавляло популярности царю Василию, однако он упорно продолжал одаривать Джанибек-Гирея и его верного Кантемира-мурзу, надеясь так купить их верность, закрывая глаза на похищение людей. От жалоб серпуховских бояр попросту отмахивался, писал в ответ, что время лихое и людишки бегут, куда захотят, пускай помещики за ними как следует приглядывают. Безнаказанность же только раззадоривала татар и они наглели всё сильнее с каждым днём.

– Крымцы пускай и за поминки служат, – ответил Дмитрий, – да им земли нашей не надобно, как свеям. Свейский король-то на Корелу пасть разинул, а хочет и Новгород со Псковом и всей той землёй проглотить.

– И проглотит, ежели нас побьют хоть раз, – резко заявил Иван. – А без Михаила и войска его побьют. Тут ты, брат, верь мне.

– Нет веры Мишке, – перебил его Дмитрий.

– Я не ты, Димитрий, – осадил его Иван, – с саблей сам на Жигимонта ходил, за Бутурлиными из Калуги да Захаром Ляпуновым из Рязани приглядывал. А не сидел в обозе вместе с гайдуками своими, как некоторые.

От такого оскорбления князь Дмитрий вспыхнул, и едва не кинулся на брата с кулаками. Хотел было проучить зарвавшегося меньшого, а то ишь как задаваться стал. Мало ли где он там саблей помахать успел! Вот только разошедшегося Дмитрия прервал царь, как обычно молчавший до самого конца.

– Для чего тот смотр нужен? – спросил он у Ивана, а когда Дмитрий вскинулся ответить вместо младшего брата, остановил его коротким жестом. Иногда и взмаха руки хватало, чтобы осадить зарвавшегося князя.

– Войску смотр никогда не вредит, – ответил Иван. – Увидишь его своими глазами, государь, да и решишь, идти ему на Жигимонта или распустить по домам.

– После смотра ещё и платить надобно, – влез-таки Дмитрий. – Немцы-то снова денег захотят, а воевода их что ни день шлёт письма от короля своего, где тот Корелу да Новгород требует.

– Сразу после смотра даже Грозный не платил, – возразил Иван, – только дьяки рассчитывали кому сколько да с кого сколько удержать. Но ежели ты, государь, сам на войско глянешь, так поймёшь, никакие татары не нужны. Сами справимся, хотя и с помощью свеев да их наёмников. И боярам здесь, на Москве, покажешь, что не боишься покинуть Кремля и столицы, как тут говорят уже.

– Боярским царём меня кличут, – невесело усмехнулся Василий, – а я им и не царь вовсе. Плетут сети что твои пауки за моей спиной. С ляхами сговариваются, думаешь не ведаю про то? Ты вон за Захаром Ляпуновым приглядывал, а брат его, Прокопий, из Рязани сам сюда приехал, вроде как вместо брата. И тоже плетёт.

– Так и бери его с собой, – решительно предложил Иван. – Со всеми его рязанскими людьми. Пускай к войску Михаила присоединится, чтобы с братом вместе службу нести, раз уж из Рязани отъехал.

Тут ловкости брата позавидовал на минуту даже князь Дмитрий. Сам-то он до такого аргумента не додумался бы, потому что думал в другую сторону.

– Ты, государь, ни разу войску большого смотра не давал, – продолжил Иван. – Покажись дворянам, что за тебя пошли воевать ляха да воров калужских.

– Большой царёв смотр перед выступлением войска даётся, – напомнил Дмитрий.

– Или перед роспуском, – не остался в долгу Иван, – только при роспуске и правда платить принято. Так и в Уложении[2] прописано. Ты ведь сам, брат Димитрий, говорил сколько раз, что войско Михаила нам не прокормить да и платить нечем. Вот и пошли его в бой на ляха. Будет за ним победа, всё едино платить меньше придётся.

– Смотр дам, – решил царь. – А ты, Иван, отправишься к Джанибеку с моей слёзницей. Пускай поторопится, да выйдет наперерез ляхам да ворам, что из Калуги идут.

– А что же, – удивился Иван, – Жигимонт с калужским царьком сговорился?

– Выше бери, брат, – развеселился Дмитрий, поняв, что ставший внезапно удалым меньшой братец отправится в татарам, откуда может и не вернуться, – нету больше калужского вора. Поехал на зайцев охотиться, да там его в лесу порубали незнамо кто со всего его касимовскими татарами.

– Так выходит теперь ляхи сговариваются с Заруцким и прочими воровскими боярами из Калуги, – без особых вопросительных интонаций в голосе поинтересовался Иван.

– Да уже, почитай, сговорились, – отмахнулся Дмитрий. – Маришка, поскудница, дважды воровская жена, упала Жигимонту с ноги, и тот, идолище, признал байстрюка её, которым он тяжела, сыном царским. Теперь вора покойного не иначе как братом своим кличет, и на Москву идёт, якобы освобождать престол для истинного царя.

– Не зря он у езуитов воспитывался, – кивнул Иван. – Да сами они в его окружении точно есть. Подсказали как от присяги своей отвертеться.

– Было у нас два врага, – произнёс царь Василий, – а теперь один стал, да сильнее он вдвое.

– Потому и нельзя войско Михаила распускать, – снова насел на него Иван. – Татары союзник ненадёжный, то ты, государь, сам знаешь.

– И Мишка, выходит, надёжный? – тут же встрял Дмитрий.

– Я был при нём, – кивнул Иван, снова обращаясь к царю, а не к среднему брату, – и вот тебе моё слово, нет крамолы в войске Михаила. Верен он нам и Отчизне.

– А кому больше? – спросил Дмитрий.

Вот тут не смог солгать Иван-Пуговка, хотя с детства вроде бы врать умел складно.

– Отчизне, государь, – честно ответил он.

– Ступай, брат, – кивнул ему царь Василий, – собирайся в Серпухов, к Джанибеку. Надобно ему поскорее в поход выступить.

Поклонился в ответ князь Иван-Пуговка и вышел из царёв палат. И сам он не знал, добился ли желаемого. Да только думать теперь следовало о другом. Ехать с посольством к крымцам дело опасное, а уж торопить их так и подавно, однако ослушаться брата он не смел. Надо будет все дела уладить, из Серпухова он может вернуться нескоро, а может и вовсе не вернуться.

[1]Поминки (в крымских документах также тыш, казна) – выплаты Русского государства Крымскому ханству в XV–XVII веках, имевшие в разные периоды регулярный или нерегулярный характер. Выплачивались они как деньгами, так и натурой (меха, моржовый клык). Аналогичные выплаты Крымскому ханству имели место также со стороны Речи Посполитой. Русское государство, а также некоторые историки рассматривали поминки как дары, однако другие исследователи считают их разновидностью дани