Текст книги ""Фантастика 2026-62". Компиляция. Книги 1-21 (СИ)"

Автор книги: А. Таннер

– Шляхта и магнаты твёрдо стоят за свои золотые вольности, – поддержал его Януш Радзивилл, – и как в первое бескоролевье побоится, что нахватавшийся в Москве царских замашек Владислав станет вводить в Речи Посполитой московские порядки.[7]

– Сдаётся мне, панове, – произнёс я, – мы говорим об одном и том же, но я не понимаю вас. К чему вы ведёте?

– К тому, пан Михал, – уверенно заявил гетман Ходкевич, – что иначе как рокошем это противоречие не разрешить.

– А всякому рокошу нужен лидер, – поддержал его Лев Сапега.

И все собиравшиеся в комнате магнаты выжидательно уставились на меня.

Вот чего вы от меня хотите, вельможные паны! Сделать меня вожаком, знаменем своего мятежа, а в случае проигрыша – козлом отпущения. Красиво, ничего не скажешь. И ведь, уверен, за этим стоит Лев Сапега, нельзя же стать великим канцлером и не быть при этом первостатейным интриганом, вроде паука-тенётника, сидящего в центре своей паутины и плетущего, плетущего её мелкими движениями лап. Я почти въяве увидел этого паука с лицом Льва Сапеги. Но и остальные мало отличаются от него, разве что молодой Кшиштоф Радзивилл, да только он тут на вторых ролях при старшему брате и дядюшке. У тех-то не только титул, который формально ничего не значит в Речи Посполитой, но и немалые должности, а у него пока ничего вроде того же титула да кое-каких земель и нет за душой.

– Вы на меня намекаете, Лев Иваныч, – прямо в лоб, без малейшей вопросительной интонации в голосе, произнёс я. – Но я ведь молод ещё. Даже пан Кшиштоф, самый годами младший среди вас, меня лет на десять старше будет, если не поболе.

– Вы не один из нас, Михаил Васильич, – честно ответил Сапега. – Ни Радзивилл, ни Сапега, ни Ходкевич не может встать во главе рокоша, ибо тогда он станет рокошем Радзвиллов, Сапеги или Ходкевича.

– А какой же рокош вам надобен? – удивился я.

– Виленский, если вам угодно, – вместо него высказался Ходкевич, – или даже более того вселитовский.

– Литва скорее объединиться вокруг Радзивилла, Ходкевича или Сапеги, – возразил я, – но не вокруг чужака на вашей земле.

– Не стоит забывать, что вы, Михаил Васильич, князь из Рюриковичей, – заметил Сапега, – что роднит вас с великим князем литовским Витовтом.

Тут пришлось напрячь память князя Скопина, чтобы понять, что он имеет в виду. Однако тот был прилежным учеником и заучивал родственные связи между правителями государств и виднейшими родами назубок. Без этого, наверное, в те века представителю высшей аристократии было никак нельзя, что во Франции, что в Польше, что в Русском царстве.

С Рюриковичами великих князей литовских роднила дочь Витовта от второй жены Анны, Софья Витовтовна, жена великого князя московского Василия и мать Василия Васильевича, прозванного Тёмным, ослеплённого Дмитрием Шемякой и его присными Иваном Можайским и Борисом Тверским. Конечно, ветвь Скопиных-Шуйских даже близко не подходила к царской, однако даже такое эфемерное родство имело значение.

На самом деле сказанное Сапегой было просто чудовищной крамолой. Это уже не просто рокош – законное право всякого шляхтича на мятеж против короля, если оный шляхтич и его единомышленники считают свои права и золотые шляхетские вольности попранными тем самым королём. Нет, слова Сапеги это не рокош – это уже измена, потому что намёк на моё, пускай и дальнее, и эфемерное родство с Витовтом имеет куда более далекоидущие последствия.

– Вы моим именем желаете разорвать все унии с Короной Польской? – снова напрямик, как не привык, наверное, хитрый канцлер, поинтересовался я. – И посадить меня на престол в Вильне? – добавил я, не дав ему опомниться.

– Никто из нас не вправе претендовать на титул великого князя, – осторожно ответил Сапега, – ибо мы не в родстве с Гедиминовичами, в отличие от вас, Михаил Васильич.

Стать великим князем литовским – весьма заманчивая перспектива, вот только все эти сидящие в удобных креслах паны никогда не дадут мне реальной власти. Все они мечтают об одном, сделать меня своей марионеткой, чтобы плясал и болтал, что нужно им, когда они будут дёргать за ниточки. А если всё пойдёт плохо, то меня же можно будет и продать королю, потому что я чужак, ни с кем не связан, и более того присвоил себе титул, на который прав не имею. Тогда-то моё родство с Витовтом будет уже не в счёт. Красиво задумано, вельможные паны, да только я всегда могу отказаться, и уехать в Москву.

Но что ждёт меня там? Окончательная опала за невыполненное поручение от государя. А если и не она, так не мне, но всему Русскому царству по весне туго придётся. Сигизмунд снова пойдёт с великими силами, и литовские магнаты поддержат его деньгами и солдатами, ведь слухи и доносы об их собраниях до Варшавы доберутся точно, и они будут всеми силами демонстрировать лояльность королевской власти. Пускай Сигизмунд идёт на Москву, лишь бы на них внимания лишнего не обращал. А выдержит ли Русское царство двойную интервенцию сейчас, когда армия истощена Московским побоищем и была распущена без должной оплаты, когда шведы взяли Новгород и треплют наши северные земли, когда власть царя слаба как никогда, а в самой Москве только и ждут изменники-бояре. Очень сильно сомневаюсь, что выдержит. Даже мне тогда будет не под силу спасти Отечество, не чудотворец же я в конце концов. А значит надо соглашаться, вот только если все эти вельможные паны считают, что я стану играть по их правилам, стану удобной марионеткой и разменной фигурой в их игре с королём, то они очень сильно заблуждаются. Им, в отличие от своего государя, каким бы он ни был, я ничего не должен, и потому руки мои развязаны, я могу творить тут всё, что хочу. Как говорится, я здесь проездом, и на литовском престоле задерживаться не собираюсь. Моё место в Москве, рядом с царём, и никак иначе. Но если сейчас я могу послужить государю и Отечеству здесь, на литовской земле, так тому и быть.

Затеять смуту в стане врага – лучше не придумаешь. Даже если ничего из этой затеи не выйдет, и мы потерпим неудачу, а я расстанусь с головой где-нибудь в Варшаве, это уж точно сорвёт планы весеннего похода короля на Москву и подарит Русскому царству и моему дядюшке, по крайней мере, год мира с ляхами. Я на это очень сильно надеялся.

– Да и для вас, пан Михал, – поддержал Сапегу Януш Радзивилл, – это будет наилучший выбор. Вас не обласкали за победу над Жигимонтом под стенами Москвы, и за прежние тоже. Ваш государь и родич не спешит ценить заслуги тех, кто действительно верен ему и сражается за него. Но всё же вы не измените ни ему ни Отечеству вашему, коли примете венец великого князя литовского. Ведь не на Москву вы полки двинете, но на Варшаву для борьбы с общим врагом нашим Жигимонтом Польским.

Ох и гладко же стелет Януш Радзивилл, да жёстко спать будет, тут я уверен на все сто.

– И всё же слишком молод я, – снова попытался отказаться я, – кто же примет такого юного князя?

– Когда в его поддержку выскажется великий гетман литовский, – принялся перечислять Сапега, – великий канцлер литовский в моём скромном лице, виленский воевода и виленский каштелян, кто же посчитает вас, Михаил Васильич, слишком юным для княжеской короны?

Красиво подвёл – ничего не скажешь. Мол, без нас ты никто и звать тебя никак. Намёк более чем ясный, можно сказать, прямой.

– Что требуется от меня? – поинтересовался я.

До конца я ещё не решился идти на такой шаг. Я снова оказался на распутье, словно вернулся на несколько месяцев назад, во время триумфального возвращения в Москву после побоища с ляхами. Тогда я имел все шансы свергнуть дядюшку, запереть его в монастырь и самому надеть на голову шапку Мономаха. В тот раз я шанс свой на престол упустил, решил, что не нужна Русскому царству новая смута. Но литовской земле я ничем не обязан, как и всем этим Радзивиллам с Ходкевичами и уж точно ничем не обязан Сапеге, стоявшему, уверен, за амбициозным планом Сигизмунда, приведшего польского короля под стены Москвы. Здесь уж я могу куролесь как душе угодно – ничто не держит, что называется.

– Лишь высказать нам, собравшимся здесь, – ответил Ходкевич, – своё прямое и недвусмысленное согласие.

Я поднялся на ноги, окинул взглядом всех их, оставшихся сидеть. Лишь Кшиштоф Радзивилл-младший встал вместе со мной и чтобы сгладить неловкость, подкинул пару полешек в камин, после чего уселся обратно.

Честно говоря, чувствовал я себя прямо на как вступительных экзаменах. Сидит такая вот комиссия важных дяденек и тётенек, правду тут одним дяденьки, и смотрит на тебя. Давай, мол, покажи, на что способен, вьюнош, а мы поглядим на тебя и оценим подходишь ты вообще или лучше тебя в три шеи погнать.

– Я выражаю прямое и недвусмысленное согласие принять корону великого князя литовского по праву родства с князем Витовтом, – заявил я, стараясь одновременно смотреть им всем в глаза. – Но и от вас, панове, желаю получить гарантии.

– Какие же? – первым поинтересовался сметливый Сапега.

Я уселся обратно в своё кресло и обратился не к нему, а сперва к гетману Ходкевичу.

– Пан Ян Кароль, – сказал ему я, – вы отошлёте в Варшаву гетманскую булаву.

– Я уже в немилости? – удивился тот.

– Отнюдь, – покачал головой я. – Это будет знаком того, что вы отказываетесь от регалий, полученных от польского короля, потому как власти его над собой более не признаёте. А равно и остальные, панове, в грамоте об отказе исполнять решения Люблинского сейма, вы должны отказаться от своих должностей в Речи Посполитой. Потому что такого государства для нас больше нет.

Последняя фраза моя повисла в комнате, легла тяжким грузом на плечи всем собравшимся. Теперь, когда я произнёс её, прямо и недвусмысленно, как и хотел гетман Ходкевич, всем стал понятен масштаб нашего мятежа.

– Да, панове, – добавил я. – Ведь вы сами затеяли не просто рокош против королевской власти, на который имеете право, но настоящий мятеж. Вы ведь даже великими князем меня избрали, тем самым низложив Жигимонта. Отныне никто в Литве не должен звать его вашим величеством, ибо нам, – я сделал упор на этом слове, – он более не сюзерен.

– Справедливо, – первым пришёл в себя вовсе не Сапега, но Кшиштоф Радзивилл-Сиротка. – То, что мы затеваем рокошем уже не назовёшь, потому все слова князя Михаила, – обращение ко мне у него прозвучало несколько двусмысленно, – справедливы. В манифесте, который должны мы все подписать, надо отказаться от всех польских должностей и приложить к нему вашу булаву, пан гетман.

– Справедливо, – вслед за ним повторил Ходкевич, – вот только князя должен утвердить сейм. Без этого власть его не будет легитимной.

– Предлагаете ехать в Варшаву, – усмехнулся Сапега, – и созвать сейм по случаю отказа от решений, принятых в Люблине?

Просто так стать правителем нельзя. Даже если ты природный царь, каким были Иоанн Васильевич и сын его Фёдор. Даже у нас, в Русском царстве, нужно, чтобы тебя утвердил Земский собор, лишь после этого ты считался настоящим, принятым всей землёй, всем миром, правителем. В том, кстати, была одна из главных проблем моего царственного дядюшки. Не чувствовал он под собою страны, не на что было ему опереться, потому и поторопился он надеть шапку Мономаха и провозгласить себя царём всея Руси без Земского собора. За то и звали его боярским царём.

– У Литвы до Люблина был свой сейм, – напомнил ему Ходкевич, лишь слегка усмехнувшись шутке канцлера, – который и утверждал кандидатуру великого князя. Пускай уже тогда это была чистая формальность, однако это вовсе не значит, что так будет и теперь. Вторым манифестом мы должны созвать в Вильно вальный сейм, где подтвердить право князя Михаила на литовскую корону, и там же сформировать Раду, чтобы было кому проводить в жизнь решения великого князя.

– Но сейм имеет право созывать великий князь, – покачал головой Радзивилл-Сиротка.

– Раз мы манифестом будет низлагать Жигимонта, – тут же нашёлся Сапега, – то в Литве будет бескняжье,[8] что развязывает нам руки.

– И отдаёт бразды правления старику Войне? – невесело усмехнулся князь Сиротка. – Но я что-то не вижу воспитанника иезуитов, епископа виленского, среди нас.

– В Вильно есть не только Война, – осторожно высказался его младший брат. – Можно привлечь представителя другой церкви.

– Если ты про кальвинистов, – покачал головой его дядюшка (хотя родство их, наверное, столь же дальнее как и моё с царём Василием, однако углубляться в эти дебри никто не стал и я вслед за самим Кшиштофом-младшим считал князя Сиротку его дядей), – то их здесь слишком мало, да и своих епископов среди них нет, как я знаю.

– Но кроме кальвинистов и лютеран на литовской земле остались ещё православные, – вмешался Сапега. – В Вильно свой архимандрит Леонтий и вот к нему-то и стоит обратиться, тут ваш племянник, пан Кшиштоф, прав.

– Это уже попрание святой католической веры, – разочаровано покачал головой князь Сиротка, – и я против этого. Если вы желаете идти по этому пути и дальше, то без меня.

– Нам придётся самим определить интеррекса, который не будет духовным лицом, – предложил Ходкевич. – Епископ Война, как верно сказал пан Кшиштоф, никогда не пойдёт с нами против короля, особенно если во главе будет православный князь. Но и за православным примасом никто не признает власти интеррекса. Нам остаётся лишь одно – сломать эту традицию на корню и предъявить всем литовского интеррекса, лицо светское.

– И кто же по вашей мысли, пан гетман, может им стать? – тут же поинтересовался к него князь Сиротка.

После того как объявил всем этим панам о своё решении принять из их рук великокняжеский венец, я всё больше помалкивал. Пускай думают, что всё решают сами. Тем более что пока мне и вмешиваться не приходилось. Они уже готовы были столкнуться лбами, да так что искры во все стороны полетят. Вот только мне этого не надо. Если мятеж погрязнет в спорах между его лидерами, поражение его неизбежно и лично моя судьба вполне может оказаться весьма печальной. Если сейчас эти двое не договорятся, и князь Сиротка попросту покинет собрание, можно расходиться, а мне лучше сразу прыгать в сани и мчаться к границе. Дома, даже в опале, выжить будет проще.

– Лишь двое из нас могут стать претендовать на этот чин, пан Кшиштоф, – уверенно ответил ему Ходкевич. – Без лишней скромности скажу, что это я и вы, пан. Ибо кто кроме великого гетмана литовского и воеводы виленского может брать бразды правления княжеством после низложения монарха.

– И вы готовы принять на себя эту ношу? – иронически глянул на гетмана князь Сиротка.

– Быть может, мне выступить судьёй в этом вопросе, – предложил я, и все взгляды тут же оказались направлены на меня. Я снова почувствовал себя перед приёмной комиссией, вот только теперь – к добру или к худу – я точно сумел удостоиться их внимания. – Должность пана гетмана старше вашей, пан Кшиштоф, насколько я успел понять государственное устройство Великого княжества, верно? – Радзивилл кивнул, хотя взгляд его от этого сильно похолодел. – Однако, пан гетман, должность ваша более военная, интеррекс же, как я понимаю, должен решать и цивильные задачи. Я ничуть не хочу умерить ваших заслуг, пан гетман, и ваших, пан Кшиштоф, однако считаю, что виленский каштелян Иероним Ходкевич подойдёт на должность интеррекса лучше вашего. Мы же с вами, панове, сосредоточимся на делах военных, в которых разбираемся лучше всего.

Кажется, все в комнате минуту глядели на меня с недоумением, как будто неразумное дитя вдруг стало излагать не по годам разумные словеса, или же заговорила статуя. Однако возразить обоим, гетману и воеводе, было нечего. Кандидатура Иеронима Ходкевича оказалась столь же устраивающей всех, как и я, ведь с одной стороны он был Ходкевичем, что не давало и Радзивиллам, и без того представленным в верхушке заговора сразу тремя людьми, усиливать позиции. С другой же интеррексом не был и гетман, находившийся, можно сказать, на другой чаше весов в нашем заговоре против короля. Можно было предложить Льва Сапегу, но тут я понимал отлично, что Радзивиллы с Ходкевичем встанут стеной, лишь не допустить канцлера к такой власти, пускай и ненадолго. Да и сам Лев Иваныч откажется, чтобы не вступать в конфронтацию сразу со всеми.

Иероним Ходкевич глядел на меня дольше всех, как будто поверить не мог в то, что стал пускай и формальным, но правителем Великого княжества вот так просто. Наверное, в душе его царило то же смятение, что и в моей, потому что свалившаяся на плечи ноша вполне может любому из нас и хребет переломить так она тяжела.

– Что ж, панове, – снова взял слово Сапега, – раз мы приняли решения, то отступать поздно. Дайте мне несколько дней, я подготовлю манифест о созыве вального сейма, и мы отправим его всем князьям и магнатам литовским, дабы прибыли в Вильно для избрания Великого князя Литовского. Подпишет сей манифест интеррекс Иероним Ходкевич, ведь ни у кого из нас нет против его кандидатуры возражений. Я верно итог нашему совещанию подвёл, панове?

Вопрос как будто повис в воздухе, как и моя фраза о том, что Речи Посполитой больше нет. Однако никто спорить не стал. Все собравшиеся высказали своё согласие, и мы покинули комнату. Да и в ратуше, где отзвучали последние такты танцев, не задержались.

Возвращаясь на Московский двор я был молчалив и думал о своём. Теперь жизнь моя разделилась надвое. Всё, что было прежде, наверное, лишь прелюдия, вот сейчас уже начинаются настоящие дела. Да такие, что прежние битвы мелкими стычками покажутся, даже Московское побоище.

Но важнее другое. Отныне я не стану следовать ни за кем, не стану проводником чужой воли, как было прежде. Теперь, что бы там ни думали вельможные паны, я веду свою игру.

[1] Подскарбий (пол. Podskarbi) – казначей

[2]Делия – одежда, которую носили мужчины из шляхты (дворянства) Речи Посполитой. Делия похожа на пальто или плащ и надевалась поверх жупана с XVI до начала XVIII века. Делия обычно изготавливалась из шерсти, хлопка или бархата и отделывалась мехом. Типичная одежда «Делия» имела короткие, свободные, не застёгнутые рукава и застегивалась на груди металлическими пуговицами. Слово «делия» имело восточное происхождение, а само слово пришло в Польшу в середине 16 века из Турции.

[3]Кош – крупное казачье объединение (казачья община и одновременно воинское подразделение и хозяйство в его ведении, расположенные на определенной территории), обыкновенно возглавляемое кошевым атаманом, чаще называвшемся просто кошевым

[4]Павана – торжественный и благородный танец, которым увлекались в дворцовой среде. Обычно его начинали король и королева, затем – дофин со знатной дамой и так далее. Исполнялся под аккомпанемент тамбурина, щипковых инструментов и флейты

[5]Гальярда – танец романского происхождения, который называли танцем «пяти па». В основе танца – четыре шага и прыжок. Гальярда – весёлый, игривый танец, в котором исполнители демонстрировали ловкость и проворство. Павана в сочетании с гальярдой (исполнялась перед последней) составляла двухчастную инструментальную сюиту

[6] Универсал (пол. uniwersal – королевская грамота, от лат. universales litterae – послания, предназначенные для всех, открытые, публичные, торжественные) – циркулярная грамота, письменный манифест, законодательный или распорядительный акт административно-политического содержания в Речи Посполитой (в XV–XVIII веках)

[7]Радзивилл намекает на попытку Иоанна IV претендовать на польский престол после смерти последнего Ягеллона Сигизмунда II Августа, не оставившего после себя наследников

[8]По аналогии с польским бескоролевье (польск. bezkrólewie) – так называлось междуцарствие в старой Польше. В этот период католический архиепископ, примас Польши, исполнял полномочия временного главы государства – интеррекса. Он представлял страну в международных отношениях, решал вопросы войны и мира, руководил государственной администрацией, созывал и возглавлял сеймы – конвокационный, подводящий итоги предыдущего царствования, и элекционный, проводящий выборы нового монарха

Глава 8
После бала

Я не понимал, для чего вообще потребовалось слать письмо в Краков Янушу Острожскому. Тот ведь после Люблинской унии даже литовским магнатом не был, как объяснил мне такой же противник отправки этого письма, как и я, гетман Ходкевич. Он не спешил слать в Варшаву свою булаву, да и манифест пока ещё не был выпущен. По настоянию Сапеги, одного из самых опытных политиков Великого княжества, было решено сперва созвать вальный сейм, решением которого и станет низложение короля Сигизмунда как великого князя литовского со всеми вытекающими из этого последствиями.

– Мы отправили письма всем князьям в Литве, – заявил Сапега, когда мы в очередной раз собрались в ратуше, чтобы обсудить письмо Острожскому, – а также панам великим, чьи предки в вальном сейме литовском всегда заседали. Обойти князей Острожских значит оскорбить их, ведь мы возрождаем Литву до Люблинского сейма, отрицаем его, как и прежние унии. А допрежь Люблина Острожские были литовскими князьями, не польскими, и стали ими, когда земли их забрала себе Корона.

– Сам ведь знаешь, Лев Иваныч, что князя Януша купили должностью краковского каштеляна, – покачал головой Ходкевич. Мы теперь обращались друг с другу по имени-отчеству, подчёркивая разрыв с Польшей, хотя кое-кто нет-нет да и срывался на привычное пан, но на это никто не обращал внимания. – Не пойдёт он с нами, скорее против нас, чтобы лояльность свою королю доказать.

Латинские слова и выражения, которые так любили ввернуть в речь польские магнаты, к месту и не к месту, тоже были забыты. Мы пришли к молчаливому соглашению не употреблять в речи латыни, хотя латинизмы, конечно же, никуда не делись. Их не особенно понимал бы князь Скопин, но я-то был рос в двадцатом веке, а корни большинства англицизмов, прочно вошедших в речь в конце этого и начале следующего двадцать первого века, уходили именно в латынь.

– А вот тут вы, Ян Кароль, – отчества Ходкевич не признавал и зваться Иван-Иванычем не хотел, потому князь Януш Радзивилл назвал полным именем, – ошибаетесь. Не столь просто купить князя Острожского. Тем более что мы с ним выходит родственники и свояки. Сын князя Кшиштофа, Янек, на дочери его женат, а сам я от его родной сестры рождён.

Тут я удивился, что он так легко рассуждает о том, что сын его женат на своей троюродной сестре. Хотя, наверное, в те времена это было нормой, причём как подсказывала память князя Скопина, не только в Европе и Польше, но и у нас, в Русском царстве. Закрытость аристократии, что здесь, что у нас, привела к тому, что все друг другу были родственниками через два-три поколения. Брать же жён со стороны или хотя бы дочерей детей боярских потомки удельных князей считали ниже своего достоинства.

– В Дубнах у меня достаточно верных людей, – продолжил Януш Радзивилл, – они донесут мне, когда Острожский будет там. Вот тут-то мы и нанесём ему визит.

– Это авантюра, – возразил ему Радзивилл-Сиротка, – которая может дорого вам обойтись, пан Януш. Да и мне, коли вы в неё моего Яна Ежи втянете.

Второго имени или отчества у его младшего кузена не было, так что обходились уважительным пан, куда деваться.

– Дорогой кузен, – усмехнулся в ответ тот, – вся наша авантюра обойдётся нам очень дорого, вне зависимости от того, выиграем мы или проиграем. Вот только в случае победы платить мы будем нашим золотом, а в случае поражения – кровью. Но и без риска такие дела, как наше, не делаются. Нам нужно привлечь на нашу сторону Острожского с его громадными владениями в Киевском воеводстве, отторгнутом от Литвы по итогу Люблинского сейма.

– А если он попросту арестует тебя и Яна Ежи, когда вы прибудете в Дубнинский замок? – предположил и вполне резонно его младший брат Кшиштоф.

– Я поеду один, и тогда стану первым мучеником во славу нашего дела, – без тени иронии ответил его старший брат. – И пускай судьба моя станет уроком для всех.

– Скверным уроком, пан Януш, – решил вмешаться я. – Нашему делу нужны не мученики, ибо мы не секта, вроде ариан или, Господи, прости, – я перекрестился, – ещё каких монофизитов. Нашему делу нужен каждый из нас, живой и здоровый, а не память о нём и горький урок, который преподнесёт его судьба. Для этого есть проповеди, из них мы уроки для себя извлекаем.

– Хорошо сказано, Михаил Васильич, – признал Януш Радзивилл, – а всё же мне надо ехать в Дубны, когда там Острожский появится. Мы с ним родственники и не станет он меня сразу в холодную кидать, пускай я и в опале. Надобно мне с ним, по-родственному, перекинуться парой слов, а там уж видно будет. Верьте мне, панове, Острожского не купить чином краковского каштеляна. Поляком он от того, что земли его от Литвы отторгли в Люблине, не стал, как не был поляком отец его, Константин-Василий, воевода киевский.

– Ты думаешь Янушу подкинуть вместо Кракова Киев со всем воеводством? – глянул с пониманием на него Сапега. – Умный ход, пан Януш, весьма умный. Он ведь может, этак по-родственному, и согласиться.

– Но на Киев может позариться Константин Вишневецкий, – заметил Ходкевич.

– Того и вовсе в наше дело звать не следует, – решительно заявил я. – Он враг мне, Ян Кароль, как и Родине моей, от которой я, даже приняв венец князей литовских, не отрекаюсь. Двух воров, что на царский трон лезли, он поддерживал оружием, в Москве в плен взят был, а как отпустили его, так набрал надворных людей и ко второму вору побежал. Не место ему среди нас, панове.

– Михаил Михайлович, кузен его, – высказался Сапега, – всё больше против турецких вассалов повоевать норовит, ему как будто и нет дела ни до чего. Смотрит только в сторону Молдавии да Валахии. Все деньги со своего староства[1] на походы туда спускает, да говорят ещё в долги залезть успел.

– Тогда с Вишневецкими нам не по пути, – подвёл итог я, – а значит предложение пана Януша должно принять, как весьма для нашего дела полезное.

– Насчёт Константина Вишневецкого, – попытался вступиться за магната Сапега, – напрасно вы так, Михаил Васильич, высказываетесь. Он, быть может, был врагом для Русского царства, поддерживал самозванцев, однако и я руководил сбором армии короля Сигизмунда в походе на Смоленск. Надобно ради общего дела отринуть прошлое, и приложить все усилия, чтобы совместно идти к выполнению нашей цели.

– Вы, Лев Иваныч, как и пан Януш, возражали, что Константин Острожский не стал поляком, став каштеляном краковским, – покачал головой Ходкевич, – а вот про Константина Вишневецкого такого сказать нельзя. Он ведь веру на католическую сменил, хотя как и Острожский выступает защитником православия на своих землях. Тем самым он показал королю, что стремиться влиться в польскую магнатерию, отказавшись от всего литовского и начал с веры. Даже если присоединится он к нам, нет ему веры, купить его король может хоть чином воеводы киевского, хоть бы и воеводы русского, ведь Гольский уже три года как по заграницам разъезжает, а Константин Вишневецкий в Варшаве интригует против него, желая себе этот титул заполучить.

– Будь по-вашему, панове, – признал поражение Сапега, – да и не про Вишневецкого сейчас мы речь ведёт, но про Константина Острожского. И решили мы, чтобы после не путаться, я оглашу, письмо ему слать, а после, как он в Дубне будет, вы, пан Януш, к ему по-родственному нагрянете, чтобы на нашу сторону переманить. Всё ли верно сказано, панове?

[1]Староство (лит. seniūnija – сянюния́, бел. ста́раства, старо́ства, пол. starostwo) – административно-территориальная единица в государственных владениях Речи Посполитой. В состав староства входили один и более городов, местечек и несколько сёл. Староства были казёнными владениями, которые передавались в аренду, обычно пожизненную, частным лицам, называвшимся старостами. Старосты не исполняли административно-судебные функции. Распоряжаясь доходами с имения, они выплачивали четверть в государственную казну на нужды войска. Староства передавались частным лицам монархом и сеймом в признание «заслуг перед обществом»

* * *

Реакция на события в Литве последовала не просто стремительная, а по-настоящему молниеносная. Первым делом в Варшаву заявился краковский каштелян Януш Острожский, и попросил аудиенции у его величества, правда, напирая на то, что дело его весьма срочное и не терпит никаких отлагательств. Сначала с ним переговорил епископ Вавжинец Гембицкий, великий канцлер коронный, более известный под латинской транскрипцией его имени – Лаврентий. И он тут же, буквально на следующем утреннем докладе королю, настаивал на скорейшей встрече с Острожским.

– Что стряслось, ваше преосвященство? – удивился король такой настойчивости своего канцлера. Вставать и припадать к ему перстню, несмотря на высокое положение Гембицкого в иерархии католической церкви, Сигизмунд не спешил. Сейчас, на утреннем докладе, тот был в первую очередь секретарём короля, а уж после епископом куявским после, да это и не важно. – Вы так взволнованы, будто кто-то из конфедератов решился на рокош ради денег, которые им задолжала казна.

Король говорил о своих долгах легко и с иронией, несмотря на то, что положение в стране из-за поражения в войне с московитами, стало угрожающим. Многие магнаты, вложившиеся в поход, потеряли целые состояния, и теперь организовывали конфедерации, требуя выплаты денег, которые им задолжала казна. К ним охотно присоединялись разного рода шляхтичи, понимавшие, что всем миром чего-либо требовать у короля куда сподручней, ну а если не выгорит, так в толпе затеряться проще, а меч королевской немилости пройдётся по самым высоким головам, не затронув тех, кто пониже.

– Хуже, ваше королевское величество, – заверил его бледный Гембицкий. Он не стал докладывать ни о чём другом, сразу сообщил о визите Острожского и настаивал принять краковского каштеляна незамедлительно. – Я бы рекомендовал вам принять Острожского сразу после завтрака.

– Отчего же не до него? – приподнял бровь Сигизмунд.

– Боюсь, новости, принесённые им, напрочь испортят вам аппетит, – мрачно посулил Гембицкий.

Даже этих слов, как и отсутствия полноценного доклада, вполне хватило, чтобы испортить завтрак королю. Ел он без всякого аппетита, а вот рейнского выпил сильно больше обычного, даже вторую бутылку нести пришлось, хотя обычно его величество утром ограничивался бокалом-двумя.

И всё же Острожского, которого вызвали к королю сразу по окончании завтрака, Сигизмунд принял в той же иронической манере, в какой начал беседу с епископом Гембицким.

– Меня, пан Януш, тут перед вашим визитом мой канцлер стращал так, будто вы весть о казнях египетских, что на Краков обрушились, принесли, – с такими словами обратился король к каштеляну.