Текст книги ""Фантастика 2026-62". Компиляция. Книги 1-21 (СИ)"

Автор книги: А. Таннер

– Так ведь слово, данное хаму и вчерашнему хлопу только дикари, вроде московитов держат, – усмехнулся Жолкевский. – Просвещённому monarcha occidentalis это не пристало.

– Если наше войско усилится казаками, служащими сейчас калужскому царьку, – заметил Сапега, – это компенсирует потерю сечевиков и усилит наше войско. У Заруцкого в Калуге людей достаточно, чтобы отчасти хотя бы компенсировать также потерю наших панцирных казаков.

– Они не ровня панцирникам, – покачал головой король. – Однако нашей силой всегда была гусария. Положимся на неё. Пан гетман, – обратился он к Жолкевскому, – в третий раз я даю вам под командование нашу армию. Этот сложный манёвр под силу провести лишь полководцу вашего масштаба. Не подведите меня в третий раз, пан гетман.

– Не подведу, ваше величество, – ударил себя кулаком в грудь Жолкевский.

Он слишком хорошо понимал, но больше ему никто шанса не даст. Что бы ни говорил в королевское ухо Балабан, в случае неудачи Жолкевский лишится гетманской булавы.

[1] Кварцяное войско (пол. Wojsko kwarciane) – регулярная армия Речи Посполитой, создавалась взамен нерегулярного посполитого рушения и обороны поточной с 1562–1563 по 1567 годы и просуществовала до 1652 года. В ноябре 1562 года в Петрикове сейм утвердил предложение Сигизмунда II Августа относительно военной реформы. Из-за нерегулярных выплат жалования дисциплина в наёмных войсках оставляла желать лучшего, поэтому на содержание постоянной наёмной армии было принято решение выделять четвёртую часть доходов (кварту) с королевских имений (отсюда и название войска: кварцяное – то есть четвертное). В 1569 году после Люблинской унии кварцяное войско появилось и на территории Великого княжества Литовского.

[2] Польского орла (лат.)

* * *

Шеин был мрачен, и на переговоры с ляхами идти не желал. Он сидел в избе, уткнувшись взглядом в кружку с квасом, и молчал. Весьма красноречиво молчал, надо сказать.

– Обманут тебя ляхи, Михайло, – уверенно проговорил он наконец. – Проведут как православного.

Не думал, что у этой поговорки настолько древние корни, хотя почему бы и нет.

– Сам король их езуитский выкормыш, – продолжал Шеин, – да и остальные не хужей его будут в этом деле.

– Считаешь, армию он не уведёт? – спросил я у воеводы.

– Разве для вида только, – уверенно заявил тот, – а после двинет её дальше. В обход Смоленска.

– Потому-то много сил тебе оставить не смогу, – сказал я. – Обозы с продовольствием будут поступать регулярно. Царь меня в этом заверил. Кормить он Смоленск готов.

– А людей слать не готов, выходит, – снова уткнулся взглядом в кружку Шеин.

– Ты знаешь что делать, Михаил Борисович, – ответил я. – По окрестностям много народу разбежалось от ляхов. Поместья дворянам те пожгли, землю пограбили. Пропитаться сейчас только у тебя в Смоленске и можно будет. Скликай народ на службу – пойдут.

– Пойдут, – кивнул Шеин, – сперва за хлеб, а после им платить надо будет, как отъедятся.

А вот с этим у царственного дядюшки моего было туго. Очень туго. Наёмники со шведами, получив большую долю добычи, захваченной в осадных станах, согласились воевать дальше без жалования. Однако Делагарди уже напоминал мне о том, что этого надолго не хватит, и царю Василию пора бы начать выполнять обещания. Особенно по части передачи земель.

– Выкинем ляхов да калужцев, – отделался я полуправдой, – тогда и сможет царь собрать денег.

Хотел бы сказать на всё, да только так уж откровенно лгать Шеину не стал. Он всё равно не поверит.

– Ляхи-то могут и на Калугу отсюда двинуть, – переменил тему воевода. – Уйдут сперва на Ельню, там уже Литва теперь, а оттуда через разрушенный Юхнов к самой Калуге. У тамошнего вора сам знаешь ляхи тоже в большой чести.

– Считаешь, Михаил Борисович, они соединиться с калужским вором захотят? – удивился я. – На престол московский его посадить?

– Может и так, – пожал широкими плечами Шеин, – а может удавят того вора, а сами на Москву пойдут. Жигимонту теперь Смоленска не видать, так он на всю Русь святую решил пасть разинуть.

– Здесь, значит, зубы обломал, – усмехнулся я, – а пасть всё равно разевает.

– Кабы я на Москве воеводой стоят, так не опасался бы, – перегнулся ко мне через стол Шеин. Мы были одни в воеводской избе, и вряд ли кто мог нас подслушать, но всё равно он понизил голос. – К Жигимонту сюда, под Смоленск, ездили из Москвы посланники, говорят, предлагали вместо царя Василия на престол посадить королевича Владислава, Жигимонтова сына. Так что ежели король на Москву пойдёт, она не простоит так же долго, как Смоленск, крамолы и измены внутри стен её слишком много.

В этом я был уверен не меньше Шеина. Помогала и память прежнего Скопина, к которой в последнее время обращался всё реже, но нет-нет да и выскакивало оттуда что-нибудь. Да и общие знания по истории родной страны тоже. Не так уж плохо учился я в школе, чтобы не помнить историю с призванием на престол королевича Владислава, как и Семибоярщину, которую часто любили поминать в девяностые, правда изменив на Семибанкирщину.

– Потому и говорил я тебе, Миша, – мрачно произнёс Шеин, – нельзя нам с ляхами договариваться. Бить их надо!

– Здесь не побьём, – в тон ему ответил я. – Нечем мне на них наступать, только выйдем из-за стен, гусары налетят и сам знаешь что будет. А рассчитывать на то, что у Жигимонта деньги кончатся, нечего. Кто ж знает, когда они кончатся? Мне тоже платить надо – и свеям, и немцам, что теперь учат солдат нового строя. Пока они готовы воевать за ту долю, что получили с осадных станов, но надолго их не хватит. А как взбунтуются, так запросто могут и к ляхам перейти. Свейский генерал Делагарди мне прямо говорит, что ждёт письма от короля, где ему будет велено идти силой забирать царём Василием обещанные земли, да и ещё сверх того, что он взять сможет.

– Упавшего растопчи, – одним махом допив квас, выдал Шеин, – так это у них принято. Зря со свеями связались, враги они нам, такие же как и ляхи.

– Крымцы тоже враги, – пожал плечами я, – а под Серпуховом сидят сейчас по приглашению царскому. Жизнь штука такая. Сегодня дружим против одних, завтра против других, а на третий раз они вместе против нас. Политика одним словом.

– И что делать будешь, как замиришься с Жигимонтом? – спросил у меня напоследок Шеин.

– На Москву двинусь скорым маршем со всем войском, – ответил я. – Сам себе сеущиком буду.

– Верно мыслишь, Миша, – одобрил Шеин. – Ежели что сумеешь перехватить ляхов, как они от Калуги полезут.

– А полезут ли? – усомнился я.

– Ежели промеж себя сговорятся, то полезут, – уверенно заявил Шеин. – Жигимонту большая победа нужна, чтоб от нашей армии ничего не осталось, как после Болхова. Вот тогда-то, прости уж, Миша, но полетит царь Василий с трона. Но и нам та победа потребна, потому что без большой битвы ляхи не уберутся к себе. Надобно тебе их разбить наголову.

– Сказать легко, Михаил Борисыч, – усмехнулся я. – При Клушине их меньше нашего было, да едва отбились. А тут ежели к ним из Калуги Сапега придёт, да ещё они с казаками Заруцкого сговорятся, нам совсем тяжко придётся.

– Отбиться тебе надо, Миша, – снова наклонился ко мне Шеин, – да не просто отбиться, разбить Жигимонта, чтоб к себе уполз раны зализывать да сыну своему заповедовал и не глядеть в нашу сторону. Вот тебе моё слово.

Будто без него не знаю. Но ничего говорить не стал, ещё обидится. Шеин и без того не в восторге от переговоров, к чему его ещё сильнее раздражать. Вот только не видел я сейчас возможности разбить ляхов так, чтобы убрались они не только из-под Смоленска, но вообще из пределов моей Родины. Придётся снова рисковать в полевом сражении, которого так хотят Жигимонт и Жолкевский, вот только теперь я сделаю всё, чтобы оно прошло на моих условиях. Осталось только выбрать время и место. А пока пусть будут переговоры.

Сами переговоры не затянулись. Шеин из Смоленска так и не вышел, как, собственно, и король Сигизмунд из своего осадного стана. Проходили переговоры в опустевших лагерях Вейера, куда не вернулись потрёпанные в сражении немецкие части. Пушки оттуда утащили ещё в самый первый день после битвы. Посреди осадного стана разбили здоровенный шатёр, скорее всего, принадлежавший Льву Сапеге, ведь именно он вёл переговоры с ляшской стороны. Жолкевского тоже не было, как и остальных офицеров, они остались при войсках. Я же привёл с собой только Делагарди. Конечно, я не считаю дьяков и польских чинуш, которые записывали каждое наше слово, готовя документы для будущего подписания. Однако самое важное решалось всё же именно словами. До бумаг дело вполне может и не дойти.

Первым делом условились говорить по-немецки – этот язык понимали и я с Делагарди, и Лев Сапега. Так что общение сразу пошло легче, без толмачей, которых отпустили, и шатре сразу стало свободней.

– На каких условиях вы предлагаете нам провести обмен пленными? – первым делом поинтересовался Сапега.

Верная тактика. Начать с вопроса, который легко урегулировать, а после переходить уже к более сложным.

– Всех дворян, взятых вами в полон при нападении на королевский стан, Жигимонт велел повесить, – ответил я, – но у вас остались двое воевод, верно?

– Они сидят под замком и ждут решения его величества, – кивнул Сапега.

– Я готов обменять их на Якуба Потоцкого, – высказался я.

– А что с теми, кто был захвачен вами ранее? – осторожно поинтересовался Сапега. – Его величество интересуется судьбой своих офицеров, таких как Александр Зборовский, Миколай Струсь и Мартин Казановский.

– Воеводу Казановского мы погребли вместе с остальными убитыми под Клушиным, – честно ответил я. – Что же до остальных, оба уже в Москве, и об судьба будет решена по окончании войны, когда, уверен, пройдёт общий обмен пленными.

– Весьма прискорбно, – непонятно к чему прокомментировал Сапега. – Однако менять одного Потоцкого на двух ваших воевод было бы несколько неразумно.

– Я готов добавить к нему всех пленных гусар, захваченных вместе с Потоцким, – заявил я. – Это добавит веса моему предложению?

Делагарди, рассчитывавший получить за гусар-товарищей хороший выкуп, глянул на меня неодобрительно, однако вмешиваться не стал.

– Я думаю этого будет достаточно, – кивнул Сапега.

Мы замолчали. Пришло время перейти к более сложным вопросам и никто не хотел начинать говорить о них.

– Что намерен предпринять король? – задал я наконец интересующий нас вопрос, постаравшись сформулировать его максимально корректно.

Сейчас никакая осторожность лишней не будет. Каким бы рассудительным не выглядел Лев Сапега, он вполне мог вспыхнуть от неверной фразы и попросту уйти, предоставив событиям развиваться своим чередом. И тогда бы Ляпунов с Бутурлиным точно угодили на колья. Так что срывать переговоры я не имел никакого права.

– Его величество, – столь же осторожно, подбирая каждое слово, проговорил в ответ Сапега, – желает покинуть окрестности Смоленска, и предлагает царю Василию мир на полгода, несмотря на вероломство.

Делагарди, который был зримым доказательством того самого «вероломства» моего царственного дядюшки, сидел с каменным лицом. Именно начавшиеся переговоры со шведами, не просто врагами ляхов, но врагами, с которыми они находились в состоянии войны, дали Жигимонту повод снова двинуть войска против нас. Тут ни к одному слову Сапеги не придраться, именно царь Василий нарушил условия договора с Жигимонтом.

– Мир или перемирие? – уточнил я.

– Ни о каком мире не может быть речи, – решительно заявил в ответ Сапега, – пока в ваших войсках есть шведские наёмники. Его величество не отказался от своих законных претензий на корону Швеции и передаёт генералу Делагарди щедрое предложение перейти на его сторону в будущей войне с узурпатором.

– Я благодарю короля Сигизмунда за предложение, – я не следил за Якобом и лишь краем глаза заметил, как тот побледнел от гнева, – однако моим королём остаётся Карл Девятый, и лишь ему будет служить моя шпага. Дальнейшие предложения такого рода я буду расценивать как склонение к предательству, на которые есть лишь один ответ.

И он красноречивым жестом положил ладонь на рукоять шпаги.

– Перемирие на полгода, – с нажимом произнёс я, возвращая переговоры в конструктивное русло. Конфликты мне не нужны, не для того мы здесь собрались, чтобы всё закончилось сталью, – вполне приемлемое предложение. И я от лица моего дядюшки, царя Василия, принимаю его. Однако король Сигизмунд должен немедля покинуть осадные станы и увести свою армию в пределы Великого княжества Литовского. Всякое вторжение с той стороны будет воспринято царём Василием как вероломное нарушение перемирия.

– Его величество не терпит, когда кто-либо диктует ему свою волю, – в примирительном тоне Сапеги звучали отзвуки стали. Той самой что зазвенит, если мы сегодня не договоримся.

– От своего имени говорю, – заявил я, – что выведу войска из Смоленска, лишь пополнив его гарнизон в основном за счёт раненных в недавней битве стрельцов. Остальное войско покинет пределы Смоленской земли и отойдёт к Москве. И так же я от своего имени и от имени воеводы Шеина говорю, что наши люди не перейдут границу Великого княжества Литовского, дабы не смущать его правителя и не давать повода к войне.

Тут Сапега надолго замолчал, обдумывая мои слова. Я предлагал равные условия перемирия. Скорее всего, примерно к ним бы всё и свелось, однако опытный дипломат Сапега явно рассчитывал на длительные переговоры, в которых он хотел переиграть меня, выговорить своей стороне более выгодные условия, хотя бы и в мелочах. Вот только знал об этом и я, понимая, что на «длинной дистанции» переговоров Сапега сумеет переиграть меня, и потому сразу предложил условия практически равные, такие, что должны устроить Жигимонта. Возражать против них или предлагать свои было бы со стороны Сапеги если не глупо, то уж точно недальновидно. Я ведь всё равно на них не соглашусь теперь, когда моё слово сказано. И не только за себя, но и за воеводу Шеина.

– Это весьма разумное предложение, – осторожно проговорил Сапега, – и его величество вполне может пойти на него. Однако нам стоит обговорить детали, дабы я положил ему на стол готовые кондиции, а не голые пропозиции.

Если он думал смутить меня своего латынью, то зря. Уж к этому-то я был готов. Тем более что говорили мы на немецком, и потому попытка вышла какой-то смазанной. Как будто Сапега не знал как ему быть и попытался ошеломить меня привычным ходом. Но не вышло.

– Если говорить о кондициях, – усмехнулся я, – то вот моё слово. Перемирие до Андрея Первозванного[1] на тех условиях, что я говорил. Я и король Сигизмунд уводим войска из Смоленской земли и обязуемся не пересекать границу до окончания срока перемирия. Такие кондиции устроят вашего короля?

– Они вполне приемлемы, – кивнул Сапега. – Однако надо обсудить сроки вывода войск из Смоленской земли.

– Начнём немедля, – решительно заявил я, развивая успех, – и пускай, – я приникнул, – до Преображения Господня[2] король Жигимонт покинет Смоленскую землю и пределы Русского государства, вернувшись в Великое княжество Литовское. До того же дня и я уведу свои войска к Москве. Достойные ли это кондиции?

– Более чем, – признал Сапега, понимая, что я своей прямотой не даю ему развернуться во всю ширь дипломатического таланта. – Теперь зафиксируем их на бумаге и я смогу вернуться к моему королю с чистой совестью.

На составление кондиций много времени не ушло, хотя писали их сразу на трёх языках. На русском, польском и немецком. К каждому приложили руку я, Сапега и Делагарди, который выступал свидетелем, потому что как наёмный генерал мог претендовать на беспристрастность. Всего мы подписали шесть больших бумаг с кондициями, по три для каждой стороны. Я увёз свои в Смоленск, а Сапега – в королевский стан.

Уже на следующее утро к стенам города подъехал высокородный шляхтич, одетый неожиданно в чёрный плащ с белым крестом поверх вполне современного платья. Мне стало интересно, кто же это, и я сам в сопровождении Зенбулатова и ещё нескольких всадников выехал ему навстречу.

– Кавалер Новодворский, – учтиво представился тот, и я едва сдержал улыбку припомнив одну весьма серьёзную даму «вот такой окружности», что в моё время носила ту же фамилию.

– Князь Скопин-Шуйский, – представил я, чудом сдержавшись.

– Я прибыл к вам, – в том же учтивом тоне продолжил Новодворский, – чтобы сообщить, все пленники его величества доставлены в бывший осадный лагерь Вейера и будут переданы вам, как только вы доставите туда же пана Якуба Потоцкого и иных гусар-товарищей.

– В самом скором времени пан Якуб и остальные пленные гусары будут доставлены туда же, – заверил его я и развернул коня, возвращаясь в Смоленск.

По крайней мере, Ляпунова с Бутурлиным спасти мне удалось, что уже неплохо. Остальные переговоры были не более чем фарсом, я понимал, что Сапега так легко соглашается лишь потому, что его король не собирается следовать тем самым кондициям, которые мы составляли вчера. Кондиции эти стоят меньше бумаги и чернил, потраченных на них. Однако все внешние приличия соблюдены, и теперь воеводы вернутся в Смоленск, и я могу смело уводить отсюда армию. Жигимонт если и ударит, то уже в другом месте. По крайней мере я на это очень надеялся.

[1] 30 ноября

[2] 19 августа

* * *

В бывший лагерь Вейера, откуда убрали роскошный шатёр Сапеги, отправился Граня Бутурлин. Он взял с собой сильный отряд поместной конницы, половину калужцев, половину из рязанских людей, ехали не скрываясь, гарцуя на захваченных у ляхов аргамаках. Пленных вели пешими, без доспехов, только при саблях. Все брони и прочее оружие у ляхов забрали, как и коней. Лишь ротмистр Потоцкий ехал верхом на своём кровном жеребце, ценой никак не меньше двух тысяч дукатов, в посечённом доспехе, при клевце, пистолетах, сабле и концеже. Однако, несмотря на то, что оружие и снаряжение ему сохранили, выглядел Якуб Потоцкий ничуть не менее мрачным нежели остальные возвращающиеся пленники. На них, конечно же, не было железа, никто и не думал заковывать гусар в кандалы, достаточно лишь честного слова, чтобы последние рыцари Европы и не думали о побеге. Да и жили они скорее гостями у московских воевод, нежели пленниками. И всё равно возвращаться битыми было неприятно.

В покинутом осадном стане Бутурлина с отрядом ждали ляхи, что называется конно, людно и оружно. Возглавлял их Ян Потоцкий, старший брат возвращающегося из плена Якуба, а ним сильный отряд гусар, конечно же, все в броне и при концежах. На их фоне пешие воеводы, основательно помятые после недавней схватки в королевском стане, просто терялись.

– Эк вы пышно приехали, – оценил Бутурлин, прикидывая как ему поудобнее подвинуть ольстры с пистолетами, что висели при седле. Само седло вместе с ольстрами Граня взял себя как трофей, вполне заслуженный, после сражения. Пистолеты же у него были и прежде, только таскать их было не очень удобно. – Надо было и мне побольше народу прихватить по такому случаю.

Граня понимал, если гусары ринутся на них, шансов у его отряда нет никаких. Однако со стен за ним внимательно следили и по сигналу из Смоленска выйдет куда более сильный отряд. Из города до бывшего осадного стана Вейера куда ближе, нежели из лагеря Сапеги, так что если не спасти Бутурлина, так хотя отомстить за него успеют. Пистолеты, собственно, и нужны ему были, чтобы сигнал подать. Палить из них в гусар даже в упор не то чтобы бесполезно, однако и убить не всегда убьёшь. Саблей оно как-то вернее.

– Сапега с вашим князем не оговорили размеры отрядов, – невозмутимо ответил Потоцкий, – и я обоснованно решил взять с собой как можно больше гусар.

Оскорбление было почти не завуалированное, однако Бутурлин пропустил его мимо ушей. Быть может, этот пышный гусар и нарывается на ссору, людей-то у него прилично больше, чем у Грани, поэтому придётся терпеть его наглость. Ништо, ещё сочтёмся.

– Вы весьма отважный человек, – как ни в чём не бывало продолжил Потоцкий, – я видел вас, именно вы привезли грамоту о перемирии от князя Скопина. Это был большой риск и он достоин уважения.

Граня не стал ничего говорить в ответ, не понимая, отчего лях сперва откровенно хамит ему, а теперь вдруг едва не до небес превозносит. Всё же они малость не в себе все эти ляхи, что с них взять. Вроде и язык похож, а пишут латынскими буквицами, отчего что написано не понять, а поговорить можно, все слова почти как свои.

– Что ж, давайте займёмся тем, ради чего прибыли сюда, – наконец, прервал затянувшееся молчание Потоцкий.

– Давайте сюда наших воевод, – кивнул Бутурлин, – и забирайте своего, да придаток к нему.

– Вы отпускаете лишь моего брата при оружии, броне и на коне, – заметил очевидное Потоцкий, – остальные же только при саблях. Их ограбили в вашем городе.

– Я не вижу на наших воеводах броней, – в тон ему ответил Граня, – нет у них ни сабель ни коней. И держали их явно в холодной, а может и в железа закованных. Ваши же люди никто не терпел неудобств у нас, в железа никого не забивали. Оружие же с бронями и конями забрали себе как трофеи. Раз уж попал в плен, так рад будь, что саблю оставили, верно? А нечего в плен попадать, тогда останешься при своих хотя бы.

Потоцкий скривился, однако возражать не стал. Сделал знак своим людям и воевод вытолкнули едва не под копыта граниного коня. Бутурлин тут же спешился, крепко обнял старшего родича. Ляпунову же руку подал и тоже с ним обнялся.

– Возвращаемся в Смоленск, – велел Граня, вместе с бывшими пленниками отходя подальше от ляхов. Коня своего вёл в поводу.

Пленные поляки во главе с единственным конным Якубом Потоцким сами подались вперёд, к своим. Ян Потоцкий не спешиваясь, прямо в седле обнял брата, пару раз крепко хлопнув его по спине, чтобы поддержать приунывшего родича. Обнял Якуба и один из гусар, молодой человек в доспехе, но без шлема. Он походил на братьев Потоцких, как родной сын или племянник. Остальные бывшие пленники понуро шагали меж конных товарищей, понимая, что для них война закончилась, вряд ли кто-то из них настолько богат, что сможет в ближайшее время позволить себе собраться на войну. Быть гусаром не только почётно, но и чертовски дорого.

Отряды благополучно покинули бывший осадный лагерь Вейера, хотя и поглядывали друг на друга поместные всадники и крылатые гусары без приязни и тени уважения. Они были врагами и снова скрестят клинки, какие бы бумаги ни подписывал их король с московским воеводой. Да что там, даже с самим царём. Война остановилась, но слишком многие жаждали её продолжения, а значит кровь прольётся. И очень скоро.

Но пока на следующее же утро королевская армия начала собирать осадные станы и длинной колонной потянулась на юго-запад. К границам Великого княжества Литовского. В то же время в Смоленске готовилось к выступлению и моё войско.