Текст книги ""Фантастика 2026-62". Компиляция. Книги 1-21 (СИ)"

Автор книги: А. Таннер

– Будет дворянам оплата по свидетельствам окладчиков с Можайского смотра, – заверил меня царственный дядюшка. – А после войско распустить придётся по домам да на Окский рубеж направить. Ногаи да татарва покою нам не дадут. Да то уже не твоё дело, Михайло, ты собирайся в литовскую землю, поедешь новую службу править.

– Жена моя на сносях, – заявил я, – как бы дорогой не родила.

Даже моего профанского знания хватило на то, чтобы высчитать родит Александра не раньше февраля. Вот только государь вряд ли в этом понимает хоть что-то, для него это вообще тёмный и запретный лес.

– Суздаль снова за нами, – ответил он, – вот туда супружницу свою с матерью и отправь с Москвы. От суеты здешней отдохнёт, а брат мой меньшой их туда сопроводит.

Вот тут я зубами скрипнул. Я-то хотел их в своё поместье отправить, от греха подальше, но царь рассудил иначе. Александра с мамой становились его заложницами уже не в Москве, а в Суздали – вотчине Шуйских, которая после разгрома польского короля поспешила прислать весть о верности царю. И присматривать за ними будет сам князь Дмитрий, надёжней сторожа не придумать.

С тяжёлым сердцем подкинул я Кремль. Очень не хотелось мне выполнять царёвы приказы, да только никуда не денешься. Откажись, и это уже не опалой грозит – это натуральный бунт, и после у меня только две дороги останется. Или в узурпаторы на саблях и пиках ещё не распущенного войска или на плаху. Хотя до казни вряд ли дело дойдёт. Не станет царственный дядюшка меня вором объявлять, просто удавят потихоньку или отравят во второй раз, но уже с гарантией, так чтобы точно не выбрался с того света.

И всё же раз при всех на пиру объявил, что иной награды, кроме службы мне не надо, так нельзя от неё теперь отказываться. Князья слов на ветер не бросают. Придётся разбираться с Литвой. Тем более если письма, о которых говорил царь Василий, и в самом деле есть, то быть может не всё так печально для меня. Хотя не очень-то в это верилось. Честно говоря, совсем не верилось.

Но для начала надо решить вопрос с семьёй. Отдавать их под пригляд князя Дмитрия не хотелось совершенно. Так они будут в заложниках у царя и что куда хуже в полной власти его брата, который ненавидит меня. Для царя Василий Александра и мама будут гарантом моей верности, вот только что-то подсказывало мне, что долго власть его не продержится. С такими-то советниками, как князь Дмитрий и Трубецкой, который теперь в фаворе. На одном Иване-Пуговке царственному дядюшке моему не удержаться. Маловато для этого самого младшего из братьев Шуйских. Тем более что влияние князя Дмитрия на царя росло с каждым днём всё сильнее.

И вот тут у меня как будто бы появлялась возможность убить одной стрелой двух зайцев. Но это если повезёт. Вот только чтобы удача была на моей стороне, надо крепко брать дело в свои руки и не доверять ничего или почти ничего слепому случаю.

– Алферий, – обратился я к верному Зенбулатову. Служилый татарин сопровождал меня всюду после гибели Болшева при Клушине, – как вернёмся на двор, бери пару выборных дворян и отправляйся вслед за свейским войском. Оно сейчас к Клину идёт или уже миновало его. Заводных коней берите и нагоните войско. Найди там Петра Делавиля или Ивана Караула, пускай по старой дружбе дадут мне рейтар на одно дело. Награду обещай от меня добрую.

– Мне бы кого из немцев взять, – вздохнул Зенбулатов, – а то как же я со свеями изъясняться буду? Кроме самого Делагарди у них в войске, почитай, никто по-русски ни бельмеса. Как и я в ихнем немецком наречии.

– Откуда мне немцев взять, – развёл руками я. – Ты как доберёшься до свейского войска, разъездам имя моё назови да покажи грамотку. Я в ней всё распишу. Передашь её Делагарди, он не откажет, даст рейтар. Я буду ждать вас в Дмитрове.

– А что делать-то надо? – спросил у меня Зенбулатов. – У меня ж Делагарди спросит о том первым делом, ещё прежде чем грамотку твою, княже, читать станет.

– Жену мою да мать выручать, – честно ответил я. – Чтобы не достались они царю да князю Дмитрию в аманаты.

– Доброе то дело, – буркнул себе под нос Зенбулатов.

Уверен, он бы и на злое дело пошёл прикажи я, однако одобрение его было для меня важно. Те, кто знает что и ради чего куда-то едет, а порой и жизнью рискует, всегда сделают порученное лучше тех, кого держат в неведении. Хотя порой и это тоже нужно, как ни крути.

Вернувшись домой, я сразу же потребовал бумагу и чернила, а закончив писать прошёл на женскую половину и поднялся в жёнину горницу. Там же застал и мать, что меня только обрадовало, вот только поводов для настоящей радости не было вовсе.

– Опала? – первой спросила у меня мама, увидев мрачное лицо моё.

– Хуже, матушка, – честно ответил я. – Приговор, почитай.

Я и не щадя их с Александрой рассказал о той службе, что поручил мне государь. Не забыл рассказать и о том, что они отправляются в Суздаль, чтобы стать заложницами, обеспечивающими мою верность царю, да ещё и под присмотром князя Дмитрия.

– Пощадил бы хоть Сашу-то, – укоризненного высказалась мама, когда супруга моя схватившись за живот поспешила покинуть горницу, чтобы лечь в постель. – Нет в тебе жалости порой, сынок, привык со всеми, как с ратными людьми обходиться.

Она явно пеняла мне за прошлый раз, когда я наговорил лишнего Александре и сбежал на войну. Но теперь всё было совсем иначе, просто мама этого ещё не поняла.

– Когда на двор к нам возок приедет, – ответил я, – да дворяне с приказом вас в Суздаль доставить, Александре ещё хуже стало бы, коли не знай она ничего. Теперь же легче ей будет судьбу принять.

– И ты нас так запросто отдашь, Миша? – спросила мама, глядя мне прямо в глаза.

Нельзя было мне ничего ей сейчас говорить. Нельзя чтобы о затее моей узнал хоть кто-то, кроме Зенбулатова, который уже мчит с отрядом выборных дворян и спешно написанной мне по-немецки грамоткой к Клину догонять войско Делагарди. Потому я потупил взор и ответил заранее заготовленной фразой.

– Не бунтовать же против царя, – сказал я и добавил уже то, чего говорить не собирался: – Ещё одного узурпатора на престоле Отчизна не примет, пускай хотя бы с царём Василием смирится.

– Как ты смирился, сын мой, – резко бросила мне в лицо мама и вышла из горницы.

Упрёк был заслуженный и по делу, но я не стал догонять её и рассказывать всё. Пускай пару дней посердится на меня, так оно и для дела лучше.

Мне же осталось уладить дела да готовиться к отъезду в Литовскую землю, а уж что меня там ждёт – бог весть.

Эпилог

Катится возок по дорогам. Катится медленно, кучер не погоняет четвёрку лошадей, запряжённых цугом, чтобы не растрясти по размокающим от зарядивших первых осенних дождей дорогам. Рядом едут рысью выборные дворяне в крепких доспехах, у всех саадаки, доверять по такой мокроте пистолетам никто в здравом уме не станет. Порох отсыреть прямо на полке и в стволе может, и никакого толку от этой игрушки не будет, а вот дедовский лук не поведёт и когда разверзнутся хляби небесные, тетиву только провощить как следует. Ну а таких, кто не умеет ухаживать за бронёй и оружием среди выборных дворян царя нет и быть не может. Даже в такое тяжёлое время разинь при себе царь Василий держать не стал бы никогда.

– Долго ли до Киржачской обители? – высунулась из возка служанка, которую взяли с собой в дорогу царёвы заложницы.

– Передай барыням, что выехали мы с Москвы почитай сильно за полдень, – ответил ей один из дворян, самый молодой, который имел кое-какие виды на ладную девку, – так что к закату в обители будем.

Остальные дворяне не снисходили до разговоров со слугами опальных княгинь, ехавших в Суздаль царёвыми заложницами, чтобы обеспечить верность их мужа и сына.

Однако до Киржачского монастыря возок и сопровождавшие его дворяне не добрались. Из пелены мелкого дождичка, который моросил последние пару часов, превращая дорогу на Суздаль в натуральную реку грязи, выезжали один за другим всадники. Одеты они были непривычно для русского человека. За то время, что шведы и наёмники Делагарди служили царю Василию к странному платью их никто привыкнуть так и не смог. Однако возглавлял их высокий человек, ехавший верхом на здоровенном аргамаке, польскому гусару под стать. Этот в отличие от остальных облачён был в прочный панцирь и шлем, а поверх них носил опашень с золотыми разговорами. Не иначе князь.

Он медленно ехал впереди отряда рейтар. Грызущий удила аргамак его шёл шагом, хотя предводитель выборных дворян, сопровождавших царёвых заложниц, видел, что справляться с желающим сорваться в галоп скакуном всаднику весьма непросто. Аргамак под ним был злющий, однако всадник сдерживал и направлял его железной рукой и железной волей. А уж в том, что воля у здоровенного предводителя рейтар железная, командир выборных дворян ничуть не сомневался. Слишком хорошо знал он этого человека.

– Здравствуй, Михайло, – первым приветствовал он заступившего ему дорогу князя.

– И тебе поздорову, князь Иван, – ответил ему князь Скопин-Шуйский.

Во влажном от мороси воздухе запахло скорой кровью и смертью.

* * *

Не князя Ивана-Пуговку думал я встретить на дороге из Москвы в Суздаль неподалёку от Киржачского монастыря. Ошибся я, неверно про себя подумал, когда царь говорил о меньшом брате, который за моими родными присмотрит, он имел в виду самого младшего, Ивана, а не Дмитрия. И вот теперь не знал я, что делать.

Я ехал убивать. В первую очередь князя Дмитрия, который до смерти надоел мне своими интригами. Потому и не поехал я к куме, жене его, чтобы должок стребовать, думал, скоро свидимся, вот тогда-то и поквитаемся за всё одним махом. А на дороге чего только случиться не может. Поэтому и позвал рейтар Делавиля, которым обещал более чем щедрое вознаграждение. Мои собственные выборные дворяне остались в Москве, готовились к долгой дороге на Вильно. Я же в кручине великой после отъезда матери и жены в Суздаль заперся в своих покоях и никого не велел пускать, кроме самых верных слуг. Ночью же в тайне от всех один покинул Москву и встретился с отрядом Делавиля у разорённого Сапегой Дмитрова. Оттуда же мы рысью поехали к Киржачской обители, в подмонастырской слободке которой должен был расположиться на ночлег отряд, сопровождавший моих родных.

И вот, как я и задумал всё ещё по дороге со встречи с царём, нам удалось перехватить отряд, вот только вёл его совсем не тот, кто был мне нужен. Из-за этой ошибки я теперь не знал, что мне делать.

– Отдай моих родных, – выдал я первое, что пришло в голову, – и езжайте своей дорогой.

– С чем я к царю вернусь, Михайло? – невесело усмехнулся князь Иван. – Ты подумал об этом? Не могу я так без боя сдаться.

– Тогда тут и смерть твоя, – твёрдо произнёс я. – Я кровь православную лить не хочу, Господь тому свидетель, но за родную кровь – пролью. Рука не дрогнет.

– А куда ты повезёшь их? – спросил у меня князь Иван. – В Кохомскую волость, вотчину свою? Так там первым делом их разыскивать станут. В Вильно за собой потащишь? Думаешь, там им лучше будет чем в Суздали? За всеми ведь не уследишь, Михайло. Они не у царя Василия могут в аманатках оказаться, а у литовских людей. Об этом не думал?

А ведь и правда не думал. Тут он меня поймал. Умён всё-таки князь Иван-Пуговка, жаль даже что родился самым младшим, народись он раньше Дмитрия вполне возможно вся история российская иначе пошла бы.

– А ты что думаешь, Иван? – спросил я у него в ответ. Не слишком вежливо, однако он явно ждал моего вопроса.

– Оставь их мне, – сказал он. – Пускай живут в Суздали.

– А если пока я буду в Литве с тамошними боярами договариваться, – высказал я своё главное опасение, – брат твой престола лишится? Князь Дмитрий снова в большом фаворе, снова у самого царёва уха, а ты не хуже моего видишь, куда ведёт он брата и всё Государство Российское.

– Так это для всех они будут жить на нашем разорённом ляхами дворе, – ответил князь Иван-Пуговка, – а на деле я свезу их в Покровский монастырь. Поживут там насельницами до твоего возвращения, Михайло. Даже ежели полная смута в Отечестве начнётся, вряд ли женскую обитель кто тронет. Даже такой негодяй, как Лисовский, покуда бесчинствовал в Суздале, не посмел, говорят, и подступиться к обители. Сказывают, на полдороги к ней у него правая рука отнялась, вот и бежал в страхе.

Память князя Скопина подкинула мне это предание из совсем недавнего прошлого, так что князь Иван явно не лгал, чтобы убедить меня.

– Что ж, Иван, – мрачно произнёс я, – доверяю тебе самое дорогое, что у меня есть. За них отныне сражаться буду. Не за царя, потому как нет больше у меня царя. А родные люди и есть моя Отчизна с этого дня.

– Сберегу их для тебя, Михайло, – заверил меня князь Иван-Пуговка. – Живот положу, а сберегу.

И я поверил ему. Развернул коня и вместе с отрядом рейтар Делавиля скрылся в пелене долгого дождя. Мама с Александрой, наверное, и не слышали моего голоса. Не смог я проститься с ними по-человечески, как ни хотелось. И без того многовато было вокруг лишних глаз, чтобы давать ещё поводы к слухам и пересудам.

Я уезжал с тяжёлым сердцем, отчего-то казалось мне, что в последний раз вижусь я князем Иваном Шуйским по прозванию Пуговка. Наверное, самым адекватным среди братьев, уж точно адекватнее глупца-стяжателя князя Дмитрия, который несмотря на всю ловкостью свою дальше собственного носа ничего не видит.

С тяжёлым сердцем уезжал я прочь от небольшого отряда дворян, который двинулся дальше по дороге. Лишь раз оглянулся через плечо, и увидел, как из возка выглянуло такое знакомое, такое милое сердцу лицо моей жены Александры. И я поспешил отвернуться и ссутулить спину – авось не признает. Я толкнул каблуками аргамака и тот с радостью перешёл на рысь, шагом ходить он не любил.

С тяжёлым сердцем покидал я Отчизну, понимая, что оставляю её далеко не в лучших руках. Но выбора мне не оставили, и я подчинился. Впереди меня ждала чужая литовская земля.

Борис Владимирович Сапожников
На Литовской земле

Пролог

Они собрались тайно, и не исходи приглашение от самого великого канцлера литовского пожалуй встречи этой не было бы вовсе. Даже отправь всем письма великий гетман Ян Кароль Ходкевич. Отчего так? Оттого, что политический вес Лев Сапега на литовской земле имел повыше гетманского. Стар был уже гетман Ян Кароль, да и видели в нём литовские магнаты королевскую руку и око, ведь кем иным был великий гетман литовский, как не прямым проводником королевской власти в Великом герцогстве. Но, конечно же, Лев Сапега пригласил и его, нельзя было устраивать подобную встречу в тайне от великого гетмана. Если после тайна сия будет раскрыта, последствия не мог точно просчитать даже такой прожжённый интриган, как канцлер.

Кроме великого гетмана Сапега собрал у себя в виленском имении, что в Заречье, отделённом от Вильно рекой, опального великого подчашия[1] литовского Януша Радзивилла и молодого брата его Христофора, который предпочитал именоваться на польский манер Кшиштофом. Хотел было отправить приглашение ещё одному из великих магнатов, князю Янушу Острожскому, да только тот сейчас пребывал в Кракове, где отправлял должность каштеляна,[2] и потому доверять ему Лев Сапега в полной мере не мог. Да и ждать его прибытия из Кракова слишком уж долго. Также не позвал он и ещё одного Радзивилла, виленского воеводу Николая Христофора, прозванного Сироткой. Стар тот и слишком уж крепко связан с Короной Польской. Придётся пока обходиться без них, что быть может и не к лучшему, однако выбора нет.

– Панове, – обратился сразу ко всем троим гостям Сапега, когда они отдали должное лёгкому обеду и итальянскому вину, – я собрал вас у себя в гостях не просто так. К нам едет московитский князь из Шуйских. С предложением мира.

– Который из них? – приподнял бровь Ходкевич.

– Самый молодой, – ответил Сапега. – Скопин-Шуйский, тот, кто побил нашего короля и прославленного Жолкевского трижды. При Клушине, под Смоленском и под Москвой.

– Широко шагает сей вьюнош, да только рано или поздно споткнётся и разобьёт лоб, – заметил Ходкевич.

– Сейчас это не важно, – отмахнулся Сапега. – Куда важнее для нас, что мы можем заключить с Москвой мир, который выгоден нам.

– После Люблина Литва даже вального сейма лишена, – пожал плечами Януш Радзивилл, – а ехать с этим предложением в Варшаву и там пытаться собрать сейм, идея гиблая. После поражения наш добрый rex Sigismundus жаждет новой войны, он никогда не допустит подобной initium.[3]

– В том и дело, что наш король бредит новой войной, – кивнул Сапега. – Он требует от сената принять новые налоги, на которые наймёт больше войск и двинет их на Москву, чтобы попытаться посадить на трон королевича Владислава. А быть может и самому примерить золотую шапку московского государя. – Он сделал эффектную паузу, дожидаясь, чтобы все собеседники поняли его, и проникновенным тоном задал им вопрос, ради которого собрал их в своём заречном имении: – А надо ли это нам, панове?

– Я был против прошлой войны, – кивнул Ходкевич, – и новую в сенате не поддержу. Все эти фокусы с поддельными царями слишком дорого обходятся Литве. Литве – не Короне. Их давно пора прекратить.

– Но его величество бредит войной, – повторил Сапега. – Всеми правдами и неправдами он протащит налоги через сенат. Тем более что в коронных войсках одна за другой начинаются конфедерации. Они пришлют своих представителей в сенат и те примутся там бренчать саблями и демонстрировать всем раны, полученные в войне с Москвой. Это на руку его величеству и он станет принимать их ласково, звать на обеды и ужины прямо во дворец, тем самым прикармливает мелкую шляхту против магнатов. У нас просто не остается выбора, кроме liberum veto,[4] но тогда король попросту натравит всю эту мелкую шляхту на нас. И чем всё закончится…

Он только руками развёл. Все и так понимали – ничем хорошим.

– Тогда что же вы предлагаете, пан Сапега? – спросил у него Януш Радзивилл. Младший брат его в силу возраста предпочитал помалкивать и больше слушать, что говорят другие.

– Заключить мир с Москвой, – твёрдо произнёс Сапега. – Мир между Литвой и Москвой. Его величество пускай воюет сам, без нас. Как верно высказался великий гетман, с Литвы войны довольно.

– В чём это должно проявиться? – осторожно поинтересовался Януш Радзивилл.

– В новый поход пускай отправляются волонтёры, – начал перечислять Сапега. – Литва не отправит туда свои хоругви. И, конечно, его величество и ломанного гроша не получит с литовских земель.

Молодой Радзивилл уставился на канцлера так, будто невесть что увидал. Однако его более разумный старший брат осторожно произнёс:

– Ваши слова, пан великий канцлер, опасно похожи на рокош.

– Пока по всей Короне Польской гремят конфедерации из-за невыплаченных за московский поход денег, – усмехнулся Сапега, – на ещё одну никто внимания не обратит.

– Но это не просто конфедерация, пан Лев, – покачал головой Ходкевич, – это рокош, и его будут усмирять. Вы желаете новой войны между Польшей и Литвой, как при Витовте и Ягайле?

– А есть ли силы у его величества, чтобы сделать это? – спросил в ответ, хотя это и не слишком прилично Сапега. – У него нет денег, чтобы платить шляхте и солдатам за прошедшую кампанию. Откуда он возьмёт их для усмирения Литвы? Да и сейчас не времена Витовта и Ягайлы, не многие шляхтичи согласятся идти замирять Литву. Ему придётся договариваться с нами.

– Желаете пересмотреть результаты сейма в Люблине, – догадался Януш Радзивилл. В голосе его не было ни малейших вопросительных интонаций.

– В политической части, – кивнул Сапега. – Вернуть Литве былые вольности.

– И универсал Сигизмунда Августа отменить? – с немалой долей иронии поинтересовался князь Януш.

– Увы, – развёл руками Сапега, – тем самым мы обрушим на себя гнев слишком многих коронных магнатов, и тогда они точно решат замирить Литву силой.

Януш Радзивилл лишь усмехнулся в ответ. Конечно, Сапеги после Люблинского сейма неплохо увеличили свои владения. В том числе и за счёт отнятых у Радзивилла Рыжего земель. Однако в слух ничего говорить не стал. Для всяких слов есть своё время, и для этих оно ещё не пришло.

– Но если всё же будет война, – решился вмешаться его младший брат, – Литве в ней не победить. Коронное войско сильнее нашего даже сейчас. Королю хватит, возможно, одних кварцяных[5] хоругвей.

– На них тоже деньги нужны, – напомнил ему Ходкевич, – а вот с финансами у нашего величества сейчас беда.

– У нас не сильно лучше, – заметил Радзивилл. – Соберётся ли конфедерация ещё неизвестно. Отстаивать свои права на сейме шляхта готова, бряцать саблями в Варшаве тоже, даже драться на её улицах, особенно если это будет щедро оплачено. А вот снова собираться в хоругви и идти всерьёз воевать за эти вольности, уже вряд ли. Посполитое рушение ради войны с королём…

Он с сомнением покачал головой.

– Да ваши слова, панове, – вспылил его младший брат, – это же измена!

– Не измена, Кшиштоф, – ответил ему старший брат, – а рокош, на который имеет право всякий шляхтич в Речи Посполитой. Мы не собираемся бунтовать против короля, но лишь требовать возвращения вольностей, что были отняты у нас в Люблине. Или ты забыл, как унизили там нашего деда на сейме, как заставили просить, чтобы нам, князьям, оставили хоть сколько-то земель! Ты не помнишь деда, а я хоть и мал был, да видел его своими глазами. Он никогда не забывал позора Люблинского сейма и всем потомкам своим завещал бороться за литовские вольности. Отец пренебрёг этим заветом, решив сохранить что осталось и преумножить его, служа королям польским. Но подумай сам, кто они были, брат? Сигизмунд Август был последним из Ягеллонов, после него кого сейм выбирал королём? Кому мы, Радзивиллы, потомки Наримунта и Гедимина, вынуждены были кланяться? Французскому принцу, который сбежал меньше через месяц сбежал? Мелкому трансильванскому князьку? А кому завтра? Герасимовичу или какому-нибудь Пегласевичу из Песьей Воли?

– Ну уж ты загнул, брат, – отступил Кшиштоф.

– В несчастном нашем Отечестве, – произнёс Сапега, – где править страной должен выборный монарх, который даже сыну своему трон передать не может, и такое вполне вероятно.

– Но если быть рокошу, – вернул всех на скользкую тему Ходкевич, – то как воевать? Кто возглавит его?

Вот тут-то все и посмотрели сперва друг на друга, а после на Сапегу. Раз он собрал их у себя в отдалённом имении, почти за городом, то, вероятно, сам и желает возглавить конфедерацию. И это был самый сложный вопрос. Конечно, в случае неудачи, тот, кто объявит и возглавит конфедерацию, может и головы лишиться, а если и сохранит, то уж под вечную банницию[6] точно угодит. Однако если успех будет на стороне конфедератов, именно глава получит все выгоды, которые после станет распределять между остальными участниками по своему разумению. Поэтому крепко задумались князья Радзивиллы и великий гетман Ходкевич над тем отдавать ли лидерство Сапеге, который и без того силён в Литве, а может стать едва ли не единовластным её правителем. Однако и тут ему удалось удивить своих гостей.

– А вот кто объявит рокош против короля, – осторожно ответил им Сапега, – я позже скажу вам. Ибо человек этот нам всем пока неизвестен, однако удобен весьма со всех, так сказать, сторон. Пока же мне нужно от вас, панове, ясное и твёрдое согласие идти на тем, на кого я укажу вам, кем бы он ни был.

– Желаете, чтобы мы вместе поставили на тёмную лошадку да ещё и с закрытыми глазами? – удивился Януш Радзивилл. – За кого вы держите нас, пан?

– Если, к примеру, вы столь туманно намекаете на кузена своего, коий томится в московитском плену, – поддержал его Ходкевич, – то муж сей весьма достойный, однако отчего вы не явите его нам сейчас же.

– Речь, увы, не о моём младшем кузене, – покачал головой Сапега. – Я веду переговоры с московитским царём о его возвращении на Родину, однако письма идут в Москву очень долго и возвращаются ещё дольше. У меня нет возможности вызволить его, к великому моему сожалению.

– Но о ком вы говорите, чёрт вас побери, пан⁈ – вспылил молодой Радзивилл. – Все эти тайны, conspiratio, ради чего? Можете вы дать прямой ответ?

– Не могу, – пропустил мимо ушей его непочтительный тон Сапега. Однако Януш Радзивилл был уверен, что старый лис, конечно же, припомнит это его младшему брату, но лишь когда будет выгодно самому Сапеге. – Мне нужно получше узнать этого человека, понять, подходит ли он для нашего дела, и лишь после этого я отрою вам его личность.

– Столько тумана, – рассмеялся Ходкевич, – а всё ясно как белый день. Что ж, если вам угодно, пан великий канцлер литовский, проверяйте его сколько угодно. Я поддержу вашего кандидата.

– Я не понимаю пока, – осторожно высказался Януш Радзивилл, – о ком вы ведёте речь, однако раз ваше мнение совпадает с мнением великого гетмана, то мы с братом поддержим его.

Кшиштоф глянул на старшего брата с раздражением, однако при людях говорить поперёк не стал. Дома, желательно без слуг, можно спорить, орать, хвататься за саблю, однако на людях оспаривать решение старшего в роду (точнее той ветви обширного рода, к которой относились они с Янушем) никогда не следует.

– Тем лучше, панове, – кивнул Сапега. – А теперь позвольте разделить с вами последнюю бутылку итальянского. Выпьем за успех нашего великого дела.

– Великого и небывалого, – с прежней весёлостью вроде бы неуместной в его возрасте поддержал его Ходкевич.

Допив итальянское, гости покинули зареченское имение Сапеги. Да и сам он в Вильно не задержался, отправившись, пока дороги были ещё хоть как-то проходимы, в Гольшанский замок.

[1]Подчаший великий литовский – должность в Великом княжестве Литовском. Должен был подавать чашнику напитки для розлива великому князю. Предварительно должен был попробовать напиток сам. С течением времени должность стала номинальной, однако оставалась очень почётной, её обычно занимали только магнаты из таких знатных родов, как Радзивиллы, Сапеги, Ходкевичи и других

[2] Каштелян (пол. Kasztelan, из лат. castellanus, от castellum – «замок») – должность в Польше, Великом княжестве Литовском и Русском. Каштеляны первоначально были военными начальниками и вместе судьями в провинциях государства, различаясь между собою по значению тех городов, в которых они имели местопребывание

[3] Initium (лат. начало) – в данном контексте инициатива

[4] «Свободное вето» (лат. Liberum veto) – принцип парламентского устройства в Речи Посполитой, который позволял любому депутату сейма прекратить обсуждение вопроса в сейме и работу сейма вообще, выступив против

[5]Кварцяное войско (пол. Wojsko kwarciane) – регулярная армия Речи Посполитой, создавалась взамен нерегулярного посполитого рушения и обороны поточной с 1562–1563 по 1567 годы и просуществовала до 1652 года. В ноябре 1562 года в Петрикове сейм утвердил предложение Сигизмунда II относительно военной реформы. Из-за нерегулярных выплат жалования дисциплина в наёмных войсках оставляла желать лучшего, поэтому на содержание постоянной наёмной армии было принято решение выделять четвёртую часть доходов (кварту) с королевских имений (отсюда и название войска: кварцяное – то есть четвертное)

[6]Банниция – в Речи Посполитой лишение государственных преступников некоторых (временная или вечная) или всех прав; первая служила наказанием за сопротивление властям и грабеж; человека, подвергшегося такой банниции, держали в тюрьме до тех пор, пока он не удовлетворит требования истца. Банниты имели право подавать апелляцию в высший суд или королю в продолжение 12 недель и до окончательного решения дела запастись королевским глейтом, освобождавшим их от ареста. Вечная банниция, или лишение всех прав, позволяла каждому старосте, в юрисдикции которого найдется баннит, хватать его и карать смертью