Текст книги ""Фантастика 2026-62". Компиляция. Книги 1-21 (СИ)"

Автор книги: А. Таннер

Мимо вяло тянулись корпуса перерабатывающих заводов и фабрик утилизации. Около них течение становилось сильнее, в реку нечистот вливались потоки из многочисленных сливных труб. И каждый раз зловоние усиливалось, хотя мне казалось, дальше уже некуда. Но это как на фронте – сегодня думаешь, что завтра хуже быть уже не может, но пока ты жив, всегда может быть хуже. Такая вот аксиома.

Наконец фабрики закончились и пошла зона отчуждения перед стеной. Здесь будут возводить линию обороны на случай прорыва врага в урб. А потом лодка нырнула в тень самой стены. Я никогда не представлял себе толщины городских стен, но когда мы оказались в канализационном стоке, идущем под ними, я ощутил всю мощь оборонительных сооружений урба. Мы проплыли не меньше пяти минут, пока не добрались до решётки, собранной из прочных стальных прутьев. Как оказалось, прочная она только на вид. Подплыв к ней вплотную, лодочник показал нам, какие прутья надо расшатать, чтобы проделать дыру достаточно размера. Как только лодка проплыла на ту сторону, мы вернули их на место, и ничего заметно не было. Потом ещё около пяти минут плыли под стеной, и тогда я понял, насколько она толстая. С трудом представляю, какого калибра орудия нужны, чтобы проделать бреши в такой. Разве что вроде суперпушки, строящейся в нашем урбе, меньшие точно не справятся.

– А ведь весь этот канал уязвимое место, – сказал я, когда мы снова выбрались на относительно свежий воздух. После затхлости под стеной здесь я мог дышать нормально, да и к зловонию реки уже привык. – В него можно заложить взрывчатку, и хороший кусок укреплений взлетит на воздух.

– На случай войны останутся только те стоки, что сливают непосредственно в океан, а этот канал зацементируют, – объяснил Дюран.

Оказавшись по ту сторону стены, мы с ним вытащили дробовики. Охотничьи двустволки Сегрена – с такими на фронте штурмовики ходили в атаку, да и при зачистке траншей они отлично себя показали. Два ствола десятого калибра могли кого угодно отправить на тот свет, угостив доброй порцией крупной дроби. Тем более что на этих стволах были грубо вырезаны целые строчки текста на неизвестном мне языке. Кто-то явно доработал их с помощью не лучших инструментов и магического искусства.

– Если рапторы покажутся, – наставлял нас лодочник, – бейте сразу дуплетом. Но не оба разом. Надо, чтобы хоть один дробовик заряженный был, иначе – каюк нам всем.

Сам он положил на колени укороченный вариант того же Сегрена десятого калибра. Фронтовая модель, не кустарная, что радует, значит, не заклинит в самый ответственный момент. А обращаться с ним можно и одной рукой, даже перезаряжать, при этом не теряя управление лодкой.

Мы плыли по ночному Байю. Зловоние реки нечистот теперь забивал солёный морской бриз, что меня очень обрадовало. Я смотрел направо, вглядываясь в тени среди теней. Луна, как назло, была молодой и почти не давала света. Мимо нас проплывали некогда роскошные особняки и целые поместья, обнесённые покосившимися оградами. Остатки былого величия во всей красе. В одном из таких, если верить Бовуа и Дюрану, обитает Папа Док. Вот только как определить, в каком именно? И куда, если подумать, везёт нас лодочник?

Я не успел задать родившиеся в голове вопросы – справа от меня рявкнул дуплетом дробовик Дюрана.

– Ещё один! – крикнул он, и я развернулся, вскидывая свой.

Даже не подумал в этот момент, что могу выпасть из лодки, тело работало само – на голых рефлексах. Прямо как на фронте. Чёрная тень на чёрном фоне мелькнула едва заметно, но мне хватило – я нажал на оба спусковых крючка. Дробовик плюнул огнём и металлом, вырезанные на его стволах символы вспыхнули алым, оставив след на сетчатке глаза. Тень дёрнулась и пропала из виду. Следом выстрелил из своего коротыша лодочник. Я развернулся в свою сторону, быстро перезаряжая оружие. Патроны лежали в открытом ящике прямо у нас под ногами.

Пара стреляных гильз упала на дно лодки, а пара снаряжённых легко вошла в стволы дробовика. Я вскинул оружие, ища врага, и новая тень не замедлила появиться. Раптор прыгнул с берега прямо на нас, нелепо вскинув задние лапы. Это выглядело бы смешно, если бы не длинные когти, украшающие обе конечности ящера. Дульные вспышки осветили раптора, дав мне разглядеть его во всех подробностях. Тупая морда, хищные маленькие глазки и длиннющие когти на задних лапах, нацеленные мне прямо в лицо. Ящер, словно на стену, наткнулся на двойной заряд картечи и ухнул в зловонные глубины.

Я тут же переломил дробовик, не обращая внимания на блики, мелькавшие перед глазами после двух вспышек, и зарядил его. Но с моей стороны целей больше не было.

– Прорвались, – констатировал лодочник. – Хорошо, что рапторы большими стаями не охотятся.

Тут я с ним был полностью согласен.

Ещё какое-то время мы плыли молча, вглядываясь в темноту и ища в ней зловещие тени хищных ящеров. А потом лодочник сменил курс, направив наше судёнышко к длинному, давно заброшенному причалу.

– Вот оно, жилище Папы Дока, – сказал он, указывая на особняк, к которому от причала вела дорожка.

Выглядело это заброшенное поместье почти так же, как все те, мимо которых мы проплывали. Отличало его лишь то, что на втором этаже горел свет.

– Жду до четырёх пополуночи, – сказал нам на прощание лодочник, – потом возвращаюсь в урб. Если не успеете, заберу вас завтра в то же время, что сейчас.

Мы выбрались из лодки, не прощаясь с ним (задерживаться в Солёном Байю до завтра ни у меня, ни у Дюрана никакого желания не было), и направились к особняку.

Поместье выстроено в колониальном стиле, что удивительно для предместий урба по побережье Розалии. Дом добротный, и хотя по нему видно, что заброшен он давно, но следов разрушения пока не появилось. Развалюхой его точно не назовёшь. Дорожку, ведущую к особняку от ветхого причала, раньше регулярно посыпали гравием и речным песком, кое-где они даже поскрипывали под подошвами наших туфель. В окнах остались висеть занавески, заросшие серой пылью. На крепкой двери висел покрытый патиной бронзовый молоток в виде розового бутона на длинной ножке.

Лезть через окна желания не было, и я взялся за молоток, дважды ударив им по медной пластине. В ответ раздался глубокий звук, словно из бочки, и дверь отворилась сама собой. А чего ещё ждать от жилища африйского хунгана, в конце концов?

– Комната со светом на втором этаже, по правую руку, – сказал я, в основном чтобы нарушить повисшую тишину. Не думаю, что Дюран успел забыть, где находится комната с горящим в окне светом.

Он первым переступил порог особняка, и я, подавив желание достать из кобуры пистолет, последовал за ним. Под ногами отчаянно скрипели половицы, мы прошли через большой холл к лестнице, ведущей наверх. Она не внушала ни малейшего доверия, но искать другой способ подъёма мы не стали.

– Идём по одному, – предложил Дюран, – хотя бы не оба ноги переломаем.

Обнадёжив меня, он первым поставил ногу на шаткую, скрипучую ступеньку. Поднялся быстро и без проблем. Ступеньки под ним скрипели громче половиц, жалуясь на вселенскую несправедливость, но ни одна не издала чего-то даже близко похожего на подозрительный треск. Я поспешил подняться следом, стараясь не слишком искушать судьбу.

Нужную комнату мы в любом случае не спутали бы ни с какой другой – из щели между дверью в неё и полом пробивался луч яркого света. Подойдя к ней, Дюран трижды стукнул костяшками пальцев почему-то по косяку, а потом вошёл без всякого приглашения. Мне ничего не оставалось, как идти за ним.

Убежище хунгана обычно представляется этакой пещерой с котлом в центре, пучками трав и засушенных человеческих голов, свисающих с потолка. Может быть, ещё какой-нибудь старый шкаф, полки которого заставлены всякой оккультной всячиной, и, конечно же, всё это освещено десятком оплывших свечей. Хунган же должен быть этаким сгорбленным от прожитых лет стариком со зловещим взглядом и копной чёрных с сильной проседью волос, скрученных в толстые дреды.

Ничего похожего за дверью нас не ждало. Папа Док обитал в хорошо обставленной также в колониальном стиле комнате. На стенах красовались звериные головы, одну полностью занимал гобелен с выцветшей сценой пира, ковёр под ногами хоть и вытертый, зато чистый. Да и тяжёлая мебель явно довоенного производства выглядела солидной, пускай и потрёпанной. Диван и кресла давно стоило перетянуть, на полировке стола и шкафа видны царапины и потёртости. Но, если говорить честно, я видел комнаты в особняках обедневших аристократов, которые выглядели куда более запущенными. Главное же, в комнате было очень чисто – ни пылинки, и мне стало даже как-то совестно заходить в неё, оставляя на ковре грязные следы.

– Не бойтесь, господа, – улыбнулся нам хозяин комнаты, – мои слуги уберут за вами. Многие гости следят, приходя ко мне. Тяжело оставаться чистым в Солёном Байю.

Сам Папа Док вполне подходил обстановке и ничуть не соответствовал представлениям о хунгане, как и комната не походила на убежище африйского жреца. Он был совсем не стар, хотя и молодым не назовёшь – годам ближе к пятидесяти. Волосы, всё ещё чёрные, хоть и начинающие седеть, острижены коротко. Одет Папа Док был в дорогой костюм с галстуком и бриллиантовым запонками – такой может позволить себе далеко не всякий обитатель аристократического района урба. Дополняли портрет очки без линз, как у Бовуа, только с квадратной роговой оправой.

– Входите уже, располагайтесь как гости, – радушно пригласил нас Папа Док. – В последнее время ко мне не часто приходят, так что я всякому рад.

Он выразительно глянул на Дюрана, словно видел его насквозь.

– С чем пожаловали? – спросил Папа Док, когда мы уселись в кресла напротив него.

Теперь нас разделял только небольшой стол на гнутых ножках.

– Хотя чего это мы сразу о делах, – встрепенулся хунган. – Бурбон? Бренди? Экуменский шнапс? Может, холодную водку из Руславии? Меня тут один добрый человек угостил, но я всё никак не нахожу повода попробовать.

Я сразу вспомнил детские сказки, где строго-настрого запрещалось есть и пить в доме колдуна, а нарушивших этот запрет героев ждали сплошные неприятности. Может быть, Дюран тоже вспомнил их, хотя, наверное, в его семье рассказывали совсем другие сказки, но мы оба вежливо отказались от спиртного.

– Лодка будет ждать нас только до четырёх, – объяснил Дюран, – так что времени на светские беседы у нас нет.

– Тогда вернёмся к первому вопросу, – принял объяснение Папа Док. – С чем пожаловали ко мне?

– Посмотри на мою голову, Папа Док, – опередил я Дюрана с ответом, – и ты поймёшь, зачем я здесь.

– А твой приятель?

– За компанию, – ответил я. – Слишком уж белый я для этого места.

– Хорошая шутка, – растянул губы в не слишком искренней улыбке Папа Док. – Что ж, давай глянем на твою голову.

Он снял очки и подался вперёд, пристально вглядываясь мне в глаза. Через мгновение я как в омут рухнул, провалившись во тьму его зрачков.

Чернота клубилась вокруг меня. Я был словно в оке бури, среди бурлящих облаков всех оттенков чёрного. Я тонул в этом болоте тьмы и безнадёжности, а из глубин навстречу мне поднималось нечто кошмарное, готовое сожрать меня. Некое могущественное существо, чьё внимание могло свести с ума. Но прежде чем его челюсти сомкнулись на мне, я вынырнул из этого облака. Правда лишь для того, чтобы оказаться в новой грёзе. Не менее жуткой, нежели предыдущая.

Я лежал на полу, не в силах пошевелиться. Это не магия – меня опоили каким-то наркотиком, и тело не могло быстро сопротивляться его действию. Я был беспомощен, как новорождённое дитя. Не мог даже закричать. А надо мной стоял человек в синем костюме. Длинные чёрные волосы зачёсаны назад, раскосые миндалевидные глаза и небольшая родинка между бровями. Он смотрел на меня с истинно эльфийским презрением – как на мошку, которую надо раздавить, но при этом испачкаешь ладонь. А слева от него на коленях, со знакомым кинжалом альбийских диверсантов в руках стояла секретарша Робишо. Абсолютно голая. Я понял, что и сам лежу в чём мать родила. Оружие девица держала клинком к себе, готовясь нанести первую рану. Она убьёт себя сама, я точно знал это, и ждёт только команды хозяина – эльфа в синем костюме. Резидента Лиги, за которым я охотился.

На этом грёза ушла, растаяв, будто утренний туман, а я окончательно пришёл в себя. Я сидел в кресле, откинувшись на мягкую спинку и тяжело дыша.

– Хорошо над тобой поработали, – надевая очки и потирая сквозь оправу уголки глаз, сказал Папа Док. – Ты правильно сделал, что пришёл ко мне.

– Ты можешь справиться с заклятьем? – напрямик спросил я.

– Я – нет, – покачал головой хунган, – но мой наездник – да. Я попрошу, он придёт и с удовольствием полакомится изменёнными эльфом лоа.

– Но что ты захочешь за это? – теперь уже опередил меня Дюран.

– Я решу этот вопрос с твоим отцом, мальчик, – усмехнулся Папа Док. – Раз уж ты попал ко мне в должники, он не откажет.

– Придержи коней, – встрял я. – Помощь нужна мне, а мой друг просто пришёл со мной. Я буду у тебя в долгу, не он.

– Мне от тебя толку нет, и мальчик это знает, потому и пошёл с тобой, – улыбнулся Папа Док, и в улыбке его было что-то от акулы. – Ты мне не интересен, приятель. Для тебя никогда не загорелся бы свет в окне.

– Я согласен, – кивнул ему Дюран, и я понял, что теперь в долгу у бывшего взводного.

Сукин сын Папа Док разыграл беспроигрышную комбинацию. Он показал мне краем глаза прошлое, до которого я никак не мог дотянуться. Но лишь самый краешек – зато какой! Оставивший больше вопросов, чем ответов. И я просто не мог отказаться, как и Дюран.

– Всегда знал, что у моего недруга очень умные дети, – растянул улыбку ещё шире Папа Док. – Мне надо подготовиться к ритуалу призыва наездника, так что вам придётся подождать. Мои слуги принесут вино и закуски.

Он поднялся из кресла, в котором сидел, и шагнул к двери. На ходу прищёлкнул длинными пальцами, и в комнате материализовались трое чернокожих коротышек-пигмеев с подносами в руках.

– Мои зомби, – пояснил Папа Док. – Бедняг везли из родных джунглей, чтобы продать в хорошие дома, как экзотических слуг-рабов, но корабль выбросило на скалы. Никто не выжил. А я взял их под свою опеку.

Он вышел из комнаты, и пигмеи, поставив подносы на стол, последовали за ним.

– О чём это он? – спросил я у Дюрана. – Насчёт наездника, – уточнил на всякий случай, судьба пигмеев меня интересовала мало.

– Он скакун Хозяина перекрёстков, – объяснил Дюран. – Могучий лоа входит в него, даруя силу, здоровье и увеличивая срок жизни. Папе Доку сейчас около сотни лет, и как видишь, он на этот возраст точно не выглядит.

– Но у всего есть своя цена, – заметил я.

– Верно подмечено, – согласился Дюран. – Ты ведь слышал о Чёрном Сердцееде.

– Даже видел его жертвы, – кивнул я.

– Когда Хозяин перекрёстков входит в тело Папы Дока, он не покидает его до тех пор, пока кто-то не расстанется со своим сердцем, и может быть, даже не один человек.

Выходит, на улицах урба скоро снова появится Чёрный Сердцеед, с которым никто ничего не может сделать. И виновником этого, пускай и косвенно, буду я.

– В этот раз Сердцеед не выйдет на улицы, – заверил меня Дюран, словно прочитав мои мысли. – Это происходит, когда лоа требует плату за дары, сейчас же Папа Док сам призывает его, и платить придётся моему отцу.

– Кстати, а как твоему отцу удалось одолеть Папу Дока, если за него такой сильный лоа?

– Всё просто, – раздался сиплый голос, – его лоа намного сильнее.

Дверь отворилась бесшумно, и мы с Дюраном не заметили, как в комнату вернулся Папа Док. Вот только хунган преобразился до полной неузнаваемости. Чёрный костюм разорван, от рубашки остались одни лохмотья, зато золотые запонки на месте, на голове чёрная широкополая шляпа. Лицо Папа Док покрыл белой краской, но очень небрежно, словно ленивый маляр. И как только оправу очков не заляпал? Теперь он шагал, опираясь на пару массивных тростей с набалдашниками в виде собачьих голов. А из-под драного камберланда[31]31
  Камербанд – широкий пояс для талии, который часто носят со смокингом. Первоначально стал носиться альбийскими офицерами в колониях (выступая альтернативой жилету), затем перешёл в гражданскую парадную (вечернюю) одежду. В современности является формально необходимым элементом смокинга.


[Закрыть] торчала потёртая рукоять серпа. И что-то у меня были большие сомнения, что этим серпом хоть раз жали пшеницу или рожь.

За спиной Папы Дока стучали где-то в отдалении барабаны, слышны были отзвуки ритуальных песнопений. По стенам комнаты мелькали отсветы далёких костров, ни один из которых не горел в Солёном Байю.

– Расслабься, приятель, – буквально рухнув в своё кресло, улыбнулся преобразившийся Папа Док, – и постарайся получить удовольствие.

Он снял пустую оправу очков – и я рухнул в знакомый уже чёрный омут. Вот только на сей раз могучее существо уже поджидало меня. Его челюсти металлически лязгнули, и я провалился в бездонную утробу.

Полицейское управление Марния занимало целое здание в двенадцать этажей высотой, выстроенное специально под нужды хранителей правопорядка. Кроме надземных были ещё и несколько подземных этажей, где располагались тюрьма для особо опасных преступников, находящихся под следствием, и обширный гараж управления.

Охраняли управление ничуть не хуже, чем здание, в котором разместилась главная контора «Континенталя». Крепкие ребята в синей униформе и лёгких бронежилетах с пистолет-пулемётами Ригеля полицейской модели со складным металлическим прикладом. Старший поста – высокий полуэльф в берете вместо кепи и нашивками старшего сержанта на рукаве – остановил меня коротким жестом, потребовав документы. Раньше дело обходилось одним турникетом со скучающим ажаном, записывающим всех входящих в книгу регистрации, обычно даже до проверки удостоверений личности дело не доходило. Но всё изменилось после терактов, и меры безопасности принимал не только мой патрон в «Континентале».

– Тут такое дело, – улыбнулся я. – Моё удостоверение частного детектива хранится в камере вещественных доказательств.

– В каком смысле? – слегка опешил от такого заявления полуэльф.

– Вот и я бы хотел знать, – пожал плечами я. – Меня обвиняют в убийстве, и я хотел бы разобраться с этим. Поэтому и пришёл в полицию.

– Извините, но раз вы обвиняетесь в тяжком преступлении, – мгновенно нашёлся сержант, ступив на знакомую почву, – я вынужден заковать вас в наручники и препроводить к дежурному офицеру.

– Валяйте, – протянул я ему руки.

Полуэльф кивнул одному из бойцов, и на мне застегнули стальные браслеты наручников.

Минут через пять я уже сидел перед дежурным офицером и рассказывал ему свою историю, начав с того, как проснулся в постели с мёртвой блондинкой. Многое пропускал, конечно, незачем рассказывать о «ложной смерти» или визите к Папе Доку в Солёное Байю. Перед нашим уходом хунган взял с нас клятву не раскрывать никому личность Чёрного Сердцееда и не пытаться перехватить его, когда тот в следующий раз явится за жертвой. Выбора не было – пришлось давать, и где надо её услышали и записали, нарушить без последствий не выйдет.

Нашу беседу прервало появление знакомого детектива Тибо в сопровождении моего патрона – главы регионального представительства агентства «Континенталь» Сириля Робишо. Первый явно пребывал в недоумении, он ведь своими глазами видел, как я умер, а после врач засвидетельствовал этот факт. Второй же, судя по бледности и блеску в глазах, был в ярости, и я примерно понимал, из-за чего именно. Робишо не прощал никому интрижек с его пассиями.

– Освободите комнату, – велел Тибо, и дежурного офицера как ветром сдуло, однако и Тибо не задержался.

– Вышел, – махнул ему Робишо.

– Но… – начал было детектив, но мой патрон хлестнул его взглядом, будто плетью, и тот предпочёл не связываться.

– Ты спал с моей женщиной! – заорал на меня Робишо, как только за детективом Тибо закрылась дверь. – Ты отлично знаешь, что для меня это оскорбление – и спал с ней! Ублюдок!

– И тебе доброе утро, – ответил я невпопад, чем ещё сильнее разозлил Робишо. – Она, кстати, сама сунула мне записку и назначила свидание, но это ничего не значит по большому счёту.

– Да что ты говоришь? – вскинулся Робишо.

– Ни ты, ни я её в половом вопросе особо не интересовали, она была эльфийской шпионкой. Если точнее, то шпионкой Северной лиги. Как, скорее всего, и та женщина, на чьём теле нашли моё удостоверение. Я не знаю, кто она, но готов поспорить, что в прошлом покойная работала у тебя секретаршей.

Он ничего не ответил, но, судя по выражению лица, которое мой патрон сейчас контролировал не слишком хорошо, я попал в точку.

– И как ты собираешься доказывать свои слова? – спросил он, переходя в рациональное русло.

Это вообще была одна из его положительных черт – Робишо мог эмоционировать сколько угодно, но когда надо, тут же включал голову. Быть может, большая часть его эмоций были наиграны? Я и прежде задумывался над этим, но никогда не мог понять своего патрона до конца.

– У меня нет выбора, – сказал я, – только зондирование.

Не самая приятная процедура, но она обеспечивает полное снятие обвинений. Конечно, если подтверждает слова обвиняемого. Есть способы обмануть и его, но они слишком сложны и требуют много времени на подготовку. А как раз таки времени у меня и не было вовсе.

– Если ты на такое готов… – протянул Робишо. – Но не думай, что я тебе прощу интрижку с моей секретаршей!

Обратные переходы на повышенные тона у него случались также часто.

– А ты не думал, что если вскроется, кто были убитые женщины, то тебе придётся очень туго? На тебя повесят дюжину собак, и твои недруги в Рейсе уж точно используют это как козырь против тебя.

– Угрожаешь? – упёрся в стол кулаками Робишо.

– А ты, патрон, ещё Михаэля Молота позови, – подался вперёд я, так что наши лица разделял с десяток дюймов. – Он быстро превратит меня в котлету с кровью.

Ни для кого в агентстве не было секретом, что Михаэль Молот выполняет подобные приказы, исходящие лично от Робишо, разбираясь с неугодными главе регионального представительства «Континенталя». В обмен на это Робишо закрывал глаза на многие делишки самого Молота – человека, весьма далёкого от идеала.

– Ладно, сбавь тон, – выпрямился Робишо. – Если зондирование пройдёт нормально, тебя восстановят в агентстве и «гончий лист» я лично аннулирую. На извинения или компенсацию и не надейся! – Он снова навис надо мной и добавил самым страшным голосом, на какой только был способен: – И не смей даже смотреть в сторону моих секретарш! Обо всех заигрываниях с тобой впредь будешь первым делом докладывать мне. Это ясно?

– Предельно ясно, патрон, – усмехнулся я.

Робишо поморщился от моего обращения – он ещё не был уверен в моей невиновности, и его явно коробило, что я уже считаю, будто восстановлен на работе в агентстве.

В кабачке на углу Орудийной и Кота-рыболова в тот вечер собралась в высшей степени странная компания. Я пригласил отпраздновать своё восстановление в должности детектива агентства «Континенталь» не только Дюрана, рискнувшего по такому поводу выбраться из «Беззаботного города», но и Бовуа с Лобенаком. Так что чернокожий бокор, не изменивший своему серому балахону и одетый в роскошный костюм орк-адвокат сидели с нами за столиком, потягивая бренди.

– Хорошо, – заявил Бовуа, прикрыв глаза и вслушиваясь в грустные напевы. Сейчас певица на сцене тянула нечто очень долгое, с длинными гласными, придающими напевам какую-то беспросветную тоску. Пела она не на розалийском, так что я лично не понимал ни слова. – Душевно исполняет – красиво. Это песня рабов, родившихся в кандалах и умирающих в них. Они поют о свободе, их боге, которого им никогда не дано увидеть.

Куплетов в песне было много, интересно даже, сколько страданий неизвестные мне авторы смогли в неё вложить.

– Как всё прошло? – спросил Дюран, которого напевы далёкой родины интересовали не слишком сильно.

– Почти идеально, – ответил я. – При зондировании выявили эльфийскую магию, применённую против меня, а именно блокировку памяти. Папа Док, стоит отдать ему должное, сработал очень хорошо. Все уверены, что блокировка снята именно в ходе зондирования, а не раньше?

– Не Папы Дока в том заслуга, – поправил меня Бовуа, – а его наездника. Хозяин перекрёстков – могущественный лоа, и ни ваши устройства, ни магия сидхе не сравнится с ним.

Я не успел укусить себя за развязавшийся от выпитого бренди язык, и спросил, прежде чем подумал, что спрашиваю.

– А твой лоа кто?

– Я простой бокор, – ответил Бовуа с горечью в голосе, – а не избранный могущественного лоа, как Папа Док или мсье Дюран.

Я не сразу понял, что говорит об отце моего бывшего взводного.

Вообще процедура зондирования не из приятных. Я знал об этом, но ни разу не то что не подвергался ей, а даже присутствовать не довелось. Когда же в комнату для допросов вошёл человек в костюме с саквояжем в руках и принялся спокойно раскладывать на столе инструменты, мне очень захотелось сбежать. Я пожалел об оставленных дома пистолетах. Брать их с собой в управление, чтобы «мастерссоны» точно изъяли при входе, само собой не стал. А после того как человек в костюме попросил меня снять пиджак, расстегнуть две верхних пуговицы на сорочке и закатать левый рукав, я едва не отказался от всех планов. Сбежать из городского полицейского управления представилось мне не самой дурной идеей.

Всё же я сумел взять себя в руки и перетерпел введение толстенной иглы в вену, подсоединение электродов к груди и надетую на глаза непроницаемую повязку. Прежде чем нажать на кнопку на разложенном перед ним устройстве, похожем на пишущую машинку с небольшим экраном, человек в костюме посоветовал расслабиться и сообщил, что сейчас будет очень неприятно. Не обманул, даже немного приуменьшил, если честно.

Боли не было – именно чудовищно неприятное ощущение, словно зуд в голове, прямо внутри черепной коробки. Ты не можешь почесаться, и от этого только хуже. Кто-то копался в моей памяти, извлекая на свет последние события, а самопишущее перо скрупулёзно фиксировало всё. Я слышал характерный стрёкот, с которым оно покрывает ровными строчками записей листы бумаги. Оно работало долго, и человек в костюме, наверное, устал менять листы, выдёргивая исписанные и заменяя их чистыми. И с каждым новым листом зуд под черепом усиливался. Я уже почти ощущал сотни маленьких ножек, щекочущих мне мозг. Крохотные твари бегали там, искали нужное в моей памяти и никак не хотели угомониться.

Когда же внезапно проклятый зуд стих, я едва с ума не сошёл. Это было как оказаться в полной тишине после громогласной какофонии. Я почувствовал, что из вены выходит одна игла и почти сразу входит другая. Вторая была куда тоньше и явно от шприца с морфием или чем-то подобным. Меня тут же неудержимо потянуло в сон, и я повалился лицом на стол, даже не успев снять с глаз грёбаную повязку.

– Извиняться Робишо не стал, но удостоверение новое выписал, – постарался я переключиться с неудобного для Бовуа вопроса, – прежнее так и осталось в комнате вещдоков и будет храниться до раскрытия убийства другой его секретарши. Ещё пришлось заплатить штраф за порчу полицейского имущества в участке. Но в целом я легко отделался. Можем продолжать.

– Против вас играли грубо, – сказал Лобенак, наполняя свой стакан бренди, – но ваши враги явно учатся на своих ошибках. В следующий раз будут действовать умнее.

– Так и мы останавливаться не собираемся, – хищно усмехнулся Дюран. – Мы подобрались к их резиденту очень близко. Ему надо действовать быстро, а значит, он допустит ошибку. Ту самую, на которой учиться будет уже поздно.

– А что с ножом, которым зарезала себя твоя любовница? – спросил Бовуа, присоединяясь к беседе. Африйские напевы стихли, а саксофон бокора не сильно интересовал.

– Что-то странное с ним, – ответил без особой охоты я. – Тибо клянётся, что сдавал его в комнату вещдоков в участке, но его там не нашли. Куда пропал, кто забрал? Вахтёр ответить на эти вопросы не смог.

– Ваш противник не дурак, – согласился с орком Бовуа, – он быстро учится. Орудие убийства могло привести к нему, и он использовал магию или свою связи, чтобы выкрасть его.

– Хорошая зацепка, как считаешь, ротный? – глянул на меня Дюран, но предпочёл отмолчаться, делая вид, что задумался.

У меня не было ни малейшего желания говорить сейчас о делах. Я хотел выпить побольше и забыть сегодняшний день, как страшный сон. Несколько раз мне мерещились грёбаные лапки, щекочущие мозг и череп изнутри. Никогда – даже если речь будет идти о моей жизни – я не соглашусь больше на зондирование. Лучше уж пускай голову рубят – гильотина милосерднее.

Я откинулся на спинку стула и слушал протяжные напевы о страданиях чернокожих рабов, которые перекурившая певица затянула поновой. Бовуа, разделявший моё настроение, отсалютовал мне стаканом бренди, и мы, чокнувшись, выпили без тоста.

За ещё один день, оказавшийся недостаточно хорошим, чтобы умереть.