Текст книги ""Фантастика 2026-62". Компиляция. Книги 1-21 (СИ)"

Автор книги: А. Таннер

– Выходит, теперь ты играешь в ущерб собственному командиру? – удивился я.

– Не совсем, – покачал головой Бомон. – «Солдаты без границ» больше не ведут дел с Онслоу, и вовсе не из-за меня. Просто тот слишком уж хотел превратить частную армию в свою личную, с чьей помощью решал бы проблемы в Афре и не только.

Мы вместе вышли из управления промышленной разведки, пожали друг другу руки и расстались. Тогда я считал, что больше не увижу Бомона. Он завершит свои дела в Марнии и покинет урб. Гриссо благополучно отправится обратно в Афру, и на этом активные поиски Бомона прекратятся, нашу группу распустят за ненадобностью. Может быть, без особых последствий. Разве что денег за это дело никто не заплатит, даже Робишо вряд ли сумеет выбить хоть какое-то вознаграждение из жандармерии.

Однако как известно, если хочешь рассмешить высшие силы, расскажи им о своих планах на будущее. Стоило мне только сесть в автомобиль, припаркованный рядом с управлением, как в затылок мне упёрся пистолетный ствол.

– Думал, Фарж – кретин, его можно обвести вокруг пальца, – раздался за моей спиной голос помощника инспектора. – Я проследил за тобой до управления, видел, как ты мило распрощался с Бомоном. Значит, того прикрывают на самом верху, раз заслали тебя к нам в группу. Правильно патрон не доверил тебе информацию об элитной шлюхе.

– Знаешь, почему ты до сих пор всего лишь помощник инспектора, Фарж? – совершенно спокойно сказал ему я. Когда во второй раз за вечер на тебя наставляют оружие, это воспринимаешь без особых эмоций. – Потому что ты и есть кретин. Бомон в двух шагах от тебя, а ты сидишь в засаде и пытаешься взять меня, хотя уж точно никак не выведу вас на Бомона. Я о нём попросту ничего не знаю.

– Без резких движений заводи авто, – велел мне Фарж с отменным презрением в голосе, – и кати в управление. Патрон разберётся, что делать с тобой и документами, которые ты насобирал.

А вот это вряд ли – я отлично помнил слова Бомона о том, что он хочет свести счёты с Робером. Скорее всего, сейчас он отправился убивать комиссара, и я почти уверен, что Робер будет мёртв ещё до того, как я приеду в управление жандармерии, но говорить об этом Фаржу я не стал.

Без лишних слов и резких движений я завёл машину и повёл её по улицам урба. Скорость набирал плавно, так что следивший только за мной и совсем не глядевший по сторонам Фарж не заметил, что мы едем с неплохим превышением. Хорошо, что нам не попалось ни одного дорожного регулировщика, который мог бы остановить нас за такое нарушение. Час был уже поздний, машин немного – в регулировщиках отпала нужда, и они остались дежурить в своих будках только на перекрёстках центральных улиц. А вот их-то я как раз старательно избегал, но и этого Фарж не заметил.

Он заподозрил неладное, только когда на полной скорости въехали в квартал с отключённым светом. Он хотел было что-то сказать, но я резко ударил по тормозам и одновременно подался в сторону. Выстрелить из своего револьвера Фарж не успел. Его бросило вперёд, впечатав в спинку моего сидения, а вытянутая рука помощника инспектора с зажатым в ней оружием оказалась в считанных дюймах от моего лица. Не теряя ни мгновения, я схватил его за предплечье и дёрнул вниз. Фарж застонал от боли, но револьвер не выпустил. Даже попытался выдернуть руку, одновременно кулаком левой чувствительно врезав по спинке моего сидения в районе почек. В чём нельзя было отказать помощнику инспектора, так это в силе, да и удар у него был поставлен хорошо – низ спины моей будто кувалдой приложили. А ведь это через сидение, погасившее силу удара!

Счёт шёл на доли секунды: опомнится Фарж – и мне точно несдобровать. Я вцепился в его предплечье обеими руками, не давая помощнику инспектора освободиться, и во второй раз дёрнул его руку вниз. Наградой мне стал громкий стон боли и треск ломающейся кости. Пальцы Фаржа разжались, и револьвер упал на пол машины. Я не стал искать его, вместо этого выдернул из кобуры свой «нольт» и, полуобернувшись назад, нацелил на помощника инспектора. Тот сидел, откинувшись на заднем сидении, баюкая сломанную руку.

– Пошёл вон из машины – быстро, – велел я ему.

– Оружие верни, – ответил Фарж.

– Вместе с машиной в гараже оставлю – в перчаточном ящике. А если задержишься ещё на секунду, то в багажнике найдут твой труп.

Для верности я взвёл курок «нольта» – обычно это действовало на жертвы весьма отрезвляюще. Избавляло от лишних иллюзий. Хотя сейчас мне как раз нужно было казаться, а не быть. Убивать Фаржа я не собирался – слишком много хлопот принесла бы мне его смерть, да и не был он врагом, просто делал своё дело. Но помощник инспектора не должен был понять этого, а потому действовать надо быстро и решительно.

Злобно сопя от боли в сломанной руке, Фарж выбрался из автомобиля.

– И дверь закрой! – крикнул я ему.

В ответ Фарж с силой пнул дверцу, так что она жалобно хлопнула. Однако открываться не собиралась, что меня полностью устраивало.

Я нажал на педаль газа и повёл машину в сторону «Беззаботного города». А следующим утром отправился в Надзорную коллегию, чтобы передать картонную папку мадам старшему инспектору, которую все звали упёртой сукой.

Бармен в кабачке на углу Орудийной и Кота-рыболова был удивительно словоохотлив. Да и новостей в урбе в самом деле оказалось хоть отбавляй. Одна только смерть комиссара Робера чего стоит, а уж если взять все версии его гибели, то и подавно. Сначала журналисты утверждали, что он был застрелен едва ли не на дуэли – лежал на тротуаре с пистолетом в руках. Даже зарисовка в углу заметки о его гибели имелась. Потом вышло официальное опровержение – по результатам вскрытия оказалось, что убит комиссар выстрелом в спину, само же убийство названо не иначе как предательским.

– Да уж, распоясались вконец эти анархисты, – говорил уже не в первый раз бармен, наливая мне очередную порцию бренди. – Застрелить комиссара, да не полицейского, а жандармского, да посреди улицы, да ещё и среди белого дня. Раньше такое немыслимо было, верно ведь?

– Бывало и хуже, – флегматично заметил я в ответ. – Сразу после войны и не такое творилось. Не помнишь разве?

– Ну ты хватил. – Как и все бармены в Эрде, он обращался к клиентам исключительно на «ты». – Тогда какое время было? Толпы злых, безработных людей, гномов, орков, им и выпить-то не на что было. И привычка убивать. – Он осёкся, словно вспомнил что-то неприятное. – Слишком много народу поняли, как дешева на самом деле жизнь.

Я потягивал бренди – напиваться сегодня настроения не было – и ждал, пока чернокожая певица выйдет на сцену. Час был довольно ранний, по крайней мере, для этого кабака, и потому из привычного трио – певица, саксофонист и пианист – остался только последний. Он играл одну спокойную мелодию за другой, почти не прерываясь. Вместо нот на подставке перед ним стоял большой стакан с виски, к которому он то и дело прикладывался, почти не отвлекаясь от игры на фортепиано.

– Думаешь, сейчас иначе? – глянул я на бармена, делая очередной глоток бренди. – Куда делись все те люди, полуэльфы, гномы, орки – все, кто прошёл войну, будь она неладна? Вымерли? Мы просто научились держать своих демонов внутри, но не у всех это хорошо получается. Вот и всё.

– И чем им только комиссар не угодил? – развёл руками бармен. – Хвост прищемил сильно?

Я ничего не стал отвечать, да ответ и не нужен был бармену. А ведь мог и рассказать, как погиб комиссар Робер. Хотя бы намекнуть, что первая версия его гибели была самой правдивой, и рисунок, сделанный ловким журналистом прямо на месте происшествия, один в один повторял позу лежащего на тротуаре мёртвого жандарма.

Так вышло, что я видел дуэль Робера и Бомона. Видел, как комиссар после взбучки, полученной от руководства, шагал к машине. Шагал широко и уверенно, но лицо его при этом замерло от злости. Робер был в ярости – его выдавали чуть более резкие, чем обычно, движения и, конечно, лицо, словно обратившееся в камень – ни один мускул не дрогнет. Он увидел меня, но никак не отреагировал, продолжил идти к автомобилю. А я никак не дал ему понять, что Жосслен Бомон, за которым он гоняется, стоит всего в шаге от него.

Бомон приткнулся спиной к фонарному столбу, вроде и в круге света, но если не присматриваться специально или не знать, что он стоит там, никогда не увидишь.

– Робер, – сказал он, выходя на свет за спиной у комиссара, – я же говорил, что всегда буду у тебя за спиной. Зря ты не оглянулся.

Бомон почти открыто носил за поясом револьвер, лишь слегка прикрыв его кожаной курткой. Робер удивительно спокойно, будто и в самом деле ждал появления того, за кем гонялся, обернулся к Бомону. И снова ни один мускул не дрогнул на лице комиссара. Он был готов к драке. Левой рукой Робер расстегнул пуговицу на пиджаке, чтобы скорее выхватить пистолет из кобуры. Бомон откинул в сторону полу куртки, показав рукоять заткнутого за пояс спереди револьвера. Такого же крупнокалиберного послевоенного «Вельдфера», какой носил помощник инспектора Фарж.

Два человека, будто два зверя, замерли перед схваткой. Они смотрели друг другу в глаза, не следя за руками. Это была самая настоящая дуэль, каких давно уже не видели улицы нашего урба. Поединок двух человек, отбросивших всякий налёт цивилизованности, обратившихся к своей звериной сущности. Только когти и зубы им заменило огнестрельное оружие.

Им не хватало лишь сигнала – любого громкого звука, который даст выход их злости. Удар часов, упавшая монета, звон стекла, – да что угодно могло послужить детонатором. На сей раз им стал трамвай. Он застучал по рельсам где-то неподалёку и зазвенел электрическим клаксоном.

Два выстрела почти слились в один. Робер оказался отменным стрелком – он выхватил из кобуры под мышкой карманный пистолет левой рукой. Комиссар был быстр – в этом ему не откажешь. Но Бомон оказался быстрее. Пуля из карманного пистолета выбила искры из тротуара под ногами Бомона. Робер же замер на месте, всё ещё сжимая в левой руке оружие, а правой пытаясь зажать рану. По синей рубашке комиссара расплывалось чёрное в вечерних сумерках пятно крови. Ноги Робера подкосились, и он упал на колени, не отрывая взгляда от стоящего над ним Бомона. А после комиссар завалился на бок и растянулся на тротуаре. Я не проверял его пульс, но был уверен – Робер мёртв.

Бомон продолжал стоять с оружием в руках, теперь ствол револьвера смотрел на меня. Но я лишь поднял руки в примирительном жесте и сказал:

– Мне нет дела до Робера, тем более что он был тем ещё ублюдком, и до тебя тоже, если уж на то пошло. Просто хотел посмотреть, убьёшь ты его или нет.

А после я развернулся и пошёл к остановке трамвая. Несколько десятков шагов я думал, что Бомон выстрелит мне в спину. Просто для верности, чтобы не оставлять лишних свидетелей. Но тот оказался лучше, чем я думал о нём.

После смерти Робера группу распустили. Доктор Гриссо благополучно отправился на пароходе домой в тёплой компании безымянных легионеров. Не знаю, что стало с Фаржем, а меня на следующий день после убийства комиссара попросту выставили прочь из управления жандармерии, отобрав пропуск и разрешение, подписанное покойным Робером. Как сказал мне в приватной беседе Робишо, на меня уже готовили документы на отзыв лицензии в «Континентале», однако неожиданно мой старый недруг ещё со времён убийства астрийского атташе мадам-дипломатесса забрала все претензии в мой адрес.

– Говорят, с ней основательно поговорили люди из Надзорной коллегии, – сообщил мне Робишо. – Сейчас многие ведомства начали серьёзно трясти, поговаривают о каких-то чистках, но подробностей даже я не знаю. Вот и пришлось твоей подружке идти на попятную. У тебя появилось неплохое прикрытие, но постарайся всё же какое-то время не влипать в неприятности.

Я подозревал, что моё прикрытие коллеги зовут упёртой сукой, но не стал говорить об этом Робишо.

Последовав совету патрона, я, чтобы не влезть в неприятности, первым делом отправился в кабачок на углу Орудийной и Кота-рыболова, хотя редко заходил туда так рано. Однако как это обычно бывает, неприятности нашли меня сами.

– Там парень пришёл какой-то, – подошёл ко мне чернокожий вышибала, – тебя спрашивает. Я его раньше не видел у нас. Могу его вежливо попросить.

Я хотел было кивнуть вышибале, чтобы тот «попросил» незнакомца на улицу, но тут вспомнил себя и мой недавний визит в кабак «Лафитова кузня», что в «Беззаботном городе». Оттуда меня тоже могли выкинуть без лишних объяснений, и как бы дальше сложилась моя судьба – не знаю. Поэтому я взял с собой недопитый стакан бренди и направился к столику, на который указал мне вышибала.

За столиком сидел не старый ещё человек с лицом художника, пишущего свой новый шедевр. От него заметно пахло ванилью, корицей и другими приправами, как будто он только вышел из булочной.

– Добрый вечер, – произнёс он и представился, протянув мне руку с длинными пальцами, какие подошли бы музыканту: – Равашоль.

– Очень приятно, – только и смог буркнуть в ответ я.

Похоже, меня нашли очень серьёзные неприятности.

Интерлюдия IV

Максим Пятницкий давно привык к тому, что все вокруг коверкают его имя. Уроженец далёкой Руславии он гордился своими именем и фамилией, а равно такой невиданной в других государствах Аурелии штукой, как отчество. Обычно отчество принимали за второе имя, и первое время молодой инженер объяснял всем, что есть разница, что в отчестве используется особый суффикс, и всё в том же духе. Однако вскоре Пятницкий понял, что его путаные объяснения мало кому интересны. Его либо слушали вполуха из вежливости, либо вовсе пропускали слова мимо ушей. По той же причине Пятницкий давно перестал поправлять тех, кто безбожно коверкал его имя и фамилию. Если Максима ещё большинство было в состоянии выговорить правильно, что Пятницкий превращалось в такой чудовищный набор звуков, что молодой инженер предпочёл, чтобы его называл просто Максом Пьятом. Про отчество же и вовсе решил позабыть – всё равно за пределами Руславии оно не входу.

Так что когда в небольшой записке, переданной уличным мальчишкой, он прочёл Максим Артурович Пятницкий, то был очень сильно удивлён. Настолько сильно, что содержание её понял лишь после того, как перечитал во второй раз. Хотя понимать там было особо и нечего – его вежливо приглашали на встречу в кафе, куда он частенько заглядывал после работы на объекте. В отличие от Руфуса Пьят жил не за стеной, отделявшей строящуюся супер-пушку от остального урба, а в высотном доме в двух шагах от проходной. На первом этаже этого здания расположились несколько забегаловок, куда Пьят заходил вечерами. В последнее же время он облюбовал одну из них из-за смазливой официантки, за которой ухлёстывал напропалую в меру сил и возможностей.

Главной же причиной удивления, заставившего молодого инженера замереть столбом, было даже не то, что кто-то так хорошо знал его привычки, а то, что кто-то мог правильно записать его имя фамилию и отчество, пользуясь розалийским алфавитом, основанным на Старой лингве. Пьят вообще был уверен, никто в урбе, за исключением нескольких человек, никогда не покидавших территорию строительства, не знает его иначе, как Макса Пьята – парня со странным восточным акцентом.

Конечно, по правилам, которые Пьят подписывал, он должен был первым делом отнести записку в службу безопасности объекта, где отправившим её занялись бы со всей серьёзностью. Однако именно правильное написание полного имени-отчества подкупило молодого инженера, а также небольшая приписка внизу, что разговор будет касаться вовсе не сверхпушки, но куда более интересного объекта из прошлого Пьята. Таким объектом могла быть только Фабрика, где Максу довелось немного поработать с такими легендарными личностями как Александр Гранин и Николай Соколов. Кому и для чего понадобились скудные его знания о Фабрике, Пьят даже представить себе не мог.

В общем, молодость, любопытство и свойственный ему бунтарский дух, который, впрочем, обычно не доводил до добра, подтолкнули Пьята к тому, чтобы принять предложение. И следующим вечером молодой инженер сел не за обычный свой столик, а устроился в углу, откуда за ним мало, кто мог наблюдать. Вместо привычного светлого пива, которое тут варили куда хуже, чем на родине Макса или даже в Крайне, но всё же достаточно сносного, Пьят заказал бутылку астрийского лагера. Дозревшее в бочке и разлитое в стеклянную тару, он сильно уступал сваренному в прямо урбе светлому. Но бутылка астрийского лагера на столе, причём обязательно закрытая и без тарелки с закуской, была знаком того, что Пьят готов к разговору.

Ждать автора записки пришлось недолго. Высокий человек с некрасивым, но странно приятным лицом подсел за столик к Пьяту. В одной руке он нёс закрытую бутылку астрийского лагера, в другой же тарелку с сырными и мясными закусками.

– Времени наш разговор много не займёт, конечно, – не утруждая себя приветствием, заявил он, ставя бутылку с тарелкой на столик, – но не на голодный желудок и сухое горло же говорить, верно, Макс?

– Верно, Жосс, – ответил инженер. Память у Пьята была хорошей, и он сразу узнал «кронциркуля», который пришёл в лабораторию к Хосе Карлосу, чтобы забрать оттуда самого Пьята и Руфуса Дюкетта. Конечно, Жосслен Бомон сменил костюм на брюки и кожаную куртку с «молниями», вроде тех, что носят пилоты, однако этого было мало, чтобы Макс не узнал его.

– Браво, – улыбнулся ничуть не сбитый с толку Бомон, салютуя Пьяту открытой бутылкой. – Ты сумел меня поймать, Макс. Раз на память ты не жалуешься, то можешь кое-чем поделиться со мной?

– Чем именно?

– Событиями прошлого, конечно.

– Тебя интересует Фабрика, Жосс?

– Во второй раз этот трюк не сработает, Макс, – вылив пиво в стакан, заявил Бомон. – Это очевидно, что интересовать меня может либо супер-пушка, либо Фабрика.

– Я мало чем могу поделиться, потому что мало знаю. Ни на объекте, ни на Фабрике меня не допускали ни к чему серьёзному. Так, работал, и сейчас работаю, на подхвате у великих.

– Не стоит недооценивать тех, кто на подхвате, они видят куда больше, нежели кажется порой даже им самим.

– Ну, попробуй выведать у меня то, чего я и сам не знаю, – скептически усмехнулся Пьят, глядя как пенится в стакане янтарный лагер.

Бомон усмехнулся в ответ – уж он-то в результате расспросов не сомневался.

Поднимаясь к себе полтора часа спустя, Пьят чувствовал себя выжатым, словно лимон или половая тряпка. Оба сравнения подходили как нельзя лучше. Бомон воспользовался им, вытянув если не абсолютно всё, что знал молодой инженер, то большую часть когда-либо услышанного им краем уха или увиденного краем глаза. Забавные случаи в лабораториях Фабрики, разговоры в «курилке» и столовой, оговорки старших коллег и самих руководителей работ по главным направлениям деятельности заводского комплекса. До встречи с Бомоном Пьят мог бы с чистой совестью поклясться, что ничего не знает о работе Фабрики, но «кронциркуль» словно опытный рыбак закидывал наживку в омут памяти Максима и как только крючок цеплялся за что-нибудь, тут же подсекал и тащил воспоминания. Обронённые фразы и обрывки фраз – всё годилось Бомону. Любопытные взгляды в закрытые лаборатории (удивительно, сколько всего может запомнить человек, прежде чем перед его носом захлопнется дверь). Таинственные намёки, которые делали важничавшие старшие товарищи, с более высоким уровнем допуска. Всю эту информацию Жосс Бомон вытянул из памяти Макса Пьята, для верности делая заметки в небольшом блокноте в кожаной обложке. Там же, на страницах блокнота, Бомон делал небольшие зарисовки коридоров и помещений Фабрики, где работал, жил и отдыхал Пьят. И информацией «кронциркуля» молодой инженер снабдил весьма и весьма интересной, теперь это понимал и сам Максим. Жаль только выручить за неё уже ничего не получится – за то, что он уже услышал, Бомон точно не заплатит, а больше Пьяту предложить было нечего. Откровенно же лгать или пересказывать небылицы, что бродили по Фабрике, Макс опасался – мало что придёт в голову Бомону, когда он проверит его слова и узнает об обмане. Уж в том, что «кронциркуль» человек опасный Пьят ничуть не сомневался.

Тяжко вздохнув, Макс открыл дверь своей квартиры, протопал в спальню и, не раздеваясь, завалился на кровать. Последней его мыслью перед тем, как он уснул было: «А всё же как обидно, что не потребовал денег…».